Vendido

Мой Бусти, где главы и новые работы выходят раньше: https://boosty.to/liyamovadin
Мой тг канал: https://t.me/+j7iPmTUzx7dhZmQy

Наварро говорит по телефону, стоя на террасе, и наблюдает за сидящим на лежаке у бассейна Феликсом. В связи с последними новостями от Рамона, Наварро, в первую очередь, нужно укрепить безопасность своих владений, поэтому он лично уточняет, перепроверены ли периметры, менялись ли маршруты патрулей и нет ли «слепых» зон на огромной территории ранчо, простирающейся до самого леса. Наварро просит собеседника пройтись по списку еще раз, отмечает, что ранчо буквально пороховая бочка и к нему нельзя относиться небрежно. Он вынужден всем этим заниматься сам, потому что в вопросах безопасности доверяет только себе, а учитывая, что Феликс теперь отсюда не выезжает, ошибки для мужчины могут обойтись слишком дорого.

Последние недели были тяжелыми, Гильермо чуть не потерял смысл своей жизни, но вот уже несколько дней как Феликс словно вернул прежнего себя. Хотя прежним он никогда не будет, и Наварро достаточно взглянуть в отливающие янтарем глаза, чтобы в этом убедиться. О прошлом Феликс больше не говорит, вопросов не задает, тихо перемалывает в себе страшную правду, а Наварро старается посвящать каждую свободную минуту ему.

Феликс тоже периодически поглядывает на мужчину и размышляет на тему того, почему окружающие не воспринимают всерьез его выбор и продолжают завуалированно считать его не просто ребенком, но и глупцом? В данный момент это особенно рьяно делает Кристофер, который словно только и ищет повод оказаться рядом и из раза в раз повторять то, как губительна их связь с Наварро.

Феликс, будучи начитанным, и сам прекрасно знает, что история человечества полна сюжетов о свете и тьме. Люди веками рассказывали одну и ту же историю про добро и зло, меняя декорации и героев, но Феликса удивляет, почему никто не допускает и мысли, что свет может сам выбрать тьму? И дело вовсе не в том, что Феликс наивен, молод и даже глуп, а в том, что он собственными глазами видит, что чужая сила не всегда разрушает. Гильермо создает барьеры, через которые к Феликсу не заползет ни одно зло, он дает ему опору, заставляет чувствовать себя рядом с ним защищенным, но сколько бы Феликс ни пытался это объяснить — его не понимают. Его продолжают считать идиотом, не способным делать выбор и утверждают, что рано или поздно он обязательно будет растоптан силой, которую выбрал. Но Гильермо с ним никогда и не был охотником или тем самым чудовищем, которым его описывают. Он не нарушал его личное пространство, не давил, не обещал невозможного. Гильермо даже три слова, о которых так долго мечтал Феликс, не говорил, пока полностью их не прочувствовал, хотя, скажи он их раньше, их эффект был бы равен стреле, пущенной в сердце «глупой» добычи. Гильермо просто был рядом, обещал защиту, тепло, громкое и в случае с ним всегда реализуемое «я уничтожу и заново отстрою этот мир ради тебя». Он притянул Феликса своими действиями, как и парень его своей невинностью и светом, потому что рядом с этой чистотой Гильермо забывал, кем стал, вспомнил, что у него все еще есть душа.

Но все же людям проще поверить в историю о жертве, чем в свободу выбора, ведь признать второе, значит, согласиться, что человек сам отвечает за свои чувства, даже если они ведут его к тому, кого мир называет тьмой.

Феликс не считает Наварро злом, пусть в мире Кристоферов и Джорджий он таким и остается. Он видит в Гильермо человека, который слишком многое пережил, рано научился быть сильным и умеет бороться за свое до конца. Ровно так же Феликс не чувствует и себя его добычей. Сейчас он уже убежден, что они с Гильермо на равных, потому что свой выбор он сделал осознанно и без принуждения и знает, что Наварро его волю ломать бы не стал. Феликс окончательно выбрал его, оказавшись в его руках в ту злополучную ночь в ванной, и если Гильермо и тьма, то он его тьма.

— Точно не хочешь поехать со мной? — убрав телефон, идет к щурящемуся из-за солнца парню Гильермо.

Наварро нужно сегодня посетить мероприятие, организованное мэром, и было бы легче, если бы Феликс согласился составить ему компанию. Пусть одна часть мужчины и согласна с тем, что парню намного лучше и признаков приближающейся катастрофы нет, вторая его часть все еще боится оставлять Феликса одного.

— Гильермо, я тебе уже сказал, что больше такое не повторится, — вздыхает Феликс, прекрасно зная, почему он настаивает. — Поверь, если бы я хотел убить себя, я сделал бы это и под твоим контролем. Все, чего я сейчас хочу — это начать настоящую жизнь, без декораций, актеров и без людей, притворяющихся моей семьей или друзьями.

— Я хочу в это верить, — опускается на лежак рядом мужчина и, нагнувшись, легонько целует его в выглядывающее из-под шортов колено. — Но я все еще беспокоюсь, ведь...

— Ты их видел? — перебивает его Феликс, и Гильермо сразу понимает, о ком он.

— Не стоит пока о них думать.

— Говори, я не буду вечность прятаться в своей раковине, — с вызовом смотрит на него Феликс, а Наварро, который искренне восхищен его смелостью, думает о том, как же сильно он вырос.

— Они сбежали в ту же ночь, но твоя сестра осталась. Я уже знаю их координаты, одно твое слово, Белла, и я сотру их с лица земли, — твердо говорит мужчина, не скрывает больше, на что именно он способен. Скрывать и смысла нет. После падения «купола», Феликс уже оценил масштаб его власти, пусть теперь примет, что вся она подчиняется и ему.

— Нет, — откидывается назад Феликс, теребит подол своей футболки. — Смерть для них избавление, Гильермо, — взгляд парня задерживается на чужих глазах, подтверждает, что они теперь могут говорить открыто. — Почти двадцать лет эти люди измывались надо мной, пользовались, кормили фальшивой любовью, и я не хочу, чтобы они так легко заплатили за мою боль. Моя мама, — он осекается, делает несколько рваных вдохов, — Джорджиа издевалась не над взрослым парнем, а над ребенком, который сам бы не смог за себя постоять. За такое нельзя дарить избавление. Она одержима деньгами, красивыми вещами, процедурами красоты, без которых жить не может. Она продавала меня ради безбедной жизни, а он, он... — челюсть парня дрожит, и Гильермо сжимает его ладонь, словно напоминая, что их здесь нет, но он рядом.

— Он от нее не отставал, — выравнивает дыхание Феликс. — Поэтому я хочу, чтобы они жили, но мечтали о смерти. Я хочу, чтобы они бедствовали, не могли позволить себе даже базовых вещей и или чтобы мыли общественные туалеты, или подохли в каких-нибудь трущобах от голода. Я хочу знать, что эти монстры копаются в дерьме, чтобы заработать на кукурузную лепешку. Что вся их роскошная прошлая жизнь, которую они построили, продавая меня, с каждым днем все больше стирается из их памяти, а в какой-то момент начнет им казаться выдумкой, как мне кажется сейчас и мое прошлое. Они должны прожить это, а не умереть, легко избавившись от всей боли, которую подарили мне.

— Я бы выбрал им смерть, — кривит губы Наварро. — Я даже выбрал ее тогда в ресторане, но потом я пообещал себе, что в этом вопросе я выполню только твой приказ. Поэтому, Белла, будет сделано.

— Ты сможешь? — поднимает на него глаза Феликс. — Сможешь устроить так, чтобы все двери перед ними закрывались, и они сполна распробовали вкус нищеты?

— Я могу все.

— Хорошо, — улыбается ему Феликс и замечает идущего к ним охранника. Мужчина останавливается в стороне и, стоит Гильермо подойти к нему, что-то ему тихо докладывает и кивает в сторону главного двора. Феликс видит, как любимый мрачнеет, и, поднявшись с лежака, тоже подходит к нему.

— Кто пришел? — обеспокоенно спрашивает Феликс, как только охранник уходит.

— Твоя сестра. Снова, — нехотя отвечает Гильермо, который уже один раз приказал выпроводить Алисию за порог. — Ее не пропустят, не беспокойся.

— Я против, — выпаливает Феликс, — я хочу с ней поговорить.

— Белла, ты еще не восстановился, ты уверен...

— Я сказал, что хочу с ней поговорить, — повторяет парень, хотя самого пытает резко поднявшаяся в нем тревожность. Он не видел Алисию с той ночи и, пусть старается звучать твердым для Наварро, не уверен, что сможет спокойно перенести эту встречу. В то же время, Феликс больше не мальчик, все проблемы которого должен решать за него Гильермо, и, раз он решил начать новую жизнь, он должен сперва попрощаться с прошлым. Сам.

— Прошу, ни о чем не беспокойся, езжай к мэру, а я с ней поговорю, — берет за руку мужчину Феликс. — Алисия тоже лгала мне, но я не могу найти в себе к ней той ненависти, которую испытываю к родившим нас монстрам. К ней я испытываю только разочарование.

— Она чуть тебя не убила, — с плохо скрываемой злостью в голосе говорит Гильермо.

— Я знаю, но ее не трогай, — утыкается лбом в его грудь парень. — Ради меня, Гильермо. Пусть как хочет живет, она не причинит мне вреда, а я не хочу причинять его ей.

— Как скажешь, хотя я и недоволен твоим решением, — нехотя кивает Наварро. — Я быстро вернусь, но, если что, сразу звони мне. А пока вся моя охрана рядом с тобой, и они выполнят любой твой приказ.

— Хорошо, — улыбается ему Феликс и, оставив легкий поцелуй на его губах, идет в дом.

Алисия стоит посередине гостиной и нервно оглядывается по сторонам. Заметив брата, она сразу идет к нему, но замирает, заметив, как он инстинктивно двигается назад.

— Мой Ликси-Пикси, — голос девушки дрожит. — Спасибо, что согласился выйти. Я бы приходила каждый день, даже если бы они меня волокли...

— Зачем? — прислоняется к колонне парень, бесцветным взглядом скользит по ней. Феликс привык, что сестра без макияжа даже во двор не выходила, а сейчас смотрит на ее чистое лицо и думает о том, что начал забывать ее черты, точнее, то, что от них осталось после многочисленных операций и уколов.

— Затем, что сожалею, — опускает глаза Алисия, нервно теребит ручку сумки. — Каждый день все эти годы я сгорала от ненависти к себе, Ликси, но уже это не важно, ведь больно я тебе все равно сделала.

— Точнее, чуть не убила, — нервно усмехается парень, а Алисия делает еще два несмелых шага к нему. — Почему не сбежала с ними? Ты ведь мечтала уехать отсюда, а тут выпал такой шанс.

— Потому что не могу не видеть тебя, — тихо всхлипывает девушка. — Видимо, кроме того, что быть рядом с тобой, я больше ни на что в этой жизни не способна. Пусть и не буквально, ведь я не идиотка и понимаю, что ты меня к себе уже не подпустишь. Если бы я могла вернуться в прошлое, я бы сделала все, чтобы забрать тебя. Мы бы с тобой сбежали далеко-далеко и... — Алисия осекается, заметив полосы на его запястье, а Феликс сразу заводит руку назад.

— Нет, Ликси, ты не мог! — забыв обо всем, бросается к нему девушка и хватает его за руку. Феликс, которому отчего-то вдруг стыдно, не дергается. — Мы не стоим того, чтобы ты хотел умереть, мы не стоим даже твоей слезинки, мой любимый Ликси-Пикси, — зажимает его в объятиях изо всех сил, что Феликс аж задыхается.

— Прости, — мямлит Алисия, сделав шаг назад. — Он плохой человек, Ликси, я его боюсь и ненавижу, но он тебя оберегал. Я не знаю, что у тебя к нему сейчас, но эти шрамы на запястье у тебя были бы еще в двенадцать, если бы не он. Тогда, я боюсь, они были бы с летальным исходом.

— Я это знаю, — прикрывает веки Феликс. — Он и не пытается казаться хорошим, но, поверь, мне плевать, потому что в конце дня оказалось, что он единственный, кто искренне меня любил и защищал.

— Ты должен жить, Ликси, радоваться, строить свое будущее таким, как хочешь сам, — мягко говорит девушка. — Только не умирай, мое солнышко, потому что этого я боялась больше всего. Я боялась, что, когда ты узнаешь, ты не переживешь, а в итоге оказалась той, кто первой и сломалась. Мне так жаль, что я все на тебя вылила, но это сжирало меня изнутри, убивало, не давало мне дышать, — тараторит без остановки, словно боится, что ее перебьют и не дадут высказаться. Впервые в жизни между ними нет тайн и не нужно впадать из агрессии в терпимость из-за невозможности рассказать правду.

— Я ненавидела себя каждый день. Ты можешь не верить, но ты должен знать, что моя ненависть достигла таких масштабов, что я не могла смотреть на себя в зеркало, — продолжает Алисия. — Мне казалось, что если я задержу взгляд хоть на секунду, то увижу там убийцу и трусиху. Я боялась, что правда убьет тебя, и я была права. Поэтому прошу, не наноси себе вреда. Ты не обязан сейчас быть сильным, всему улыбаться, уметь контролировать свои эмоции. Но ты обязан жить. Хотя бы назло, Ликси, хотя бы из упрямства, ведь твоя жизнь — только твоя, и они не имеют права отнять у тебя и ее.

— Я не смогу простить тебя, Алисия, — поднимает на нее блестящие глаза парень и трет тыльной стороной ладони нос. — Это будет лицемерием, если скажу, что я постараюсь. Нет. Но я хочу, чтобы у тебя все было в порядке. Хочу, чтобы ты больше не страдала из-за случившегося. А это уже правда.

— Я понимаю, — разбито улыбается Алисия. — Я и не искала встречи с тобой из-за жажды прощения. Ты не забудешь произошедшее, но ты еще будешь смеяться, Ликси-Пикси, потому что научишься жить с этим. И если когда-нибудь ты вдруг снова подумаешь, что смерть — это выход, то знай, что два человека в этом городе не смогут без тебя.

— Умирать я точно не планирую, — улыбается Феликс.

— Это правильно, — кивает девушка. — И еще, Ян приходил, он раскаивается, просил передать...

— Нет, я о нем и слышать не хочу! — отрезает Феликс. — Я и тебя бы не принял, но ты открыла мне глаза, ты была той, кто, пусть и таким чудовищным методом, но пытался за меня бороться. Он брал деньги, чтобы дружить со мной. Я такого не прощу.

— И я тебя не осуждаю, — тихо говорит сестра.

***

— Ешь яичницу, если хочешь такие же банки, — напрягает бицепс Кастильо, а Ксандр, обхватив его обеими руками, зависает в воздухе. Мария, наблюдающая за ними, заливается смехом, и Кастильо обещает и ее «покатать».

— Вы зубы почистили? — спрашивает детей прошедшая на кухню Кассандра, и оба кивают. — Быстрее тогда доедайте, я вас отведу, потом на рынок надо, пока все лучшее не разобрали, — собирает ланч-бокс для старшего женщина.

— Я сам их отвезу, а ты вместо рынка лучше сходи в торговый центр, одежду себе купи, — посадив Марию на стул, обращается к женщине Кастильо. — Я снова не смогу угадать, какого цвета это платье было при покупке.

— Зато мозг напрягаешь, тебе это полезно, — хмыкает Кассандра, нарезая яблоко в пакет.

— Я серьезно, я деньги даю, сходи уже, побалуй себя, — не отступает мужчина. — Ты могла бы выглядеть сногсшибательно, но не вылезаешь из этих выцветших и прожженных хлоркой платьев.

— А ты мог бы быть приятным, — спокойно отвечает привыкшая к его хамству Кассандра. — Но выбираешь быть Кастильо.

— Зато я красавчик, — снова напрягает бицепсы мужчина, и Кассандра не может скрыть улыбку. — Сам тебе все куплю, потом не ной, что у меня вкус не тот, — притянув ее к себе, целует в висок, а женщина сразу заливается краской.

Кассандра никогда не приводила мужчин в дом с детьми и все никак не привыкнет, что у нее в «крепости» теперь, как у себя, разгуливает этот хамоватый наркобарон. Хотя стоит признать, что одно его присутствие и громкий хохот делают этот дом по-настоящему уютным. Дети быстро привязались к Кастильо, и все время переживающая, что, уходя, он разобьет не только ее сердце, но и их, Кассандра теперь разрешает себе мечтать, что он все же не уйдет. А если это и случится, Кассандра сохранит тепло его присутствия в своем сердце и все равно будет благодарна за эти месяцы счастья.

— Вечером сладости не приноси, — вручив сыну рюкзак, обращается к мужчине Кассандра. — Они доедать не успевают, а еще без зубов останутся.

— Да, госпожа, как скажете, — улыбается Кастильо и отвлекается на входящий звонок от брата. Он пару секунд слушает собеседника, а потом, сказав «буду», убирает телефон.

— Я сама их отвезу, ты езжай по делам, — не дав ему открыть рот, предлагает Кассандра.

— Нет, мне по пути, так что и в школу, и в садик заеду, — тянется за кожанкой Кастильо. — А ты с парнями на рынок поедешь, потом они все и дотащат.

— Да я сама могу...

— Моя женщина тяжести таскать не будет, — неумолим Кастильо. — Ну что, детвора, бегом в машину. Чего завис? — смотрит он на Ксандра, который не торопится за сестрой.

— А ты в класс зайдешь? — несмело спрашивает его мальчуган.

— Зачем? — хмурится Кастильо. — Тебя что, одноклассники обижают?

— Да. Они не верят, что у меня папа есть...

— Ксандр! — восклицает Кассандра, которой почему-то ужасно стыдно из-за его слов. Кастильо на такое не подписывался и, скорее всего, или разозлится, или испугается ответственности, о которой не просил. Они только сблизились, а теперь он решит, что она ребенка подговаривает, пытается его к ним привязать.

— Почему не сказал мне сразу? — отвлекает ее от мыслей спокойный голос обращающегося к мальчику мужчины.

— Ты ему не отец, а с детьми в школе я потом разберусь, — торопливо хватает за руку сына Кассандра, лишь бы выйти из этой кухни, закончить разговор, который будет стоить ей потери только обретенного счастья.

— Он считает, что я его отец, — осторожно забирает у нее руку мальчика Кастильо. — Я зайду с тобой в школу, мой брат подождет.

— Ты не должен, — тихо говорит женщина.

— Я знаю, но я сам хочу, я в эту школу состояние отстегнул, и пусть попробуют еще раз мелкого обидеть, — твердо объявляет Кастильо и вместе с мальчиком идет на выход. Кассандра, чье сердце колотится в груди, прислоняется к столу и залпом допивает оставшийся после Марии сок. Неловкая получилась ситуация, но Кастильо удивил. Снова. Возможно, пора ей уже перестать недооценивать его.

***

Кастильо спускается по узкой бетонной лестнице, ведущей на еще один уровень ниже, под бывшей винодельней, и ежится из-за холода. Асфальт Картахены трескается под палящим солнцем, а здесь сыро и зябко. Кастильо оставил Ксандра в школе, точнее, лично усадил его за парту в классе, нарочно пару минут еще рядом постоял, смутил учительницу своим присутствием и, убедившись, что получил внимание от всех одноклассников мелкого, уехал. Кастильо потратил время, но ни о чем не жалеет, потому что, пусть прошел час с его визита в школу, сердце мужчины все еще греет полный благодарности и любви взгляд Ксандра. Радость ребенка, оказывается, стоит всего, и Кастильо уже знает, что готов на многое, лишь бы эти глаза так же светились. А пока он толкает тяжелую металлическую дверь у подножия лестницы и оказывается в помещении, разбитом на секции арками. По стенам тянутся хаотично закрепленные кабели, лампы висят низко, и мужчине нужно пару секунд, чтобы глаза привыкли к расползающемуся пятнами свету. Работа внизу идет всем ходом. За каждым из многочисленных металлических столов, затянутых пленками, стоят люди в одинаковых масках и перчатках. Они взвешивают порошок, расфасовывают по пакетам, которые после вакуума отправляют в коробки. Кастильо двигается дальше, вглубь помещения, и никто ему ничего не говорит. На него даже не смотрят. Любой интерес тут может стоить слишком многого, и лучше сделать свою работу, забрать деньги и остаться незамеченным. В глубине помещения, под самой дальней аркой, стоит старый железный стол, с вмятиной посередине, и Кастильо усмехается, вспомнив, как эту вмятину там оставил брат головой одной «крысы».

Сам Венсан сидит, развалившись на стуле, и, закинув ноги прямо на стол, вертит меж пальцев нож-бабочку. Справа от него у стены стоит Чапо и доедает буррито.

— Как ты можешь здесь жрать, тут воняет химией на километр, — морщится Кастильо, наблюдая за мужчиной, стремительно уничтожающим буррито.

— Голод ждать не будет, — утирает ладонью рот Чапо и косится на Венсана. — Большой босс не в настроении.

— Я это понял, — зевает Кастильо из-за нехватки воздуха в помещении. — Отец, че за кипиш? — переводит внимание на брата.

— Гринго к нам сунулись, проблем подкидывают, — чешет острием ножа бровь Венсан. — Они не будут ломиться в дверь, но будут искать щели, давить на слабых, покупать недовольных, обещать защиту тем, кто боится сесть первым. Все, казалось бы, по классике, но в этот раз они пригнали целую армию, а значит, мы должны сделать все, чтобы обезопасить себя.

— Че надо — все сделаю, — кивает Кастильо.

— В Доминион начинается период повышенного внимания к людям, — спокойно продолжает Венсан. — Хочу, чтобы ты лично это контролировал. Никаких «этот на крови клялся, мать того я трахал и мы семья, другой с нами десять лет». Проверять всех.

Нож снова танцует меж пальцев, и Венсан ловко его закрывает.

— Американцы будут лезть в каждую дыру, поэтому, если крыса у нас уже есть — она скоро активизируется. Если ее нет — они попытаются ее взрастить. Поэтому я тебя и вызвал, родной. Ты ебанутый, на слово не веришь, жалости не испытываешь. Оторви языки всем потенциальным болтунам, пока не успели нам навредить. Главное, действуй тихо, внимание сейчас категорически запрещено.

— Сейчас же займусь, все сделаю, — без сомнений объявляет Кастильо. — Хотя, отец, главная крыса щекастая твою постель греет.

— Уебу! — рычит Венсан, а Чапо перестает жевать.

— Когда-то он только меня так защищал, — шутливо жалуется помощнику брата Кастильо и инстинктивно делает шаг назад, потому что Венсан, поднявшись с места, идет к нему.

— Сюда иди, качок-переросток! — обхватывает ладонями его голову старший и бьется лбом о его лоб. — Кончай его оскорблять и пойми уже, моего огромного сердца на вас обоих хватит! Я люблю тебя, Бинни, — треплет его по щеке, а Кастильо изображает недовольство.

— Не по-мужски это, при работниках про любовь говорить, — бурчит младший. — Хотя ебать другого мужика тоже, но кто тебя остановит.

— Сука! — легонько бьет его в солнечное сплетение Венсан, Чапо заливается смехом и сразу же заходится кашлем, поймав холодный взгляд босса.

— Я подавился, — виновато бурчит мужчина.

— Кабан ты мой, — целует в лоб Кастильо Венсан и возвращается на свое место. — Пока будешь отсиживаться в лесу, поэтому, как в городе дела заканчиваешь, езжай туда.

— Но Кассандра...

— Тащи и ее туда, в центре нам пока делать нечего.

— Нет, не хочу ее вмешивать, там дети, — не согласен с ним Кастильо. — Просто сокращу пока свои визиты, чтобы не рисковать ими.

— Не по-мужски это, про любовь, — возвращает ему его же слова ухмыляющийся Венсан.

***

— Что ты сегодня делал? — Гильермо снимает пиджак и, нагнувшись, легонько целует Феликса в губы. Парень сразу убирает планшет и углубляет поцелуй.

— Будто ты не знаешь. Твои ходят за мной хвостом, — усмехается Феликс в поцелуй.

— Как прошел разговор с сестрой? — Наварро, отстранившись, начинает расстегивать рубашку.

— Она решила остаться в Картахене, — наблюдает за тем, как он раздевается, Феликс. — Но общаться у нас не выйдет, я не могу. Может, со временем все и уляжется, но сейчас я испытываю к ней смешанные чувства. Я ее не ненавижу, но видеть не хочу, потому что у нее глаза Джорджии. Мне тяжело.

— Это нормальная реакция после всего, что случилось, поэтому пусть живет, где хочет и как хочет, но к тебе не подходит, — сбрасывает рубашку на спинку кресла Гильермо и расстегивает ремень. — У меня кое-какие проблемы с американцами, а потом мы с тобой поедем в Австралию. Дом уже нашли, и я уверен, тебе он понравится.

— Я не вернусь на работу? — хмурится Феликс.

— А ты хочешь? — замирает Гильермо.

— Нет, как вспомню, что это тоже ты подстроил, желание отпадает, — бурчит парень.

— Я понимаю, — подходит к кровати мужчина. — Ты можешь никогда не работать, а захочешь, найдешь ее сам.

— Я тебя не осуждаю, Гильермо, но это не значит, что все твои поступки я оправдываю, — тихо говорит Феликс. — Я знаю, что ты мне лгал, перебарщивал с контролем, но в то же время я понимаю, что все это было сделано мне во благо. Ты не вредил мне. Ты такой же, как и я, но ты вырос, ты стал сильным, так и меня научи, — подползает к нему парень и, встав на колени на кровати, обвивает руками его шею. — Я хочу быть, как ты.

— Ты и так сильный, Белла, — поглаживает большим пальцем его веснушки Наварро.

— Разве? Мне не приходилось им быть, потому что был ты, — прикусывает губу Феликс. — Я бы умер в том ресторане, в ванной, в Бразилии, если бы не ты. Ты всегда меня спасал и продолжаешь это делать.

— Я люблю тебя, у меня выбора нет, — прижимает его к себе Гильермо.

— И ты был прав, слова ничего не значат, — утыкается лицом в его грудь парень. — Стоит мне выключить звук, я вижу твое «люблю» в каждом действии, что ты совершил. Но научи и меня. Я хочу уметь справляться со всем сам.

— Ты себя недооцениваешь, ведь одно то, что ты все еще здесь — это достижение, которым способен похвастаться не каждый, Белла. Не забывай, насколько ты сильный и насколько я тобой восхищаюсь.

Гильермо уходит в душ, а Феликс, первый порыв которого сорваться за ним, передумывает и, так его и не дождавшись, засыпает.

Феликс просыпается среди ночи, чувствует руки Гильермо вокруг своей талии и тихо, чтобы не разбудить мужчину, поворачивается к нему лицом. Гильермо спит, а Феликс, у которого уже сна ни в одном глазу, разглядывает лицо любимого. Взгляд скользит от его полных губ к четкой линии челюсти, поднимается к скулам и замирает на родинке под глазом. Если бы Гильермо только знал, как сильно Феликс любит эту родинку. Крошечное пятнышко, которое еле заметно, делает идеально вылепленное суровое лицо мужчины трогательным и живым. Привыкший быть всегда настороже Гильермо только во сне выглядит таким умиротворенным, и Феликс при возможности старается не упускать эти моменты. В полумраке их спальни лицо Наварро кажется безмятежным, и Феликс улыбается мысли, что таким его не видит никто, кроме него. Для остальной Картахены — этот мужчина ее хозяин. Он тот, кто берет свое, чего бы это ни стоило, не признает границ и подчиняет себе даже написанные кровью законы. Жесткий, непробиваемый, опасный Гильермо Наварро, который еще год назад вызывал в Феликсе внутренний трепет, граничащий со страхом, ведь казалось, такую мощь ему никогда не потянуть. Но Феликс ошибался. Этот мужчина, прямо сейчас сквозь сон крепко прижимающий его к себе, как сокровище, тот, кто все эти годы, а особенно в последние дни, не отходил от него ни на шаг. Он следил за каждым его вздохом, движением, падениями и взлетами, делал все, чтобы Феликс быстрее справился с болью, не возвращался к мыслям ускорить свой конец. И Феликс ясно понимает, что его любовь к нему уже не умещается в нем. Наварро построил для него безопасный мир, разукрасил его в яркие цвета, заменил камни, по которым ходил Феликс, на цветы и не заметил, как сам стал для него всем его миром. Если Гильермо с ним, то ничего не страшно. Это удивительное чувство абсолютной безопасности в чужих руках — будоражит Феликса. Он осторожно, все еще не желая будить вымотанного мужчину, касается губами его подбородка, потом скул и опускается к обнаженному плечу. Он раз за разом оставляет на нем невесомые поцелуи и чувствует, как ладонь на его животе теперь его поглаживает.

— Все хорошо? — севшим после сна голосом спрашивает Наварро, а Феликс, улыбнувшись, взбирается на него.

— Белла, — дождавшись, что парень удобно на нем устроится, аккуратно убирает с его лица волосы Наварро.

— Я скучаю по тебе, Гильермо, — тихо говорит Феликс, а потом, опираясь о свои колени, стаскивает с себя белье и бросает его на пол. Наварро пару секунд смотрит в его глаза, словно хочет найти подтверждение слов и в них, и находит.

— Я тоже, мой ангел, — улыбается мужчина и, притянув парня к себе, мягко касается его губ. Тяжесть последних дней и мысли о пока все еще пугающем будущем моментально теряют свой вес и смысл. Один долгий глубокий поцелуй спустя столько времени, и Феликсу кажется, что его заржавевшее без ласки сердце снова заходится. Гильермо целует его нежно, языком раскрывает чужие губы, вбирает в себя его дыхание, жар, а потом, аккуратно развернувшись, вжимает его в постель. Этой ночью нет спешки, грубости и неконтролируемой жажды, с которой они оба обычно срывались друг к другу. Голод все тот же, он на месте, но они смакуют каждое прикосновение, растягивают каждый поцелуй. Наварро касается Феликса так, будто заново учится прикасаться, обследует каждый сантиметр любимого тела, бережно ласкает, а не врывается в него, как обычно, не забирает то, что, он убежден, его по праву. Сегодня Феликс этого и не просит. Он разводит колени, раскрывается для своего мужчины и, подаваясь бедрами вперед, руками держится за его плечи. Они подстраиваются друг под друга, ловят ритм и в центре шатающейся перед глазами комнаты и висящего на грани разрушения мира выбирают слиться в одно. Феликс полностью отпускает себя, позволяет себе раствориться в прикосновениях, которые его не ранят. В руках, которые не ведут к пропасти и уж точно в нее не толкнут. Он отдается близости, за которую ему платить не придется, и, выстанывая имя любимого, вжимается в него, и в этот момент они будто перестают быть двумя отдельными людьми. Хотя, наверное, так всегда и было, но, чтобы признать и принять это, они оба прошли долгий путь. Сейчас, держа его в объятиях, после каждого толчка слыша из его сладких губ свое имя, Гильермо снова убеждается, что это того стоило. Все риски, ресурсы, опасность, которая ожидала его при любом неверном шаге, стоили того, чтобы этот мальчик жил, не боялся и даже делился с ним своим теплом. Его одуванчик со звездами под глазами, половинка его души и его совесть. Его сердце, которое, казалось, вырвали еще в юности, прямо сейчас раздувающееся в груди. Феликс — не просто носит имя, означающее счастье, он и есть счастье Гильермо Наварро, единственное сокровище, которое подарила ему судьба, потому что все, что он отвоевал себе сам, теряет свою цену рядом с ангелом. Не верящий в высшие силы и молитвы Гильермо нашел свой алтарь для поклонения и готов провести на коленях перед ним всю жизнь.

Феликс привык, что Наварро всегда доминирует в постели, и даже сейчас, балансируя между нежностью и грубостью, он все равно не может до конца контролировать свою жажду, пусть ее цель и довести его до пика. Он крепко держит его в руках, не дает скользить по простыням, отлипать от него, даже воздуху мешать их слиянию. И Феликс чувствует эту силу каждой клеткой организма, прекрасно знает, как легко Наварро может быть грубым, но не становится. Он замедляется, погружается в него, не торопясь, параллельно покрывает поцелуями его веснушки, прислушивается к Феликсу, к его дыханию, к каждому вздоху, к тому, как его тело отвечает. И Феликс ловит себя на мысли, что именно это пугает и волнует его сильнее всего, ведь мужчина, который привык ломать, сейчас созидает. С каждым его поцелуем и прикосновением раны Феликса заживают, кости срастаются, а пережатые из-за постоянного напряжения легкие расправляются. Человек, при виде которого дрожит Картахена, сейчас дрожит сам, пусть и едва заметно, но достаточно, чтобы Феликс это почувствовал. Наварро движется глубже, увереннее, и в каждом его толчке нет нетерпения, только подтверждение, что Феликс принадлежит ему, а он ему. Феликс цепляется за его плечи, чувствует под пальцами напряженные мышцы, эту сдерживаемую мощь, которая контролирует себя ради него, шепчет «люблю» и прикрывает веки, чтобы не показать собирающиеся под ними слезы, потому что в ответ он слышит то же самое.

Они доходят до пика одновременно, Феликс вжимается в него, лбом прислоняется к чужим губам и подрагивает в руках, которые никогда не будут его клеткой. Наварро не отпускает, продолжает вдавливать его в себя, а Феликс медленно засыпает на груди, под которой бьется весь его смысл.

***

Утро встречает Наварро солнечными лучами, бьющимися в окно, на котором он ночью забыл опустить шторы, и поцелуями от Феликса.

— И родинку под глазом, — касается и ее губами Феликс.

— Я проспал, — трет глаза Гильермо и сразу тянется к телефону на тумбе. — Девять утра, я никогда не просыпаюсь так поздно, — присев на кровати, ерошит свои волосы мужчина, а потом сразу же поднимается на ноги.

— Не ворчи, мы не спали почти, — притянув колени к груди, опирается о них подбородком Феликс.

— Я в душ и в холдинг, вечером заберу тебя поужинать, — идет к окну Гильермо и немного опускает шторы.

Пока Наварро купается, Феликс, потянувшись, снова падает на кровать и, прижав к себе подушку, дремлет. Наварро выходит из ванной спустя двадцать минут, на ходу наносит на лицо лосьон после бритья и сразу идет в гардеробную.

— Я не хочу идти на ужин, — кричит из спальни Феликс и через минуту оттуда выходит полностью одетый и недоумевающий Гильермо.

— Я подумал, что тебе надо бы почаще выходить, затворничество не помогает, — отбросив пиджак в сторону, подходит к кровати Наварро.

— Я знаю, что ты делаешь это для меня, но поужинаем мы дома, — подползает к нему Феликс. — Давай закажем бургеров, я заставлю тебя смотреть со мной «Извне», а то мне одному страшно. Ну, пожалуйста, — дует губы парень.

— Зачем ты смотришь страшные фильмы? Смотри что-нибудь веселое, — качает головой Гильермо. — Но хорошо, я приеду, закажем что хочешь.

— Ну, это мистический и даже интересный сериал, просто первая серия меня напугала, там людей едят, — морщится Феликс.

— Хорошо, я посмотрю с тобой этих каннибалов, а ты взамен сходишь со мной на «Макбета». В театр, — щурится Наварро.

— Легко, я люблю Шекспира, — хмыкает Феликс.

— Вот и договорились, — улыбается ему не скрывающий радости, что он согласен выйти наружу, мужчина и застегивает на запястье часы.

— Гильермо, не знаю, говорил ли я тебе, но твой купол — это не люди, которые выполняли твой приказ, и не деньги, — внезапно говорит Феликс и привлекает его внимание. — Купол — твоя любовь, и именно из-за нее я столько лет и жил в безопасности. Ты подарил мне детство. Я хочу, чтобы ты это знал, потому что ты никогда не признаешься, но я вижу, как тебя грызет случившееся.

— Белла, это я должен тебя успокаивать, а не ты меня, — подхватив парня под ягодицами, заставляет его обвить свой торс ногами Наварро.

— Я еще не все сказал, — крепко держится за его плечи Феликс. — Я не хочу больше быть Лимом, иметь к ним хоть какое-то отношение. Меня передергивает от одной мысли, чью фамилию я ношу.

— Хочешь ее сменить? — выгибает бровь мужчина.

— Хочу быть Наварро, — выпаливает Феликс и внимательно смотрит в чужие глаза.

— Белла, — выдыхает явно не ожидающий этого мужчина.

— Ты передумал? — хмурится Феликс. — Ты же сам мне кольцо подарил и предложение сделал.

— Нет, конечно же, нет, — прижимает его к себе Гильермо. — Я счастлив, что это ты не передумал, но я не могу подарить тебе свадьбу, которую ты заслуживаешь, потому что все внимание страны сразу будет на тебе, ты потеряешь покой и станешь мишенью для журналистов, а я потеряю избирателей. Сейчас не могу, надо решить вопрос с американцами, тебе прийти в себя, но после...

— Дослушай, — перебивает его Феликс. — Не хочу я свадьбы и публичности. Я хочу только тебя, а ты там будешь. Просто позови, кого надо, и мы распишемся. Пожалуйста, сделай меня Феликсом Наварро, меня физически трясет от Лима.

— Простая церемония для моего сокровища, — мрачнеет Гильермо.

— На днях же, — Феликс неумолим.

Наварро опускает его на кровать и, сам присев рядом, задумывается. Он счастлив новости, более того, он правда боялся, что после случившегося Феликс на брак не согласится, но Гильермо очень хотел устроить красивую и роскошную свадьбу. Такую, какую заслуживает его Белла. Его мальчик слишком прекрасен, чтобы его любовь прятали, поэтому в представлении Наварро все для Феликса должно быть без какой-либо экономии. Все, что он заработал, построил, достиг — не имеет смысла, если это нельзя подарить Феликсу. И именно поэтому желание парня тихо расписаться — его задевает. Наварро кажется несправедливым, что тот, ради кого он готов был вывернуть мир наизнанку, выбирает скромность. Но при этом он понимает, что Феликсу это нужно из-за прошлого, которое все еще смотрит на него с паспорта, и уступает. Наверное, это тоже любовь, когда вместо того, чтобы навязывать «лучшее», человек готов принять чужое «достаточно».

— Хорошо, ты станешь Феликсом Наварро, — притянув парня к себе, целует его в скулу Гильермо. — Мы пригласим нотариуса сюда, двоих свидетелей и подпишем акт. Юридически это будет полноценный брак, а потом, когда я все решу, я подарю тебе такую роскошную свадьбу, аналогов которой не будет.

— Мне не нужен праздник, Гильермо, мне нужен ты, — утыкается носом в его плечо Феликс, рассеивает все сомнения Наварро. — Кстати, тебе, пока ты был в душе, без остановки звонил неизвестный номер, — отрывается от него парень.

— Да, я потом с ним поговорю.

— А кто это? — щурится Феликс.

— Не ревнуй, это мой старый друг, — щелкает его по носу мужчина.

— Прям друг? Тогда почему он не знает о твоем правиле не звонить тебе подряд, а ждать, что ты перезвонишь? — хмыкает Феликс.

— Он особенный друг, — усмехается Гильермо. — Никогда не слушается. Но ты не переживай, я приглашу его на нашу свадьбу, у меня ближе него никого нет, и вы как раз познакомитесь.

— И почему я только сейчас узнаю о человеке, который настолько тебе близок, — обижается Феликс. — Кстати, насколько?

— Потому что о нем лучше вообще никому не знать, Белла, — строго говорит мужчина. — Но я сказал, что познакомлю вас, значит, так и будет. У нас с ним было прошлое, лгать тебе я не буду. Но он больше как моя семья, наверное. Это сложно объяснить.

— Тогда я определенно хочу с ним познакомиться, — проглатывает свою ревность Феликс. — Я тут подумал, обидно, но мне даже приглашать некого на церемонию. Совсем.

— Мне жаль, Белла.

— Ну и не важно, главное, там будешь ты.

***

— Я все еще зол на тебя, — Джи отжимается от пола и фыркает на попытки Венсана привлечь его внимание. — Все еще зол! — отталкивает он мужчину, щекочущего его ребра, и, привалившись спиной к стене, тянется за лежащим на кровати полотенцем.

— Ну, Хомячок, ты с ночи со мной не разговариваешь — я терпел, из кровати вытолкал — я терпел, но уже новый день, и нам надо помириться! У меня синяк на пол-лица, я же не обижаюсь, — подползает к нему Венсан. — Давай помиримся, нельзя долго в ссоре быть, можно импотентом стать.

— Что ты сочиняешь, псих? — не может сдержать смех Джи.

— Да прости ты меня, кончай надувать свои щеки, или мир будет установлен насильственно, — подмигивает ему Лино.

— Ты знаешь, что я легко тебя через плечо перекину, — кривит губы Джи.

— Так докажи! Сделай это в постели! Я уже раздет! — стаскивает с себя футболку Лино.

— Я в душ, — поднимается с места Джи.

— И без меня, — доносится в спину.

— Какая мерзость, — швыряет в Лино полотенце парень.

— Ладно, потом нам надо уезжать. Место необходимо сменить, — уже серьезно говорит Венсан.

— Куда?

— Увидишь, но сюда не вернемся, за животными будут приглядывать.

Джи, чьи мышцы затекли после долгого сидения в автомобиле, потягивается и смотрит по сторонам. Картахена осталась позади еще минут сорок назад, а они все еще двигаются в неизвестном парню направлении, потому что сидящий рядом Венсан отказывается ему говорить. Все, что сказал Лино, пока Джи закидывал в спортивную сумку свои скудные пожитки, что там будет безопасно и им надо переждать бурю. Какую бурю и откуда она надвигается — Лино тоже не сказал.

Зелень вокруг все больше сгущается, воздух становится влажнее, а под колесами вместо асфальта хлюпающая грязь. Автомобили въезжают в лесной массив, где нет никаких указателей или хотя бы признаков жизни. Джи ловит себя на мысли, что, учитывая, сколько они петляли, сам он дорогу сюда найти не сможет. Проехав достаточно глубоко в лес, наконец-то машина замедляется, и перед глазами парня предстают старые потемневшие от времени железные ворота. Каменная ограда, нет охраны на виду, и место легко можно принять за заброшенную ферму или чужую частную землю, куда давно никто не заезжает.

Ворота открываются, машина въезжает внутрь, и первое, что Джи видит — это несколько построек без какого-либо намека на роскошь, утопающих в зелени. Автомобиль двигается дальше, они минуют несколько низких домиков с заколоченными окнами, и чем глубже двигаются, тем больше меняется пейзаж. Теперь Джи видит асфальтированную дорогу, аккуратно вымощенные камнем тротуары и современные корпуса, спрятанные так искусно в тени деревьев, что с воздуха их, вероятно, не видно. Людей вокруг слишком много, а наличие у них оружия и повадки выдают Джи, что это солдаты. Они не суетятся, не смотрят с любопытством на автомобили, потому что знают, кто именно приехал.

Венсан останавливается перед последней постройкой, похожей на низкий дом, и Джи, выйдя за ним, осматривается. Мини-поселение внутри джунглей, странно, что его не обнаружили. Хотя, скорее, игнорировали нарочно. В погрязшей в коррупции Картахене этому удивляться уже смешно.

— Мы столько проезжали мимо, искали и внутри этих зарослей, но этого поселения не было, — делится своими мыслями с Лино Джи.

— Я менял несколько раз, это новое, — закуривает Венсан.

— Зачем ты привез меня сюда? У тебя здесь лаборатория? — обеспокоенно спрашивает Джи.

— Нет, это место сбора моих парней сейчас, если и нападут, тут достаточно техники и людей, чтобы успеть уйти или отразить атаку, — выдыхает дым Лино и, достав из кармана телефон, протягивает парню. — Это твой новый телефон для связи со мной. Только помни, звонки по необходимости и никому лишнему.

— Сразу говорю, с Руи общаться буду, — забирает телефон Джи.

— Как хочешь, но, если что, я его обезглавлю, поэтому взвешивай риски, — хмыкает Венсан. — Тут Кастильо всем управляет. Ты пока будешь здесь жить, в город возвращаться сейчас опасно, мой друг не советует.

— Так кто твой таинственный друг? — спрашивает парень.

— Его зовут зануда, — усмехается Венсан. — Чувствуй себя как дома, мне надо отойти к парням.

Венсан уходит, а Джи в дом не проходит, оставляет сумку в машине и идет на задний двор. Видимо, тут проводит время сам Венсан, потому что на траве стоят плетеные кресла, барная стойка, на которой, помимо бутылок, еще и коробки сигар. Прямо у забора, отделяющего дом от остальных, есть вымощенный камнем пруд. Джи опускается в одно из кресел и мечтательно смотрит на пруд. Вот бы забить на все и окунуться в прохладную воду, но, к сожалению, этот райский уголок находится в центре ада.

— Слушай, сегодня духота страшная, я сделаю нам коктейли, а ты нырни, — отвлекает его от мыслей появившийся на заднем дворе Венсан. — Освежись, это, конечно, не бассейн, но вода чистая.

— Я бы нырнул, но неудобно, тут солдаты ходят, а я плескаюсь, — честно говорит Джи.

— Солдаты в мой личный уголок не сунутся, а если кто и рискнет глянуть на моего Хомячка, пристрелю, — без раздумий объявляет Лино.

— Тебе лишь бы кого-то пристрелить, — вздыхает Джи. — Ладно, я нырну, не могу сопротивляться соблазну, — он стаскивает с себя прилипшую к телу от пота одежду, но белье снимать смущается. Венсан, закатив глаза, отворачивается, и парень, избавившись от боксеров, отдается прохладе воды.

— Думаешь, я спец только по мясу, значит, ты мою Куба Либре не пробовал, — Венсан подбрасывает бутылку рома и, поймав, переворачивает ее в высокий стакан. Потом он выжимает прямо в стакан сок лайма, добавляет колу и лед и идет к пруду.

— Пробуй, — протягивает парню стакан опустившийся на бортик мужчина и с ожиданием смотрит на него.

— Божественно, — сделав пару глотков, прикрывает веки от удовольствия Джи, а на лице Венсана расползается довольная ухмылка.

— Согласен, — похотливо рассматривает его плечи мужчина и, подскочив на ноги, тоже раздевается.

— Нет, не смей, не здесь! — оставив стакан на бортике, отплывает в противоположную сторону Джи, но опустившийся в воду Венсан быстро ловит его и, приподняв, пытается поцеловать.

— Прекрати, мы во дворе, полном людей! — толкает его в грудь Джи.

— Ты громче кричи, и точно кто-то придет, — покрывает поцелуями его плечи Венсан, чьи руки под водой грубо мнут ягодицы парня.

— Нормально общались, пили, но тебе лишь бы...

Поцелуй не дает Джи договорить, но прерывать его он уже и не хочет.

— Я просто все время тебя хочу, убей меня, — опускается к его подбородку Венсан.

— У тебя недотрах, — обвивает ногами его торс Джи.

— Эй, не обижай меня, уплыву в океан, — крепко подхватив его под ягодицами, вжимает в себя мужчина.

Спустя еще пару минут Джи крепко держится руками о бортик и сам двигается на стоящем позади него мужчине. Когда дело касается ласк, то с Венсаном спорить особо не получается. Он словно поцелуями и прикосновениями отключает в Джи любой протест, заставляет его желать то, чему он якобы противился. Доказательство этому приглушенные, чтобы не быть услышанными, стоны, с каждым толчком расплескивающаяся по сторонам вода и руки, поглаживающие живот парня. Джи, который не просто привык, но и полюбил своего рода жадность любимого во всем, в том числе и в сексе, думает о том, что Венсан никогда не отделяет одно удовольствие от другого. Он делает все одинаково с размахом, шумом и полной отдачей. Венсан такой во всем, он живет здесь и сейчас, берет, если хочет, а если любит, то до самого дна. Поэтому для Джи секс с Венсаном — это не просто про нежность и соединение. Это своего рода откровение, когда, оказываясь в его объятиях, Джи чувствует не просто распаляющее желание, но биты своего сердца, бьющиеся в такт с другим, которого прямо сейчас, в этой близости, он касается. Одержимый его лицом Венсан поворачивает его к себе, приподняв, насаживает и, обхватив под ягодицами, сладко и долго целует в губы. Джи обвивает его шею руками, улыбается в поцелуй, а потом при особо глубоком толчке кусает в подбородок.

— Тебе ведь нравится? — жарко шепчет ему в губы Венсан, вскидывая свои бедра.

— Мне нравится, — закатывает глаза Джи, хотя лопатки трутся о грубый камень. Джи не может на этом зациклиться, потому что прямо сейчас его буквально и образно разрывает от размера чужой любви. Он крепче обвивает руками его шею, откидывает голову, обнажая для любимого свое горло, и закатывает глаза, чувствуя, как пульсирует в нем чужой член.

— Секс с тобой, как возвращение с того света, — аккуратно снимает с себя обмякшего парня Венсан, но не отпускает, а прижав к груди, играет с его кудряшками.

— Будто ты оттуда возвращался, — лениво тянет Джи, жалеющий, что они не в постели. Так же, как и секс с ним, Джи любит лежать на груди Венсана. Это осталось еще со времен их первой ночи, когда разбитый, не верящий в будущее парень нашел покой в его руках и на этой груди.

Спустя минут десять одетый Джи сидит в плетеном кресле, а Венсан, с сигарой в зубах, стоит у бара и делает им новые коктейли.

— Если бы не факт, что мы скрываемся где-то в лесу, и не вооруженные до зубов солдаты вокруг, я бы думал, что мы с тобой на свидании, — сушит полотенцем волосы Джи.

— Обещаю, у нас с тобой будет нормальное свидание, и я обязательно буду баловать тебя, Хомячок, — протянув ему стакан, садится рядом Венсан.

— Ты уж постарайся свое обещание сдержать, — улыбается ему Джи.

— На твоем острове, с кокосами и под палящим солнцем, — прислоняется к его коленям Венсан.

***

Феликс давно спит, а Наварро сидит в погруженном в полумрак кабинете и не торопится подниматься в спальню к любимому. Он только закончил переговоры со своими управляющими, массирует затекшую после долгого сидения шею и тянется к стакану с виски на столе. Внешне мужчина выглядит абсолютно умиротворенным, его поза расслаблена, но за внешней тишиной маскируется безостановочно работающий мозг. Его мысли прямо сейчас выстраиваются в строгую последовательность, где каждый факт занимает свое место, из которого уже следуют принимаемые им решения. Наварро не позволяет себе роскоши поддаваться панике, допускать хаотичность и уж тем более делать преждевременные выводы. Для него спешка — это тоже слабость, а она в его системе ценностей недопустима, потому что он не действует из импульса и категорически не верит в случайности. Если что-то происходит, значит, у этого есть причина, а Наварро умеет ждать, наблюдать и просчитывать на несколько шагов вперед. Именно это и делает его опасным, потому что жертва, пока голова не коснется плахи, обычно и не подозревает, что ее столько времени к ней готовили.

У Наварро и при желании нет выбора быть другим, ведь он одновременно думает о будущем картеля, своей позиции в сенате, судьбе огромного холдинга, а значит, ошибки ему непростительны. Особенно в выборе своего окружения. Люди никогда не были для него просто именами, потому что он всегда делит их четко по тому, какую пользу и опасность они могут ему принести. Все для Наварро должно быть под контролем и просчитано, а то, что не вписывается в эту систему, должно быть либо исправлено, либо устранено.

Он допивает виски, переходит от одной мысли к другой и понимает, что все равно возвращается к одному и тому же имени. Видимо, пора четко очертить границу, а не оставлять это на потом, которое может дорого ему обойтись. Кристофер будет думать, что он угрожает, но Наварро прощупает, понаблюдает, поищет ответы не в его словах, а повадках. И найдет. Потому что, когда человек начинает контролировать себя сильнее обычного, значит, он контролирует что-то еще. Наварро уже знает, на что именно направлен весь контроль его помощника.

Кристофер проходит в кабинет спустя десять минут и останавливается у стола. Наварро стоит у окна, его руки сцеплены за спиной, и кажется, что он любуется садом. Кристофер знает, что босс ни на что не смотрит, а размышляет, как и знает, что его вызвали для очередного приказа. Хотя с последним мужчина ошибается.

Наварро медленно оборачивается и пару секунд пристально смотрит на помощника. Кристофер, который за эти годы никак не привыкнет к его тяжелому взгляду, заметно нервничает.

— Я ценю твою эффективность, Кристофер.

И тогда Кристофер окончательно понимает, что этот разговор будет не просто про работу, потому что, прежде чем достать кнут, Наварро всегда протягивает пряник.

— Я доверяю тебе больше, чем кому бы то ни было, — приближается к нему Наварро, а Кристофер так и стоит, вросший в пол.

— Подними голову, — приказывает Гильермо негромко и сразу смотрит ему прямо в глаза. — Ты хороший солдат, Кристофер, именно поэтому я не могу позволить тебе быть глупым мужчиной, — он делает еще полшага, почти не оставляет между ними расстояния.

— Но ты, как и свойственно людям, ошибаешься, воспринимаешь мое доверие как слабость, — продолжает Наварро. — Это не так, потому что слабость ты позволяешь себе сам.

Гильермо поднимает руку, пальцы ложатся на воротник пиджака Кристофера, и он чуть тянет его на себя, заставляет разделять одно дыхание на двоих.

— Смотри на меня, а не на него, — четко выговаривает слова Наварро. — Каждый раз, когда ты позволяешь себе эту слабость, задерживаешь на нем взгляд, вспоминай меня и то, на что я способен ради него.

— Ты угрожаешь мне, Гильермо? — старается звучать ровно Кристофер.

— Я не ревнивый человек, Кристофер, я рационален, — скалится Наварро. — Но даже у рациональности есть границы, и ты подошел к ним слишком близко. Ты смотришь на него так, будто ты забыл, кто ты и где именно стоишь. А тебя ведь сюда поставил я, и я могу тебя отсюда убрать, — склоняет голову чуть в бок, а потом треплет его по щеке, как послушного щенка, и отходит к столу.

Кристофер до скрипящей эмали сжимает зубы, пытается утихомирить поднявшуюся в нем бурю негодования, не идти на открытый конфликт с тем, кто сейчас и правда здесь единственный Бог и Дьявол, и еле с этим справляется. Будь на месте Наварро любой другой, Кристофер бы бросил вызов, пошел бы на бой и, учитывая подскочивший в крови адреналин, победил бы. Но открытая конфронтация с Наварро приведет не просто к бою, в котором будет нелегко победить, ведь и дорогим костюмам не спрятать скрывающуюся под ними силу выросшего на улицах Гильермо. Она также приведет к тому, что голову Кристофера найдут в канавах Картахены, где ее оставит цепной пес босса — Венсан Лино.

— Я не запрещаю тебе чувствовать, — с выворачивающим нутро спокойствием говорит опустившийся в кресло Гильермо. — Но я требую контроля над взглядами, словами, а главное, над твоим желанием, которое не имеет права быть, потому что Феликс — мой. Ты лучше всех знаешь, что я не вижу преград между ним и собой. Поэтому, напоследок, я хочу, чтобы ты понял, если ты еще раз позволишь себе забыться, то мой мальчик останется без своего рыцаря. Или ты думал, я игнорирую твои поползновения к нему, потому что ты хороший работник? — усмехается мужчина. — Незаменимых людей нет, Кристофер, и то, что ты не просто все еще работаешь на меня, но и стоишь здесь на своих двоих — заслуга Феликса. Не забывай об этом. Свободен.

Стоит двери за Кристофером закрыться, как Наварро достает из ящичка в столе телефон и набирает Венсана.

— Я тоже скучаю, — первое, что говорит Лино, сняв трубку.

— Убавь звук музыки, не слышу.

— Говорю, что скучаю! — кричит в трубку Венсан, Наварро отводит ее от уха.

— Что насчет Кристофера? Чапо все проверил?

— Местные власти на него не выходили, но от DEA попытки были. Правда, твой пес всех отвел, сливов не было, — докладывает Венсан. — Все равно он мне не нравится, я понимаю, он ценный кадр, но одно слово, и Чапо ему голову снесет.

— Не сейчас, — отрезает Гильермо. — Я не могу больше лгать Феликсу, и его смерть объяснить тоже не смогу, учитывая, что предательства не было. Вдобавок ко всему, во мне все еще теплится надежда, что столько лет работы у меня не прошли даром, и Кристофер не идиот, он понимает, что если подставит меня, то пострадает Феликс.

— А если он ничему не научился? — в голосе Венсана скользит раздражение. — Если он все же идиот?

— Если он сдаст меня нашим и каким-то чудесным образом они смогут получить что-то, что создаст мне проблемы, то Феликс пойдет как соучастник. Если он сдаст меня американцам и опять же — я сяду, то они с Феликсом церемониться не будут, его будут пытать до смерти в попытках выбить информацию о моих счетах и имуществе. В обоих случаях Феликс пострадает сильнее всего. Я хочу верить, что Кристофер это понимает. Если я все же ошибаюсь и он даст любой повод, пусть Чапо спустит курок.

— Ясно.

Кристофер выходит из особняка и прямо, без колебаний, идет к ступенькам. Он так же невозмутимо двигается к автомобилю, кивает идущему навстречу охраннику и, только сев за руль, понимает, что весь этот путь не дышал. Каждое слово Наварро било метко в цель, оставляло вмятины на, казалось бы, стальной, уплотненной за годы броне, но Кристофер терпел, потому что знает, что лишнее при боссе смертельно. Наварро его унизил, грубо указал на место, но Кристофер не чувствует унижения. Все, что он чувствует — это неистовая злость, которая, не найдя выхода в кабинете, прямо сейчас гнет его кости. Хотя вряд ли она зародилась в нем сегодня. Эта злость утрамбовывалась в Кристофере годами, при каждом приказе, который он не хотел исполнять, но исполнял, при каждом высокомерном взгляде, которыми его щедро одаривал Наварро. Сегодня она всего лишь проснулась, впервые обрела форму, ведь дело уже давно не в Наварро, а в том, кого Кристофер хотел бы защитить от них обоих.

Кристофер сжимает челюсть, и, хотя внутри все кипит, его лицо остается невозмутимым. Этому его тоже научил Наварро — держать под контролем истинные эмоции, если думаешь, что, выйдя, они тебе навредят. А эмоции Кристофера могут даже убить. Наварро не тот человек, с которым он может договориться, и уж точно не тот, кто будет его слушать. Наварро никогда не скрывал, что смотрит на Кристофера, как на человека второго сорта, хотя, что уж лукавить, он смотрит так на всех. Истинное зло, обладающее несметными богатствами и властью и возомнившее себя добром. Так ведь он и спит сладко по ночам, убеждая себя, что, взяв Феликса под защиту, совершил добро. Чего уж таить, Кристофер и сам думал так же еще в начале «купола Вендидо», но чем это все закончилось для Феликса? Какое добро Наварро совершил для мальчика, который в ванной этого же особняка чуть не лишил себя жизни. Наварро, как змей, обвивается вокруг него, вбивает в голову свою правду, а это невинное дитя уже ест с его рук. Но Кристофер не такой наивный, как Феликс, он знает, что делает Наварро, и только он может это зло остановить. Даже если прощения в итоге не получит и сам Кристофер. Феликс думает, что любит Наварро, но это только потому, что ему другого выбора и не давали. Этот слепой котенок, привыкший находиться в тени Наварро, и не подозревает, что его мужчина не видит в людях ничего, кроме полезности. Даже в тех, кого якобы он любит. Феликс — хрупкий, доверчивый и легко попадает под влияние, и Наварро это знает. Как знает и то, что если он завтра пойдет на дно, то утащит за собой и этого ребенка. О какой тогда любви может говорить Наварро, если, зная, что убивает единственного светлого человека в своей жизни, продолжает удерживать его при себе? Любовь — это жертвовать всем, что у тебя есть, даже собственными чувствами, лишь бы обезопасить того, кто тебе дорог. Наварро не знает, что такое любовь, и относится к Феликсу, как к своему очередному активу, а бедный парень настолько истощен и сломлен, что эту разницу в его чувствах не видит. Более того, как оказалось, он еще и согласился ускорить брак с этим чудовищем. Кристофер узнал ужаснувшую его новость от охраны, которой Гильермо поручил пропускать декораторов, и убедился в том, что Феликс не в себе. Другого объяснения мужчина не видит, ведь только человек с пошатнувшейся психикой может согласиться на брак с тем, кто его до этого и довел.

Если Наварро посадят, а это случится совсем скоро, учитывая информацию, льющуюся сейчас по всем каналам, то Феликс, как уже его супруг, обязательно будет проходить по его делу. Кристофер уверен, что суд и всю ту грязь, которая выльется на Феликса после того, как дело Наварро станет публичным — парень не выдержит. Тогда из ванной его уже будут выносить в черном мешке. А если Наварро избежит ареста и все останется, как и сейчас, то Феликс окончательно превратится в его марионетку, лишенную выбора и собственной жизни, и так и погаснет в этих стенах, не дотянув и до тридцати. Кристофер в этом не сомневается, потому что любовь Наварро умеет убивать. Пусть и не буквально. Эта любовь убила Гаэля и десяток других, кого Кристофер лично выводил из спальни своего босса, и видеть в глазах Феликса такую же пустоту, которую он видел у них, он не готов.

Наварро сам твердит, что всегда надо думать на десять шагов вперед. Вот Кристофер и думает. Впервые за долгое время он четко понимает, что должен сделать, чтобы наконец-то получить искупление, сумев спасти хотя бы одну душу. Если в итоге эта душа выберет его, то Кристофер примет это как награду, потому что он готов ради Феликса идти на войну, с которой может не вернуться.

***

— Девять утра, а он уже в эфире, — усмехается про себя Феликс, смотря на экран в большой гостиной, и помешивает свой кофе. Парень только проснулся и, сделав себе кофе, включил телевизор. Гильермо говорил ночью, что у него выступление в Сенате, а потом он хочет провести небольшой брифинг. Феликс нарочно поставил будильник, чтобы не пропустить речь любимого, а сейчас смотрит, как он, не задумываясь, отвечает на вопросы журналистов, и чувствует гордость. Хотя с Гильермо Наварро по-другому не бывает. Журналисты задают вопросы наперебой, явно пытаются сбить сенатора с толку, получить от него хоть что-то, что можно интерпретировать на свой лад и взорвать своими заголовками информационное пространство, но Наварро не оставляет им ни единого шанса. Он отвечает без пауз, взгляд не прячет, а его уверенный спокойный голос не оставляет сомнений, что он четко знает, о чем говорит. Феликса поражает, как тонко Наварро выбирает слова — ни одного лишнего, ни одного такого, которое можно было бы обернуть против него. Феликс не лукавил, когда говорил, что хочет научиться быть, как он, но теперь сомневается, что это не то, с чем рождаются. Но не только ум Гильермо восхищает Феликса, потому что ему еще нравится наблюдать за тем, как уверенно мужчина держится. Его плечи расправлены, подбородок чуть приподнят, взгляд открытый и внимательный. Камера немного отъезжает, и Феликс замечает, как идеально сидит на Наварро костюм, строгие линии которого подчеркивают его атлетическую фигуру. Наварро выглядит так, будто создан для этой трибуны и сотен глаз, но принадлежит он только Феликсу, и парень этой мысли улыбается, ведь этот мужчина выбирает быть близким и открытым именно с ним. Брифинг заканчивается, и, так как остальные выступающие Феликсу неинтересны, он выключает телевизор и идет на кухню, сделать себе завтрак.

Поев и устав слоняться по дому, Феликс выходит во двор и, потянувшись, идет к охране на ступеньках.

— Где моя машина? — поздоровавшись, спрашивает парень, и ему говорят, что она на подземной парковке. Феликс отказывается от предложения пригнать ее и сам решает сходить за ней.

— Чтобы не спускаться по подъему и не скатиться, лучше пройди через гостиную, дверь у камина ведет вниз, — предлагает ему охранник, но Феликсу лень возвращаться в дом, поэтому он выбирает вход через спуск.

Парковка под особняком встречает его странной тишиной, которая больше похожа на продуманную изоляцию. Воздух здесь намного прохладнее, чем наверху, и Феликсу кажется, что температуру тут нарочно держат такой низкой. Так как он спускается на подземный уровень особняка в первый раз, потому что его машину никогда не убирали со двора, он с любопытством оглядывается вокруг. Стены здесь массивные, из грубого бетона, и слишком толстые, видимо, потому что являются несущими. Феликс машинально проводит по одной из стен ладонью и убеждается, что стены особняка наверху куда тоньше по сравнению с этими. Сразу у входа, справа, на стене висит аккуратный металлический шкафчик с прозрачной панелью и цифровым замком. Внутри шкафчика парень видит ключи, каждому из которых соответствует маленькая гравированная табличка с маркой автомобиля. Феликс вводит код, указанный на стене, и, открыв ящичек, сразу же тянется к ключу с маркой своего автомобиля. Забрав ключ, парень двигается дальше и все больше поражается размерам этого «подземного царства». Слева от него стоят в ряд спорткары, и Феликс удивлен, что ни один из них Гильермо не выводил за все время их знакомства. Тут есть черный Lamborghini, вишневого цвета Ferrari, серебристый Porsche, темно-синий Bentley. Чуть дальше стоят внедорожники, среди которых Феликс узнает «Гелендваген», Range Rover и бронированный Cadillac Escalade.

Отдельно от них стоят уже знакомые парню два представительских Rolls-Royce, и только потом Феликс замечает свою машину — яркое желтое пятнышко среди этих мрачных рыцарей. Феликс подходит ближе к McLaren, проводит пальцами по холодному металлу и уже собирается сесть за руль, как замечает чуть вдали в стене тяжелые стальные ворота без ручки снаружи. Поддавшись любопытству, он подходит к ним и видит рядом панель для ввода кода. Наверное, за ними Наварро хранит раритетные автомобили, а может, даже жемчужину своей коллекции. Как бы Феликсу ни хотелось заглянуть по ту сторону, он понимает, что дверь ему без кода не открыть, и решает, что лучше попросит Гильермо показать ему свои сокровища. Он возвращается к своей машине и, заведя мотор, выезжает с парковки. Феликс останавливает автомобиль на главном дворе, у бордюра, прямо рядом с торчащим из-под земли садовым краном и, выйдя наружу, осматривается. Машину явно уже мыли, прежде чем загнать на парковку, но, учитывая сколько дней Феликс провел в заточении, она покрыта пылью. Феликс, которому скучно и хочется чем-то заняться, думает, что сам ее помоет, а заодно погреется под солнышком.

Он осматривается в поисках шланга и уже собирается снова отвлечь от работы охрану, как видит въехавший во двор гелендеваген. Раньше, стоило увидеть Кристофера, Феликс чувствовал подъем настроения, расслабленность, ведь при нем не приходилось испытывать напряжение, которое он проживал в то время с Гильермо. Сейчас же он инстинктивно подбирается и четко понимает, что даже разговаривать с ним не хочет. Кристофер ненавидит Гильермо, этого не скрывает, а Феликса задевает, что мужчина, который был ему настолько приятен, не уважает его чувства и поливает грязью единственного человека, которого парень любит. Что еще больше обижает парня — это то, что Кристофер считает его глупым ребенком, не видящим дальше своего носа.

— Куда собрался? — остановившись у машины, без приветствий спрашивает Кристофер.

— Никуда, помыть ее хочу, — бурчит Феликс и, присев на корточки, крутит ручку крана.

— Она же чистая, — подходит ближе мужчина.

— Будет еще чище, — даже не смотрит на него Феликс. — Знаешь, где шланг достать?

— Сейчас принесут, — говорит ему Кристофер и свистит, привлекая внимание охраны. Через пару минут к ним идет охранник с перекинутым через плечо шлангом и все подключает. Он же приносит Феликсу еще и пластиковую коробку с губками, тряпками и средствами для мытья автомобиля.

— Я рад, что ты себя лучше чувствуешь, — не торопится уходить Кристофер, хотя поливающий водой автомобиль Феликс всячески его игнорирует. — Но ты должен понимать, что ты еще не в порядке, что тебя ждет длинный путь восстановления и твои решения на этом этапе могут быть ошибочны, — подходит он ближе и натыкается на озлобленный взгляд.

— Я не в порядке, ты прав, — старается контролировать голос Феликс, не показывать, как сильно он его раздражает. — И я не ребенок, я знаю, что пройдет много времени до того, как я все это пережую и приму. Также я знаю, что, несмотря на все, что я пережил, и всех, в ком я сомневался, он единственный, к кому мое отношение не изменилось. Хотя лгу, — делает к нему шаг парень, — изменилось. Я только сейчас стал по-настоящему, до той самой любви до гроба, любить его. Это ты хотел от меня услышать? Или думаешь, я не понимаю, к чему все эти разговоры, которые ты так усиленно пытаешься со мной вести?

— То, что ты к нему чувствуешь, что угодно, но не любовь, — с горечью усмехается Кристофер. — Можешь убеждать себя, сколько хочешь, но меня тебе не убедить. Ты — светлый, фактически невинный мальчик, который никому никогда зла не делал, а всегда был жертвой. Ты правда любишь монстра? — наступает мужчина. — Ты любишь убийцу, наркоторговца, того, кто превратил твою жизнь в театр? И плевать на все, что он тебе говорит, и его благую цель. Он сделал тебя своей марионеткой, а ты слеп и не хочешь прозреть. Так давай я тебе скажу, что отныне у тебя нет своей жизни, а могла бы быть. Ты мог бы начать новую, построить ее, как хочешь, но ты выбираешь так и оставаться верной собачкой того, кто, утопая, потащит и тебя за собой на дно.

— Это будет наш с тобой последний разговор, Кристофер, потому что теперь, если ты подойдешь ко мне ближе, чем на двадцать метров, я скажу Гильермо, что ты меня домогаешься. Понял? — откинув шланг в сторону, пристально смотрит на него Феликс и видит кривую ухмылку на чужом лице. — Поэтому говорю тебе в последний раз — я не идиот, и я давно не ребенок, кончай видеть во мне жертву! Я четко отдаю себе отчет в том, что я делаю и кого выбираю. Поступил ли он мерзко? Да, — кивает Феликс. — Это было настолько чудовищно, что до сих пор в моей голове не укладывается. Но я, в отличие от тебя и всех остальных, кто видел это со стороны, прожил под его куполом. Я был тем, для кого этот гребаный купол и строился! Поверь, никто лучше меня не может прочувствовать, каково это — в один момент узнать, что вся твоя жизнь — сплошная ложь! — срывается на крик парень. — Но это не все, что я узнал, ведь этот купол позволил мне прожить без бед и страданий. Гильермо не причинял мне боли, не требовал ничего взамен, он давал мне выбор, и он пытался сохранить тайну. Почему я должен отказываться от своих чувств? Почему ты желаешь мне притворяться, что меня это настолько задело, что я выберу быть без него и страдать, ведь так мои поступки будут казаться правильными? Для кого правильными? Для тебя? Для остальных? Моя жизнь — это угождать другим и слушать их мнение? Так вот заруби себе на носу, мне плевать на все «правильно». Я выбираю его, я хочу быть с ним. Весь мир от меня отвернулся, я потерял в одну ночь и семью, и друга, и тебя, потому что оказалось, что твоя злость на него затмевает твой разум! Только он оставался рядом. Он всегда рядом и будет до самого конца, а я буду с ним, даже если, как ты сказал, он потонет. Мы с ним потонем вместе. Другая жизнь мне не нужна.

— Потому что ты другую и не прожил! — рычит Кристофер, привлекая внимание охраны. — Тебе сравнивать не с чем, ты и привык жить только с ним, Феликс! Жизнь за пределами владений Наварро прекрасна, но ты ее вкуса не узнаешь, если не прекратишь цепляться за него. Не заключай с ним брак, не совершай ошибку, которая будет стоить тебе потери всего. Ты понимаешь, что его фамилия — это автоматически разделять ответственность за его преступления? Ты же ни в чем не виноват!

— Гильермо — очень умный, и ты его недооцениваешь, — криво улыбается Феликс. — А если это все же случится, я, как его муж, разделю его участь, потому что я понял простую истину, которую тебе не объяснить — мне не нужна свобода, богатства, даже эта жизнь, если в ней не будет его. Он не просто мой любимый, он вся моя семья, отец, которого у меня никогда не было, брат, муж. Он мое все.

— Ты даже говоришь, как он, как же он тебя выдрессировал, — качает головой Кристофер.

— Мне жаль, что у нас с тобой так получилось, Кристофер, но прошу, отпусти уже, живи свою жизнь и дай мне жить мою, — уже мягче говорит парень.

— Молча смотреть на то, как ты ведешь себя к концу? Для этого я столько лет ходил за тобой, как пес, и от всего оберегал? Защищать тебя — уже у меня в ДНК, Феликс, — разбито улыбается мужчина. — Ты сказал, что такое для тебя любовь, а для меня она — пытаться спасти, даже если тот, кого спасаешь, этого не хочет.

Кристофер идет на задний двор, а Феликс, взмылив пену, начинает оттирать машину. Ему очень неприятно из-за того, что он наговорил Кристоферу, но еще неприятнее слышать от него, что это не любовь. Да что он знает о любви, если она не была тем, что вернуло его с того света. Любовь Гильермо спасла Феликсу жизнь. Снова. И плевать на весь мир, правильно и неправильно, Феликс всегда будет выбирать только его.

***

Кристофер не звонит Слоану. Он вообще не использует телефон для решений, которые могут стоить жизни. Тоже очередной урок Наварро. Кристофер выбирает место, где его присутствие логично и его можно объяснить даже самому Наварро, если понадобится. В полдень он приезжает в кафе при здании юридического департамента, где часто пьет кофе после выполнений поручений босса. Здесь обычно сидят адвокаты, помощники прокуроров, сотрудники канцелярии, и, если что, визит Слоана тоже можно объяснить совпадением. Если разговор с Наварро добавил решимости Кристоферу, то короткий диалог с Феликсом окончательно подтвердил его мысли о том, что парень не в себе и его срочно надо спасать. Феликс совершенно не осознает рисков, а своими словами, что готов идти с Наварро на дно, только убеждает Кристофера в том, что он находится под чужим влиянием.

Слоан, как он ему и говорил, появляется здесь каждый день в это время, и сегодня не исключение. Он сразу идет к столику в углу и, выдернув стул, присаживается напротив Кристофера.

— Я уже начал думать, что ты так и не появишься, — без приветствий начинает агент и просит себе воды.

— Я скажу сразу, я здесь не потому, что хочу помочь тебе, а потому, что хочу помочь себе, — четко говорит Кристофер. — Я знаю, что Наварро падет, и это просто вопрос времени.

— Это правда, вопрос только в том, кто первым наденет на него наручники — я или ваши, — согласен с ним Слоан. — Хотелось бы, чтобы это был я, пока ваши копаются в бумагах, с которыми планируют его навестить в следующем веке.

— Когда это произойдет, все, кто рядом с ним, окажутся под ударом, — продолжает Кристофер. — Включая тех, кто не принимал каких-либо вредоносных для общества решений. Я не могу договориться с местными властями, но с тобой, возможно, и получится.

— Ты говоришь о ком-то конкретном, кто пострадает, — не спрашивает Слоан, слегка щурится, подтверждая всем своим видом, что знает, о ком именно речь.

— Феликс Лим, — не тянет время Кристофер. — Я могу дать тебе то, что развяжет твои руки, и ты первым получишь Наварро, при условии, что Феликс избежит не только следствия, но его имя не будет даже мелькать рядом с делом сенатора. То, что я тебе дам, не оставит Наварро путей для отхода, а тебя сделает первым человеком, который так близко подберется к Доминион. Гарантирую.

— Слушаю, — загораются глаза Слоана.

— Я еще не закончил, — продолжает Кристофер. — Второе условие, я сам. Мое имя должно исчезнуть из дела Наварро, как и числящиеся за мной преступления, которые вы доказать не можете, но о которых знаете.

— Хотя мой профессионализм не предполагает размышлений на эту тему, все же интересно, — чешет лоб Слоан. — Как какой-то мальчишка, молоко на губах которого еще не обсохло, стал тем, кого теперь вызвались защищать двое сильнейших людей Картахены? За какие такие его заслуги? Я чего-то не знаю о Феликсе Лиме?

— Даже имя его не смей произносить, — ледяным тоном объявляет Кристофер.

— Хорошо, не буду, хотя признаю, мы рассматривали его как возможного свидетеля, — усмехается Слоан. — Лим никогда не был нашей целью.

— Я знаю, что вы делали и как пытались его завербовать, — кривит губы Кристофер. — В то же время я знаю, что свидетели у вас идут под раздачу, как и те, против кого они дают показания. Ваши слова ничтожны перед возможными рейдами или последующей кампанией уничтожения наследия Наварро. Поэтому я здесь, не чтобы помогать вам посадить Наварро. Я здесь, в первую очередь, чтобы вы гарантировали мне, что Феликс выйдет из всего этого живым и с чистой репутацией. Если Наварро возьмут колумбийцы, то Феликс пострадает, поэтому я сейчас сижу напротив тебя, а не говорю с ними.

— И что именно ты мне предлагаешь, если я дам тебе такую гарантию? — откинувшись назад, спрашивает Слоан. — Я должен знать, ради чего рискую и стоит ли твоя информация этого.

— Я не сдам тебе данные и бумаги о Наварро, как ни прискорбно, он умнее, и ничего из того, что доступно мне, к его аресту не приведет, — говорит Кристофер. — Но я могу сдать тебе пару объектов Доминион, и ты как минимум нанесешь им нехилый ущерб.

— Доминион без связи с Наварро мне неинтересен, поэтому повышай ставку, — кривит губы Слоан.

— Само собой, ведь Наварро и есть моя главная цель, а Доминион всего лишь сопутствующий ущерб, — цокает языком Кристофер. — Как тебе информация о том, что Наварро можно взять рядом с Лино? Представь, уважаемый сенатор, который дружит с самым разыскиваемым преступником этой части мира. Тут Наварро от тюрьмы не спасут ни деньги, ни его влияние, а ты убьешь одним выстрелом двух зайцев — подорвешь силу картеля и засадишь главное зло.

— Ты блефуешь, — щурится Слоан.

— Я дам тебе место и время, ты получишь их обоих на блюдечке, но сперва мне нужны гарантии, что я и Феликс получим свободу и новую жизнь, — говорит Кристофер, наблюдает за тем, как вспыхивают огни возбуждения в глазах напротив.

— Ты же понимаешь, что после этого пути назад не будет? Если ты соскочишь, обманешь меня, я сделаю все, чтобы твой босс узнал о том, как ты пытался слить его мне, и тогда тебе конец, — внимательно смотрит на него агент.

— Конечно, понимаю, — кивает Кристофер. — Именно поэтому мне и понадобилось столько времени на обдумывание. Но теперь я готов. Я хочу, чтобы он сел и надолго, а еще больше я хочу, чтобы Феликс не пострадал. Поэтому, если в какой-то момент вы решите, что Феликса можно принести в жертву ради дела — мы с вами станем врагами, а я не Наварро, я его пес, который не признает дипломатию.

— Я согласен, — протягивает ему руку Слоан, и Кристофер ее пожимает.

— Готовьтесь, я скоро пришлю время и геопозиции, — поднимается на ноги Кристофер.

Кристофер покидает кафе, а Слоан просит себе кусок шоколадного торта и кофе. Нет ничего опаснее человека, который чувствует себя преданным, поэтому Слоан может позволить себе отпраздновать эту встречу. Кристофер ушел, но его ненависть к Наварро и любовь к Феликсу Лиму все еще витают в воздухе, и они сыграют на руку Слоану, который вернется в США как герой. Пусть сегодня империя Наварро все еще стоит, но в ней уже проявилась первая брешь. Человек, который ее нанес, сделал это и из ненависти, и из любви. Раз сильнее этих двух чувств в мире нет ничего, значит, Слоан обречен на победу.

***

Джи просыпается среди ночи от шума, что удивительно, ведь эти дни в скрытом от цивилизации убежище он пробыл в относительной тишине, которую редко нарушал звук автомобиля Венсана. Он полусонно трет глаза и, поднявшись с кровати, идет босиком к двери. С улицы доносится смех и пение, Джи распахивает дверь, и сидящий прямо на пороге и до этого прислонившийся к ней Венсан теперь лежит под его ногами и продолжает горланить песню.

— Мааария... — тянет Лино, запрокидывая голову. — Мааария, любовь моя, ты ушла, а сердце мое осталось на твоей кухне...

Венсан сбивается, снова смеется, а потом, схватив Джи за щиколотку, продолжает завывать:

— Я пил за тебя ром, а ты ушла, Мария...

— Ты, блять, пьян, — опустившись на корточки, смотрит на него Джи. — Ты чего так нализался? И кто такая Мария? — пытается втащить его в дом парень, но Венсан не поддается.

— Никто, — вдруг серьезно выпаливает мужчина. — Клянусь, я не изменяю тебе, Хомячок, — ловит его руку и подносит к губам. — Все Марии мира мне не заменят тебя! — он хохочет, закашливается, снова поет, теперь заменив имя Мария на Хомячок.

— Да ради всего святого, — кое-как заставив его подняться и перекинуть руку через плечо, тащит его к дивану Джи. — Где ты так напился?

— С другом пил, с занудой, — плюхнувшись на диван, хлопает по нему мужчина, и Джи опускается рядом. — У него свадьба будет, я свидетель, так что у нас был мальчишник. Клянусь, без стриптизерш, — кладет руку на сердце и напуганно смотрит на парня. — А ты выйдешь за меня, Хомячок?

— Ты пьян и несешь бред, давай, отоспись, — пытается уложить его прямо на диван Джи, но Венсан, обхватив его поперек, меняет их местами.

— Я пьян, но тебя все равно люблю, — нависает сверху мужчина, и Джи морщится из-за запаха алкоголя. — Я кольцо куплю. Завтра же куплю!

— Хорошо, хорошо, купишь, — смеется Джи, обхватив ладонями его лицо. — Теперь давай поспи.

— Никаких «поспи», я покажу тебе, как занимаются любовью горячие колумбийские парни! — тянет наверх его футболку мужчина, покрывает хаотичными поцелуями грудь, а Джи еле сдерживает смешок из-за его нелепых попыток стащить с него шорты. Внезапно Венсан притихает, зарывшись лицом в чужой живот, а Джи, приподнявшись на локтях, смотрит на него.

— Ты как буйвол весишь! Не смей засыпать на мне!

— Я не сплю, — доносится до парня в ответ мычание, а следом он слышит только сопение. Джи, смирившись, что остаток ночи он проведет, придавленный к дивану, откидывается назад и тоже пытается уснуть.

***

Феликс четко слышал, что дверь внизу открылась, он слышал голос Гильермо, видимо, переговаривающегося с охраной, но вот уже прошло минут десять, а мужчина все не поднимается. Феликс привык, что, стоит Наварро приехать на ранчо, он первым делом идет увидеть его, поэтому, забеспокоившись, что тот снова уедет, не подарив ему хотя бы поцелуй на ночь, парень сползает с кровати и, натянув на себя шорты, сам идет вниз. Еще не дойдя до лестницы, до Феликса доносится негромкая музыка. Он прислушивается и узнает ее сразу же. Это знаменитая The Girl From Ipanema, которую любил слушать и отец. Феликс, вспомнив о том, о ком не хотелось бы, не расстраивается. Это хорошо, что Гильермо слушает ее же, Феликс будет создавать новые воспоминания, и в них ему разрешено любить эту песню, потому что ее любит его мужчина. Наварро свет не включил, поэтому гостиную слабо освещает только бьющаяся в окна луна. Он сидит в кресле боком к лестнице, неподвижный, будто статуя, и только двигающиеся в такт музыки пальцы выдают, что он живой.

— Гильермо, — подходит ближе парень, и пальцы Наварро замирают в воздухе. — Все в порядке? — в голосе Феликса чувствуется обеспокоенность, и этому есть причина, потому что Наварро выглядит слишком расслабленным, его волосы взлохмачены, а всегда идеально разглаженная на нем рубашка местами смята.

— Мой Белла, — улыбается мужчина, подняв на него подернутые дымкой глаза, и Феликс выдыхает.

— Ты пьян, Гильермо.

— Если только совсем немного. Иди ко мне, — просит мужчина, убирает ладонь с подлокотника, освобождая место рядом, и Феликс опускается на него.

— Я никогда не видел тебя пьяным, — пальцами расчесывает его спутанные волосы Феликс.

— Я не пьян, любовь моя, я таким и не бываю, — ловит его руку и подносит к губам мужчина. Феликсу кажется, что алкоголь сделал Наварро медленнее, и в этой медлительности есть особая нежность. Он разговаривает, растягивая слова, его прикосновения прогревают до костей, а затуманенный взгляд ласкает кожу.

— Надо пару звонков сделать, кое-что проверю, а потом буду спать с тобой, мое сокровище, — снова целует его в костяшки Наварро.

— Ты не будешь работать, ты прямо сейчас пойдешь наверх спать со мной, — твердо заявляет Феликс и берет его за руку. — Ты не машина, решающая задачи, Гильермо, они подождут. Пойдем отдыхать, хватит тебе работать.

— Белла заботится обо мне, — не сопротивляется Наварро, когда парень перекидывает через плечо его руку и ведет к лестнице. — Белла меня любит.

— Люблю, но не надо меня жалеть, можешь опираться, — ворчит Феликс, понимая, что это Наварро его ведет, а не наоборот.

— Ты маленький и хрупкий, одной рукой могу поднять.

— Да прям, — закатывает глаза Феликс.

— Силу надо уметь правильно распределять, я люблю силовые тренировки, и здесь важно...

— Без лекций, пожалуйста! — перебивает его Феликс. — Даже пьяный ты что-то вещаешь!

— Ну смотри, — ловко подхватывает его вокруг талии Наварро и, приподняв, перекидывает через плечо.

— Нет, опусти меня, ты на ногах еле стоишь! — с ужасом в голосе восклицает свесившийся с его плеча Феликс.

— Сам упаду, тебя удержу, — без сомнений объявляет Наварро.

— Гильермо, пожалуйста, — теперь уже заливается смехом Феликс, а мужчина аккуратно усаживает его на ступеньку.

— Смейся, Белла, всегда смейся. Пока я буду слышать твой смех, этот мир не будет казаться таким страшным, — опустившись рядом, целует его в нос Наварро.

— Ты пахнешь виски, — улыбается Феликс.

— Хорошо, не буду больше целовать, — прислоняется головой к его плечу мужчина и притихает.

— Если уснешь, то тут на лестнице и останешься, — без сомнений заявляет Феликс.

— А ты уйдешь? — поднимает на него глаза, в которых скользит тревога, Наварро.

— Я останусь с тобой.