Vendido

Примечание: канал в тг называется Vendido https://t.me/+j7iPmTUzx7dhZmQy

Следующая глава уже есть на Бусти https://boosty.to/liyamovadin

— Нет, Белла, нет! — Гильермо бросается к душевой, на полу которой прямо в одежде сидит Феликс, и, с трудом разжав его пальцы, забирает лезвие, уже оставившее кривые полосы на запястье парня. Феликс хочет сопротивляться, даже пытается оттолкнуть мужчину, но он настолько истощен и дезориентирован, что не находит сил поднять руки и все время отвлекается на утекающую в трап розовую воду.

— Дай мне умереть, — с мольбой в голосе просит Феликс, но вместо того, чтобы бороться, цепляется пальцами за его рубашку. Наварро бросает лезвие в раковину, сгребает парня в охапку и, продолжая сильно сжимать ладонью его запястье, переносит в спальню.

— Я здесь, Белла, я рядом, все пройдет, — опускается на постель Гильермо, удерживать на себе парня, и разглядывает рану. Убедившись, что Феликс не успел попасть по венам, Наварро снова его обнимает и смотрит на влетевшего в комнату Кристофера.

— Отмени скорую, принеси мне бинты, — приказывает Наварро, решив, что раз раны не страшные и быстро заживут, то врачей и лишних вопросов можно избежать.

Кристофер слышит его приказ, но не слушает. Он как в прострации смотрит на кровь, которая обволакивает пальцы Гильермо, и не может сдвинуться с места. Он ошибся, думал, что Феликс не тот, кто сам себе причинит вред, а Наварро, как и всегда, оказался прав.

— Кристофер! — отрезвляет мужчину голос Гильермо, и тот, кивнув, выбегает за бинтами. Спустя несколько минут Наварро, вытянув вперед руку уже обмякшего на нем Феликса, удерживает ее, а Кристофер, обработав порезы, плотно обматывает бинтом его запястье. Как только Кристофер заканчивает с бинтами, Наварро кивает ему на дверь, и мужчина, вопреки огромному желанию остаться рядом со сломленным мальчиком, покорно удаляется.

— Я сделал это не из-за тебя, — поднимает на Гильермо лицо Феликс, широко распахнув глаза, смотрит на него, словно ему жизненно необходимо убедить в этом мужчину. — Не из-за тебя, Гильермо, — первая крупная слезинка стекает вниз по щеке и разбивается о кулак парня, в котором он комкает чужую рубашку. — Из-за них. Из-за того, что так больно, я не могу это пережить, — голос срывается, слез становится все больше и больше.

— Плачь, мой мальчик, не сдерживай себя, кричи, делай что угодно, но не причиняй себе вреда, — обхватывает руками его лицо Наварро, пальцами утирает катящиеся вниз слезы.

— Я не хочу думать о них, не хочу, — воет Феликс, в котором словно сорвали все клапаны, утыкается лицом в плечо, сразу же мокнущее под потоком его слез. — Я не смогу забыть то, как они целовали меня перед сном... — парень задыхается, и Наварро, вжав его лицо в свою грудь, поглаживает по волосам и убаюкивает.

— Ты не будешь думать о них, не будешь возвращаться в прошлое, потому что отныне у тебя есть только настоящее, и ты должен пережить, — шепчет мужчина, держа его в кольце своих рук. Ощущение, что, если Наварро хоть на миг отпустит, разожмет свои пальцы, на его коленях останется лишь пепел. Феликс в его объятиях сгорает изнутри, а Наварро дышит запахом чужой боли.

— Я буду рядом с тобой, никогда тебя не оставлю, обещаю, — укачивает его, как ребенка, на своих коленях мужчина. — Я сделаю все, чтобы прошлое тебя больше не нагоняло, — подносит к губам его перевязанное запястье, целует поверх бинтов. — Что угодно, Белла, но, умоляю, больше не посягай на мое сокровище. Не вреди единственному, что у меня есть.

Феликс плачет долго и мучительно. С каждой следующей слезинкой, выползающей из него с частичками раздробленной души, прощается с детством, с по умолчанию выдающейся всем, кто вырос в семье, глупой убежденностью — что свои не предадут. Они его и не предавали, просто своим не считали. Феликс кусает щеку до крови, потому что, вопреки боли, причиненной самым родным человеком, с губ все равно срывается выворачивающее его наизнанку «мама». Феликса другому и не учили, к кому еще бежать, оказавшись перед тоннелем, ведущим к концу его жизни, не показывали, а оказалось, что мамы у него и нет. Оказалось, что рука на его лопатках, подталкивающая к смерти, ей и принадлежит. В конце тоннеля Феликса нет и света, есть только Гильермо и его пальцы, вонзившиеся в бока, не дающие отключиться от мучительной реальности навсегда. Гильермо, который отберет его даже у смерти и заставит пережить.

Феликс уже охрип, слезы не идут, но он по-прежнему тихо скулит, а потом, уткнувшись носом в чужое горло, окончательно притихает. Наварро осторожно укладывает его на кровать поверх покрывала, и, хотя глаза Феликса открыты, он не сопротивляется, не спорит. Наварро стаскивает с него мокрую одежду, постоянно оглядываясь, идет к шкафу и, достав футболку и штаны, взбирается на кровать. Он аккуратно, стараясь сильно не беспокоить уставившегося в точку на потолке парня, одевает его, а потом, снова укутав в одеяло, стаскивает и с себя мокрую одежду. Переодевшись прямо в спальне, чтобы не оставлять Феликса одного, Наварро ложится рядом и прижимает его к себе. Больше за эту ночь, которая чуть не отобрала у Феликса жизнь, а у Гильермо ее смысл, никто и слова не говорит. Они оба не смыкают глаз до утра — один тонет в мыслях, другой своими объятиями пытается удержать его на плаву.

Так и лежа с ним рядом, Наварро звонками отменяет свое присутствие на ближайших мероприятиях, а всю работу поручает своей главной лоббистке Летиции, которую срочно вызывает из США. В полумраке их спальни, когда-то бывшей обителью похоти, царит печаль. Феликс гаснет, но Гильермо не сдается, не отпускает, не смиряется. Феликс в его руках, но его словно нет. Гильермо глаз не смыкает, своего тепла его не лишает и, несмотря на животный страх, который поселился в нем с момента осознания, что Феликс делает наверху, и с которым он сам не справляется, как может, поддерживает его. Наварро физически трясет, когда перед глазами снова и снова вспыхивает сцена из ванной, но он проглатывает свой страх, не разрешает себе слабости и предпочитает спасать только Феликса. Очередное солнце уходит в свою колыбель, но картина в спальне не меняется. Две сломанные души, переплетаясь друг с другом, лежат на кровати, перемалывают одну боль на двоих. Феликс лежит в основном тихо, иногда глубоко вздыхает, словно воздух в пережатые болью легкие не проходит, и, пусть он сам обнимает Наварро, ищет тепло, в глаза ему не смотрит. Ни одного взгляда за сорок восемь часов, и Наварро это убивает. Периодически поднимающийся наверх по зову босса Кристофер докладывает, что чета Лимов покинула страну в ту же ночь, но дочь осталась. Наварро не дает приказа их искать, потому что убежден, что найдет потом. Сейчас приоритет — Феликс.

Впервые за все последние годы телефон Наварро лежит на тумбе экраном вниз, и мужчина почти к нему не прикасается. Нет никаких встреч, срочных совещаний, а цифры и фамилии теряют для него свое значение. Для Гильермо больше не существует мира снаружи. Есть только эта спальня и человек в его руках, ради защиты которого он готов на все. Гильермо кажется, что если он выйдет или хотя бы на мгновенье отвернется, то Феликс растворится в воздухе, оставит на этих подушках золотистую пыльцу. Феликс беззвучно лежит рядом, иногда он спит, но чаще просто смотрит в потолок, и Наварро, который уверен, что вместо него парень видит кадры из своего трагического прошлого, очень старается его отвлекать. Жаль, что Феликс на его слова совсем не реагирует. Наварро не сдается, продолжает все время с ним разговаривать, а в перерывах сидит, прислонившись спиной к кровати, и слушает его дыхание.

Вдох — выдох. Вдох — выдох. Пока Наварро слышит, Феликс жив.

Феликс не просит еды или воды, но Гильермо этого и не надо. Он вызывает прислугу, зачитывает им меню на каждый прием пищи, выбирая все, что любит Феликс, а потом кормит его с руки. Первые дни парень сопротивляется, отворачивается, даже сплевывает еду, но Гильермо упорно подносит ложку, заставляет его глотать. Таким же образом он поит его водой. Когда Феликсу нужно в ванную, Наварро идет за ним. Парень, понимая, что его не переспорить, соглашается оставлять дверь открытой. Наварро стоит у нее и сам же провожает его к кровати. Вечером четвертого дня Феликс хочет в душ, продолжая избегать взгляда на мужчину, твердит, что ему нужно искупаться.

— Я боюсь тишины, Белла, — мягко объясняет ему Наварро. — Мне нужно слушать твое дыхание, копошение, что угодно. Я уже купал тебя, и зайдешь ты туда или со мной, или никак.

Феликс вздыхает и, кивнув, первым идет к ванной. Наварро настраивает температуру воды, сам купает еле стоящего на ногах за счет поддерживающих его рук парня, а после обсушивает его полотенцем. Потом он натягивает на Феликса мягкий махровый халат, сажает его на постель и меняет бинт на руке. Феликс сразу же пытается лечь, но Гильермо строго говорит, что, пока он не поест, этого не будет, и, опустившись рядом на кровать, снова медленно и терпеливо подносит к его губам ложку. Феликс не спорит, потому что у него даже сидеть сил нет, не то чтобы разговаривать. Все, что сейчас хочется — это просто лежать на этой кровати и притворяться, что мира за ее пределами нет. Феликсу все еще больно и страшно, ведь реальность не осталась во вчера, но здесь, на этой кровати, рядом с ним лежит тот, через кого ни одно зло не пройдет. Феликс так много мечтал о том, чтобы Гильермо меньше работал и проводил с ним больше времени, но он и не подозревал, что получит желаемое в такой извращенной форме. Он съедает суп до половины и, свернувшись калачиком на постели, снова смотрит на стену.

Наварро ставит тарелку и приборы на поднос, нагнувшись, аккуратно поднимает голову парня и поправляет его подушку. Очень хочется в душ, но оставлять Феликса без присмотра нельзя, поэтому он ложится рядом и, обняв его со спины, утыкается лицом в его лопатки.

— Я куплю тебе дом у моря, — заставляет парня вынырнуть из дремы голос мужчины. — Думаю, в Австралии. Прямо на побережье. Летиция найдет тот, который ближе всего к воде. Ты будешь варить кофе, а потом с чашкой идти к двери, толкнешь ее, и твои ноги сразу же окажутся в горячем песке. Дом будет белый, обязательно белый, — пальцы Наварро медленно перебирают локоны парня, а в голосе скользит уверенность человека, который уже все решил. — Он будет из камня, и я поручу, чтобы нашли такой, который не желтеет от солнца. Крыша плоская, терраса по всему периметру, чтобы ты мог выходить на нее и всегда видеть воду. У него будут огромные окна от пола до потолка. Еще я сделаю теплые полы, ты можешь их выключать, и они будут прохладными. Ты будешь ходить босиком по ним и не бояться простуды. Всегда босиком и в этих твоих любимых футболках до колен. Их тоже куплю много, — Гильермо говорит и говорит, и, пусть Феликс не реагирует, он слушает каждое слово, впитывает и, кажется, даже видит очертания пока не существующего дома.

— В твоей спальне будет балкон, который тоже будет выходить к морю. Представь, Белла, ты просыпаешься и первое, что слышишь — это шум волн. Ты будешь сидеть на террасе, обхватив чашку двумя руками, греть свои пальцы, подставлять свои очаровательные веснушки под солнце. Твой кофе будет всегда остывшим, потому что ты будешь забывать о нем, глядя на горизонт. И никто там тебя не будет беспокоить. Никогда, — тихо обещает мужчина. — Точно, Белла, я построю тебе место, где с тобой больше ничего плохого не случится. А потом ты заведешь себе собаку, с которой можно бегать по пляжу. Может, и кошку? Ты ведь любишь животных?

Тишина.

— Значит, и собаку, и кошку, — с уверенностью объявляет Наварро. — Надо придумать им имена. Подумай об этом, — невесомо целует его в затылок.

Феликс засыпает, а Наварро поглаживает его запястье. Пульс — доказательство жизни. Если он замедляется, Наварро тут же напрягается, наклоняется ближе, проверяет.

Утром Наварро прямо в одеяле сгребает Феликса в охапку и, пройдя с непонимающим, что происходит, и сонным парнем в ванную, сажает его на тумбу с полотенцами. Феликс кутается в одеяло, подбирает ноги под себя, с недоумением смотрит на мужчину, который, раздевшись, проходит в душевую.

Наварро принимает душ ровно десять минут, оборачивает полотенце вокруг бедер и, снова взяв на руки завернутого в одеяло Феликса, идет с ним в гардеробную и там одевается.

Мир Наварро сжался до нескольких метров, но, что удивительно, ему здесь не тесно. Оказалось, что не важно, где и в каких условиях он находится, главное, что он рядом с Феликсом. На пятый день Феликс уже ест сам, и, пусть он не разговаривает и снова не смотрит на него, Наварро, кажется, начинает нормально дышать.

***

Джи, который только допил кофе, сидит в просторной гостиной особняка Венсана и наблюдает из окна за гуляющими в саду фламинго. Венсана нет с самого утра, а Джи терзают сотни вопросов, которые ему некому задать. Хотя, дело не только в вопросах и в беспокойстве за взбалмошного наркобарона — Джи еще очень сильно по нему скучает. Этот хамоватый и резкий мужчина стал центром его мыслей, и Джи больше не хочет бороться с собой, а напротив, разрешает себе получать удовольствие от этого щемящего и в то же время пугающего чувства.

Джи помнит Карлу, вряд ли когда-либо забудет, но, размышляя о своих чувствах к ней, он четко знает, что то, что поднимает в нем Венсан, совсем другое. Когда-то Джи был уверен, что любит ее, но сейчас, пытаясь сравнить те чувства с проснувшимися позже чувствами к Венсану, он понимает, что ошибался. В их отношениях с Карлой были уважение, пусть и одностороннее, симпатия, долг, привычка — все что угодно, кроме этого раздувающегося и грозящегося переломать ребра при виде любимого сердца. С Карлой Джи казалось, что он идет по привычной выверенной дороге, а с Венсаном балансирует на самом краю обрыва и все равно выбирает не отпускать его руку, потому что именно с ним он по-настоящему живет, а не просто существует. Он хочет быть рядом с Венсаном не из-за этой испепеляющей их обоих страсти, доказательство которой смятые простыни в спальне наверху, а потому что с ним Джи спокойно. Ощущение, что, когда Венсан обнимает его, он не только согревает его изнутри, но еще и показывает, что в его руках Джи будет в безопасности. В этом весь Венсан, он не просто принимает чужое сердце, молча протянутое ему в ответ, он свою любовь показывает. Она не нежная и совсем не правильная, но Джи знает, что она отлита из стали и будет укутывать его, даже если весь этот мир направит свои штыки на него. Этим Венсан и покоряет, ведь он не стесняется, не копается в себе или в любимом и четко знает, чего хочет, точнее, кого. Быть настолько любимым и желанным никогда не было даже в мечтах Джи, но сейчас, попробовав это новое чувство на вкус, он знает, что жить без него не захочет. Как и без Венсана Лино. Парень снова делает глоток остывшего кофе и усмехается своим мыслям. Джи знает, кто такой Лино. Не отрицает, что лично выводил мишень на его фотороботе в участке. Джи почти всю свою сознательную жизнь стоял по другую сторону от Лино, воевал со всем, за что тот борется, и пал перед ним же. Он все еще переживает вспышки стыда, вспоминает лицо отца, даже лежа в объятиях своей одержимости, но ничего с собой поделать не может, потому что любовь оказалась сильнее логики и убеждений. Она медленно, неумолимо вытеснила из Джи все остальное, возвела на престол Венсана Лино и отказалась его судить.

И в этой новой реальности для Джи остается только одна правда, которую ничему не обнулить — никто никогда не был готов на все ради него. Никто не смотрел на него так, будто в мире нет ничего ценнее, и никто не сжигал город, чтобы Джи перестали причинять боль. В этом и есть весь смысл любви Венсана Лино — она не придерживается логики, не видит преград и свою искренность доказывает не словами, а действиями. А значит, пора и Джи уже доказать ему, что он выбрал его не просто на словах. Если любовь офицера к самому разыскиваемому преступнику региона — это падение, то так и быть, Джи пойдет на дно вместе с ним.

— Мини-босс, большой босс звонил, — отвлекает парня от раздумий вошедший в особняк Чапо.

— Не зови меня так, — ворчит Джи, которого раздражает наглость цепного пса любимого. Видимо, в Доминион наглость выдается с членством. Хотя чего ждать от бойцов картеля, который подчиняется самому наглому человеку на земле.

— Буду, — цокает языком Чапо, подтверждает его мысли. — Босс сказал, можешь навестить маму, он решил вопрос со стервятниками.

Джи, услышав долгожданную новость, не может скрыть радости. Наконец-то он сможет увидеть любимую женщину, прижмет ее к себе и надышится родным запахом, по которому все это время тосковал.

— Я быстро футболку сменю, а ты дай телефон, звонок надо сделать, — вложив в голос всю свою уверенность, протягивает к нему руку Джи.

— Кому? — мрачнеет Чапо.

— Не твое дело.

— Мое, ты все еще полицейский.

— Я другу должен позвонить, сам Венсану объясню, — не сдается Джи. — Не веришь, что я все равно этот звонок получу, рискни, набери своего босса.

Чапо задумывается, анализирует его слова, а потом выходит во двор. Он возвращается в гостиную спустя пару минут с одноразовым телефоном и, не скрывая свое недовольство, протягивает его парню.

Джи сразу же берет телефон и, набрав номер, отходит к окну. Джи уже сделал свой выбор, обратно в систему не собирается, сдавать им любимого тоже. Но Джи должен знать, что происходит, чтобы видеть картину целиком. Все дни после нападения на участки он прожил в вакууме, из которого его Венсан не выпускал, и пора уже из него выбираться, даже если любимого это разозлит. Коротко переговорив с Руи, Джи возвращает телефон Чапо и бежит наверх за футболкой.

— Босс сказал передать, — протягивает Джи ключи вышедший спустя пару минут следом за ним во двор Чапо и кивает на серый матовый гелендеваген, на капот которого приклеен крошечный бантик.

— На нем номеров нет даже, — хмурится Джи, подойдя к автомобилю, и срывает бантик.

— Мы за тобой едем, не ссы, — ухмыляется Чапо и, дождавшись, что парень сядет в машину, идет ко второму внедорожнику.

Джи поглаживает затянутый в кожу руль, касается панели и вдыхает запах нового автомобиля. Венсан снова сделал по-своему, купил ему автомобиль, но Джи не хочет возмущаться. Он легонько улыбается, заводит сразу же зарычавшего под ним железного коня и выезжает со двора. Пока Джи несется по улицам родной Картахены, он разрешает себе отвлечься от реальности и представляет, что абсолютно свободен. Нет отстранения от службы, попытки его убийства, будущего, которое может оборваться в любую секунду. Есть только врывающийся в окна теплый ветерок, сжимающееся от любви сердце и надежда на то, что все у них еще может быть хорошо. Есть только их остров, где Джи лежит на песке, попивает кокосовый сок и наблюдает за плескающимся в воде Венсаном. На этом острове они не полицейский, пошедший против системы, и наркобарон, которому в лучшем случае грозит пожизненное, а двое влюбленных, которым для счастья нужно только быть вместе. Уже въезжая на улицу, на которой он вырос, Джи видит патрульный автомобиль и, судя по тому, что он не приближается, понимает, что они его замечать отказываются. Раньше мысль подкупа полицейских довела бы Джи как минимум до трясучки, как максимум до разборок с ними, но сейчас он уже смирился, что продаются все.

Открывшая парню дверь Морена не верит глазам, сразу же прижимает сына к себе и, вместе с ним пройдя на кухню, ставит на плиту кофеварку. Джи не может не заметить тени под глазами мамы и, прекрасно зная, что вина за них лежит на нем, сгорает от стыда.

Пока мама варит кофе, распаковывает печенье, Джи вкратце рассказывает ей про тюрьму и про то, что его оттуда вытащил друг. Джи знает, что лгать матери уже не получится, но при этом все равно опускает детали, старается сгладить углы, не пугать ее.

— Поэтому мне приходится пока скрываться, на меня охотятся мои же, пусть даже я никого по сути не предавал, — заканчивает свой рассказ парень.

— Я жена полицейского, сынок, — ставит перед ним чашку дымящегося напитка Морена. — Может, я уже и стара, но я не глупая. Я и так все знаю.

— И что ты знаешь? — добавляет в кофе сахар парень.

— Что Раулито о тебе заботится, — улыбается Морена. — Рада, что у тебя такой замечательный друг.

— Да, он мне помогает, и он хороший друг, — смущенно говорит Джи и утыкается взглядом в чашку.

— Кстати, агент приходил, оставил тебе кое-что, видимо, знал, что рано или поздно заявишься, — идет к шкафчику с крупами Морена и, достав оттуда телефон, протягивает его помрачневшему сыну. — Он сказал, включить телефон и набрать его. Ты ведь этого не сделаешь? — выгибает бровь женщина.

— Мам? — хмурится Джи.

— Этот мерзавец увел тебя в наручниках перед моими глазами! — подбоченившись, восклицает Морена. — Мне не нужны доказательства твоей верности флагу, я это и так знаю! Я уже похоронила одного, кто за него боролся. Ты полицейский, сынок, но тут законы пишут не они. Твой отец это знал, как и то, что на его смерть закроют глаза его же коллеги. Поэтому я не хотела, чтобы ты пошел по его следам. Не звони ублюдку, не сдавай ему Рауля.

— Мама, ты хоть знаешь, кто такой Рауль? — шокированно смотрит на нее Джи.

— Сын прекрасной женщины, воспитавшей в нем благодетель, — твердо говорит Морена. — Мне не важно, как он идет по жизни, мне важно, что он пообещал мне, что ты будешь жив и здоров, — всхлипывает женщина, вспомнив двадцать четыре часа ада, когда ее ребенок пропал, — и он слово сдержал. Для Рауля в моем доме всегда будет лишняя тарелка.

— Донна Морена, почему вы плачете? — проходит на кухню Венсан, а Джи от неожиданности вздрагивает.

— Зачем ты приехал? — подскочив на ноги, смотрит на него Джи.

— Хотел маму увидеть, — хмыкает Венсан и, обойдя его, обнимает Морену.

— Дорогой, — подтягивает к нему стул женщина, — садись, и тебе кофе налью. Правда ничего не пекла, руки не поднимаются, вещи еле собрала.

— Какие вещи? Вы что, без меня виделись? — отказывается верить своим ушам Джи.

— Было дело, — кивает Венсан, устроившись рядом. — Твоей маме надо будет покинуть Колумбию, хотя бы на пару месяцев. А раз твой брат и так в Венесуэле, то пока он тоже оттуда не вернется.

— О чем ты говоришь? Куда она поедет одна? — восклицает Джи, у которого в голове услышанное не укладывается.

— Хомячок, успокойся, так надо, она под риском, — спокойно отвечает Венсан.

— Я согласен, я сам это понимаю, но моя мама одна не сможет...

— Сынок, дай матери решить, — перебивает его Морена.

— Но, мама, здесь могила отца, ты не уезжала даже к тетям больше, чем на пару дней! — не понимает Джи. — Ты будешь одна, ты не справишься, а я не смогу тебя защитить!

— Тебя я тоже вышлю, хотя чую, ты мне мозг сожрешь, — вздыхает Венсан.

— Я Картахену не покину, — со злостью смотрит на него Джи.

— Значит, вырублю и в самолет закину, — хмыкает Венсан.

— Если ты это сделаешь, клянусь, я тебя никогда не прощу, — прожигает в нем взглядом дыры Джи.

— Дай мне все решить, и ты вернешься. Что тебе здесь делать? — хмурится Лино.

— Ты здесь, Венсан, — тихо говорит парень. — То есть Рауль, — прикусывает губу, но на него никто не реагирует. Кажется, для Морены это и не новость.

— Я же сказала, он такой же упрямый, как отец, — качает головой Морена. — Но ты мне пообещал, что он будет жив и здоров. Ты ведь сдержишь слово? — пристально смотрит на Лино.

— Это обещание я никогда не нарушу, — заверяет ее Венсан. — Вы сядете в самолет до Буэнос-Айреса, а там вас уже встретят и отвезут в новый дом к сыну. Все условия, удобства, и главное, охрана у вас будут. Мои люди отвечают за вас головой.

— Раулито, но я все равно не могу успокоить свое сердце, оставить моего ребенка здесь, — причитает женщина.

— Донна Морена, я же сказал, что Джи будет в порядке, — берет ее за руку Венсан и внимательно смотрит в глаза. — Если вы останетесь, то будет только хуже. Позвольте мне самому все решить.

Через полчаса обсуждений, за которые Джи окончательно признает, что Венсан прав и маме лучше уехать к брату, мужчины идут на выход. Джи долго обнимает Морену, обещает в ближайшие сроки вернуть ее домой и, с трудом скрывая боль от предстоящей разлуки, двигается за Венсаном к автомобилю.

— Ты знал, что она уедет, поэтому разрешил нам встречу, — обиженно говорит парень, только сев за руль. — Я сам думал о том, как обезопасить ее, но меня она и слушать бы не стала. А тут так легко согласилась.

— Не плачь, это временно, — потягивается на сидении Венсан. — На войне всегда так, сперва обезопась то, что тебе дорого.

— Я не плачу, — ворчит Джи, выезжая на дорогу. — Думаешь, мы на войне?

— Большой брат сказал, что мы на пороге, — закуривает Венсан. — Как тебе «немец»? Понравился? — кивает на руль мужчина.

— Спасибо, — бурчит Джи. — Венсан, я не шучу, если ты вывезешь меня из Картахены, то тебе не к кому будет возвращаться. Я не просто мальчишка, которого ты защищаешь. Я сам способен защитить и тебя, и себя.

— Твои навыки я под вопрос не ставлю, — хмурится Лино.

— Замечательно, тогда умерь свои желания и держи это, — вытащив из кармана переданный мамой телефон, протягивает ему Джи.

— Что это?

— Слоан хочет, чтобы я тебя сливал.

— А ты слил?

— Я даже не включил, — усмехается Джи. — Избавься, уверен, там прослушка.

— Значит, ты на моей стороне, Хомячок, — щекочет его Венсан, отвлекает от дороги.

— Какой же ты идиот, — выравнивает руль Джи. — И, кстати, мне надо с Руи пересечься, и, пока ты не начал возмущаться, я все уже решил. Я пойду на встречу, нравится тебе или нет. Поэтому я сойду на окраине.

— Я знаю, мои парни уже там, — зевает Венсан. — Сам тебя заберу, дернется ублюдок, четвертую.

***

— И библиотека там будет, как же я не учел, — Наварро сидит на кровати, а спиной к нему, между его ног сидит Феликс, чьи волосы мужчина осторожно, не причиняя боли, расчесывает. Наварро только искупал парня перед сном и теперь пытается распутать его несколько дней не расчесываемые волосы. — Обязательно нужна библиотека. Самая красивая, такая, что ты все время будешь хотеть там задерживаться. Полки от пола до потолка, хорошее дерево, мягкий свет. Все, чтобы твои глаза не уставали. Я соберу там книги, которые ты любишь, достану редкие издания, первые тиражи, даже то, что сейчас прячут в частных коллекциях, я все для тебя раздобуду.

Он, закончив с одной прядью, переходит ко второй.

— Твоему любимому Достоевскому выделю отдельный уголок. Еще подумаю о диване. Он точно должен быть большим и глубоким, чтобы ты мог на нем с удобством отдаваться страницам. Окно будет выходить либо в сад, либо к морю. Как ты хочешь?

Молчание.

— Значит, к морю, — переплетает их пальцы Наварро, целует его в плечо. — Так как же все-таки будут звать пса? А кошку?

Тишина.

Утром Феликс пьет кофе с молоком, Наварро делает ему сэндвич с джемом, но к нему парень не притрагивается. Моментами Феликс полностью теряет связь с реальностью. Он лежит с открытыми глазами, слышит голос Наварро, чувствует тепло рядом, но мир для него все равно словно лишен четкости. Будто бы настоящее размывается, и Феликс снова в прошлом, где он маленький, доверчивый мальчишка, убежденный в том, что семья — это защита. Это было по умолчанию, что, если больно, страшно и тяжело — надо бежать домой. К тем, чьи руки успокоят и согреют. И он бежал. Каждый раз, оказываясь в беде, Феликс стремился к семье. Мамины объятия лечили разбитые коленки, пережившее отказ во взаимности сердце. Папины руки гладили его по волосам, поднимали высоко, вызывая заливистый смех, и отпускали... Феликс тогда не знал, что каждая близость с ними заканчивалась его же ошметками на асфальте, и сейчас любое воспоминание о них вызывает тошноту.

Они говорили нужные слова, делали вид, что заботятся, не ругали, и Феликс думал, что ему повезло с родителями. Так говорили и его друзья, любимые, даже учителя. Эта мысль настолько укоренилась в Феликсе, что он даже в самом страшном сне не смог бы представить, что его просто используют. Что их забота была всего лишь контролем, ласка — инструментом, который заставлял парня делать все, как они хотели. Даже колыбельная матери, которую Феликс когда-то считал самым безопасным звуком в мире, теперь звучит в голове, как яд. Этот сладкий голос усыплял его, чтобы он не сопротивлялся, не задавал вопросов, позволял вести себя туда, куда нужно было им.

В этих моментах Феликс и теряет ощущение времени, сразу ищет Гильермо и или берет его за руку, или утыкается носом в плечо. Что угодно, лишь бы не стать снова тем ребенком, который в поисках спасения в родных руках становился все ближе к пропасти. Эти руки его в нее не толкнут.

***

— И сад там будет, — говорит в одну из ночей, счет которым Феликс давно потерял, Наварро. Парень сидит на кровати и, сгорбившись, чешет уже затянувшиеся раны на запястье.

— Я обязательно разобью сад в твоем новом доме, — Наварро снова говорит так, будто бы его слова не подлежат сомнению, а разрешения ему и не надо. — Такой, в который можно выбегать с утра босиком, чтобы чувствовать росу под ногами. Ты сам будешь сажать там все, что захочешь. Ты же любишь ягоды, Белла, а значит, там будут кусты с ежевикой. Ты будешь выходить утром, срывать ее прямо с веток, и она будет теплая от солнца. Соберешь себе к завтраку столько ежевики, сколько захочешь, — оставляет мягкий поцелуй на виске. — А еще между деревьями поставим скамейку, будешь сидеть там и читать. Я хочу, чтобы у тебя было место, где ты выбираешь, кем тебе быть, к чему стремиться. Так как ты назовешь собаку и кошку?

Тишина.

Наварро кладет ладонь поверх его руки, легонько сжимает ее, а Феликс заваливается на бок и обнимает подушку. Наварро ложится рядом и думает о том, что отныне он боится не только потерять Феликса, а еще того, что, если опасность окончательно отступит, он снова начнет пропадать на работе и встречах, окажется где-то, но не здесь, не рядом со своим мальчиком. А Наварро так больше не хочет. Эти дни в их обители боли выжгли в Наварро новую истину — ничто из того, что было или будет, не стоит и минуты рядом с Феликсом. Он хочет все время быть с ним, ловить каждый его вдох и взгляд, быть свидетелем и главной поддержкой его каждого маленького возвращения к жизни. За это чудо Наварро готов платить всем.

Даже когда Феликс крепко спит, мужчина не позволяет себе расслабиться. Он сидит рядом и смотрит на него. Запоминает линию губ, тень под глазами, то, как поднимается и опускается грудь, в которой прячется смысл его жизни. Страх Наварро никуда не делся, по-прежнему терзает его, держит крепко за горло, но теперь он еще и тесно переплетается с заботой, становится почти неотличим от любви. Наверное, это она и есть, ведь такой животный страх потери испытываешь только к тому, что любишь больше себя.

***

В понедельник Наварро должен выступать в сенате по инициативе, которую сам же выдвинул, а значит, не может это пропустить. Феликс теперь сам передвигается по спальне, и, хотя вниз пока не спускается, он хотя бы ест и даже выходит на балкон. Несмотря на это, Гильермо все равно не хочет оставлять парня в одиночестве и, вызвав Кристофера, прямо при Феликсе приказывает ему, чтобы тот комнату не покидал.

— Выполняй свой долг, Кристофер, — натянув пиджак, идет к лежащему на кровати Феликсу Гильермо и, поцеловав его в лоб, обещает быстро вернуться.

Кристофер, который рад возможности наконец-то побыть наедине с Феликсом, провожает босса и, подтащив к кровати кресло, опускается в него. Кристофер не может простить себе глупую убежденность, что парень бы на свою жизнь не покусился, и от стыда в глаза Феликса не смотрит. Он должен был еще давно спасти Феликса от всего этого, но то трусил, то откладывал, и в итоге мальчик, который стал и для него всем — оказался жертвой чужих игр и медленно гаснет на этой постели. Феликс на себя не похож. Он сильно похудел, под глазами тени, а лежащие на покрывале руки настолько бледные, что сливаются с ним.

— Хочешь, планшет принесу? — наконец-то решает заговорить Кристофер.

Тишина.

— Я не заслуживаю прощения, но ты должен знать, как сильно я раскаиваюсь, — тихо продолжает мужчина. — Когда-то давно я добровольно согласился на эту работу и буду лицемером, если скажу, что не понимал, что творил. Я просто четко объяснил себе еще в самом начале, когда он взял меня к себе, что, раз хочу жить хорошо, буду подчиняться. И я подчинялся. Если нужно было решить проблему — я решал, притом мне было уже не важно, как далеко я могу зайти. Самое сложное всегда начать, потом ты превращаешься в машину, выполняющую приказы, а все остальное в тебе словно отмирает. У меня руки в крови, Феликс, и это не метафора. Думаю, смысла казаться святым больше нет, — Кристофер говорит негромко, не меняет интонацию, будто обращается не к человеку на кровати, а к стене, пустоте или даже к самому себе. — Я думал, что ищу искупление именно за это, ведь хуже насилия и смерти нет ничего, но я ошибался. Самое худшее из того, что я сделал — это то, что я молча наблюдал за новой реальностью, которую он строил для тебя, — делает паузу мужчина. — Это ты жил все эти годы в тщательно выстроенной лжи, даже не подозревая, что каждый твой шаг просчитан, а любая случайность ей не является. А я ведь все знал изначально. Я был тем, кто эту ложь так искусно поддерживал, выполнял все приказы Наварро и поздно понял, что чертов купол давит на меня сильнее, чем мои предыдущие грехи. Поэтому, когда ты уже вошел в жизнь Гильермо, я думал, что хочу искупления за это, что, сблизившись с тобой, оберегая тебя, я так смогу перед тобой расплатиться, облегчить свою совесть. Но и это оказалось ложью, — треснуто улыбается Кристофер. — Правда в том, что у меня к тебе чувства, Феликс, и именно поэтому мне так больно от того, что я натворил. Я хочу все исправить, потому что я больше не могу жить, зная, что тоже был тем, кто чуть не толкнул тебя к непоправимому. Я ошибался, думал, правда поможет тебе сделать выводы, а она чуть не отняла тебя у меня. Обещаю, отныне я ошибок не совершу. Я сделаю все, чтобы ты был в порядке, получил право на новую, лишенную всей этой грязи жизнь. Этот ад закончится, чего бы мне это ни стоило.

Феликс на его исповедь демонстративно отворачивается и, укутавшись в одеяло, закрывает глаза.

***

Наварро заканчивает речь в сенате, перекидывается парой слов со знакомыми, которые удивлены, что он почти две недели как пропал со всех радаров, и снова звонит Кристоферу. Помощник заверяет его, что все в порядке и Феликс спит.

— Он сам не попросит еды, поэтому скажи, чтобы тебе подняли, и проследи, чтобы Феликс поел, — приказывает Наварро. — Мне надо еще заехать к прокурору, придется лично присутствовать, Рамон говорит, это важно.

— Сделаю.

Прокурор Дельгадо наливает сенатору виски прямо у себя в кабинете, а потом, закрыв дверь на ключ, опускается в кресло.

— Ты сказал, это важно, — Наварро смачивает горло, а сам все смотрит на часы. Он без Беллы уже четвертый час и все не может дождаться момента, когда снова окажется рядом с любимым.

— Вы уже слышали, сенатор, — прочистив горло, начинает Дельгадо, — что в регион заходит международная антинаркотическая коалиция?

— Я слышал слишком много слухов в последнее время. Мне интересно, какие из них ты считаешь достойными моего внимания, — ставит стакан на стол Гильермо.

— Те, которые оформляются как дипломатия, — усмехается Рамон. — Ты у нас главный борец с картелями, только поэтому я с тобой, как и всегда, делюсь, — щурится мужчина. — Якобы это совместная операция по борьбе с транснациональными наркокартелями и наркотрафиком. Официально участвуют несколько государств и их агентства, неофициально — только одно.

— Очередная программа обучения полиции? — спокойно уточняет Наварро.

— Если читать пресс-релизы — да, но на деле мы с тобой понимаем, что это допуск иностранного контингента в нашу страну. Они получают право работать здесь напрямую, и меня это не может не напрягать.

— И все это под соусом защиты суверенитета, — цокает языком Наварро, на ходу анализирует получаемую информацию. Все-таки недели затворничества непозволительная роскошь для него, но не страшно, он все решит. Самое страшное Гильермо уже пережил в собственной ванной.

— Верно, спасение суверенитета, — отвечает Дельгадо. — Картели — слишком удобный враг, ведь никто из первых лиц не станет их публично защищать, поэтому под этим предлогом можно открыть небо для дронов, порты для досмотра, а банки для аудита.

— Финансовая прозрачность — вещь полезная, — скалится Наварро.

— Безусловно, особенно когда ее обеспечивают люди, не подчиняющиеся нашим законам, — не скрывает злость в голосе прокурор. — Они не просто ловят наркоторговцев, они расширяют свою сферу влияния.

— Ты тоже считаешь, что чужие структуры лучше разберутся в наших проблемах, чем мы сами? — давит на его больное место Гильермо.

— Я считаю, что они пришли не разбираться, — говорит Дельгадо. — Они пришли выбирать, кто им удобен, а кто мешает.

— И кто, по-твоему, попадает в зону риска? — спрашивает Наварро, в упор смотря на собеседника.

— Все, у кого есть власть, деньги, контроль над потоками.

— Ты описываешь и себя, Рамон, — улыбается Наварро.

— Именно поэтому эта операция так опасна, — раздраженно говорит Дельгадо. — Она не против преступности, а за перераспределение влияния. Я столько лет работал, поднимался не для того, чтобы американцы пришли, нашли, за что зацепиться, и скинули меня с кресла.

— Тогда тебе стоит быть более внимательным к тем, кто называет себя миротворцами, — спокойно произносит Наварро.

— Поэтому я и обратился к тебе, сенатор.

Проведя у Рамона еще полчаса, Наварро идет к ожидающему его Роллс Ройсу и опускается на заднее сидение. Дельгадо знал, на кого вывалить пока еще не ставшую публичной информацию, потому что под риск попадает не только он сам, но и Наварро, который обязательно это так не оставит. Гильермо снова набирает Кристофера и, узнав у него, что Феликс поел сэндвич с жареным сыром, а теперь сидит на балконе, возвращается к своим мыслям.

— Антинаркотическая коалиция, — усмехается про себя Гильермо.

Нет, это не коалиция, а объявление войны. Такие операции никогда не распыляются, а сразу выбирают основную цель, которой определенно стал самый большой, устойчивый и опасный для любой внешней силы Доминион. А значит — Венсан и Гильермо.

Наварро медленно проводит пальцем по дверце и продолжает раскладывать в голове информацию, от которой чуть позже начнет проводить логические цепочки. Одна из них должна привести его к выходу из этой ситуации. По-другому его мозг не работает. Наварро знает, что, когда говорят о «стабилизации», имеют в виду чистку, ликвидацию неконтролируемых, не подчиняющихся третьей силе лидеров. Доминион — это не просто торговля наркотиками, это сокровищница фараона, и Наварро был бы наивным, если бы не знал, что тут охота за деньгами, а значит, сперва надо сменить верхушку, закрывающую к ним доступ. Это не попытка договориться, это ордер на его арест, потому что таким, как он, не оставляют пути к отступлению, с такими не ведут переговоры. Наварро всегда знал, что рано или поздно война постучится и в его дверь, но надеялся, что это будет «поздно». До того, как зайти к Феликсу и забыть обо всем, прижимаясь к нему, надо позвонить Венсану. Наварро не готов отдавать заработанное кровью и потом, но и Венсана у него забрать он тоже не позволит.

— Слушай меня внимательно, — стоит Венсану взять трубку, говорит Наварро. Потом он минут шесть вкратце рассказывает ему новости про коалицию.

— Ты решил вопрос со средствами? — спрашивает Наварро.

— Да, — отвечает Венсан без колебаний. — Основные счета закрыты. То, что можно было, я вывел, все остальное переписано через фонды и бизнес. Прямой связи больше нет.

— Что насчет налички?

— Разделена и не хранится в одном месте. Часть уже не в стране, и кстати, — говорит Венсан, — надо мне парней на ранчо послать, вывезти то, что ты держал. Я воспользуюсь твоим тоннелем.

— Хорошо, — согласен Наварро. — Что насчет имен?

— Наши нигде не светятся.

— Это важно Венсан, любой повод, и они без судов и предупреждений начнут блокировать счета. Поэтому нам важно, чтобы им не было, за что зацепиться. Никаких счетов, активов, ничего они от меня не получат. Так что и недвижимость отвязывай. Если мы пойдем на дно, я все заберу.

— С этим порядок, жадина, — смеется Венсан. — Если за нами придут, поверь, им нечего будет брать. Так и свалят голожопыми.

Приехав на ранчо, Наварро сразу отпускает Кристофера и, протянув Феликсу миску с ежевикой, садится рядом.

— Все хорошо? — прислоняется головой к его плечу мужчина, уже знающий, что ответа не услышит. — Не хочешь выйти? Отвезу тебя к морю, подышишь морским воздухом. Там буду только я, обещаю, — обхватывает ладонями его лицо и всматривается в глаза, в которых нет протеста. — Значит, отвезу, — поднявшись с места, идет за легкой курточкой для парня мужчина.

***

— Спасибо, что не отказал, — Руи, завидев вошедшего внутрь Джи, отрывается от стойки и, хотя хочется обнять друга, не находит в себе смелости. Краем глаза он замечает оставшихся у двери за Джи амбалов и снова садится за стойку.

— Честно говоря, я удивлен, что ты так искал со мной встречи, учитывая все, что произошло, — говорит ему Джи и благодарит бармена, который сразу же ставит перед ним бутылку пива.

— Ты думал, я тебя в западню заманю? — кивает на амбалов Руи, в чьем голосе скользит обида.

— Нет, просто я без них теперь не выхожу, — честно отвечает Джи и прикладывается к горлу бутылки.

— Так ты все-таки с ним? Под его защитой? — тихо спрашивает Руи.

— Если позвал читать мне лекции, то давай разопьем по бутылке молча и разойдемся, — раздраженно отвечает Джи.

— Нет, брат. Я ведь могу тебя так называть? — осторожно спрашивает Руи, и Джи кивает. — Я просто спрашиваю, как ты, почему ты с ним. Мне нужно знать, чтобы видеть картину целиком.

— И слить ее Слоану? — выгибает бровь Джи.

— Не оскорбляй меня, — мрачнеет Руи.

— Знаешь, я никогда не думал, что окажусь по ту сторону закона и сделаю это добровольно, — усмехается Джи, снова отпив пива. — Я буду честен с тобой, Санчес, я правил не нарушал, взяток не брал и крови невинных на моих руках нет. Но да, я с ним, и мне не пришлось искать причины, они сами меня нашли. Как думаешь, после того, что сделал со мной Слоан, а ты и все остальные, кого я считал братьями, закрыли на это глаза, я все еще должен хотеть за вас умереть? Этого ты от меня ожидал?

— Джи, я много думал, пока приходил в себя после ранения, — опустив глаза, говорит Руи. — Я совершил ошибку, я позволил форме и тем, кто выше, затуманить мой мозг, забыл, что ты мой брат, поставил под сомнение твою веру в правое дело. Прошу за это прощения.

— Извинения приняты, — чокается с ним Джи.

— Я скучаю по нам, — с ностальгией в голосе говорит Руи. — В то же время я знаю, что как прежде уже ничего не будет. Они считают тебя сумасшедшим, Хименес.

— Я так и думал, — спокойно отвечает Джи. — Что еще говорят?

— Рамос объявил всем, что ты псих, — Руи делает паузу, подбирает слова. — Он сказал, что у тебя поехала крыша после мотеля и ты начал видеть то, чего нет. Более того, он толкает сейчас легенду, что ты опасен и, в первую очередь, для себя. Но знаешь, что самое мерзкое? — продолжает он тише. — Они говорят это так, будто жалеют тебя. Мол, бедняга Джи, сломался после измены невесты и смерти Антонио, не выдержал, а потом еще и контузию получил после штурма.

— А ты? — спрашивает Джи. — Ты им веришь?

— Я знаю, что ты не сумасшедший, — Руи поднимает на него взгляд.

— Но?

— Но им нужно, чтобы ты им был.

— Значит, мою судьбу уже решили, — цокает языком Джи.

— Уже давно, — вздыхает Руи. — Среди офицеров ходит версия, что тебя хотели госпитализировать еще после штурма, а ты отказался. Теперь если кто-то вспоминает твое имя, то сразу говорят «а, тот псих». Мол, у тебя фиксация на картеле и мания мести за отца.

— И никто не будет слушать, что я говорил про Лино, — спокойно говорит Джи.

— Именно, — отвечает Руи. — Потому что кто поверит человеку, у которого в личном деле стоит ПТСР и рекомендации на лечение? Они боятся того, что ты видел, и американцев.

— Тогда все логично, им проще объявить меня больным, — качает головой Джи.

— Проще и безопаснее, — подтверждает Руи. — Психов можно игнорировать.

— Спасибо, что рассказал.

— Я должен был, — признается Руи. — И ты должен знать, если ты снова полезешь туда, попробуешь вернуться в систему, они не станут тебя защищать, и или запихнут в психушку, или ликвидируют.

— Я и не собираюсь обратно, — хмыкает Джи. — Я просто больше не собираюсь молчать.

— Ты понимаешь, что они уже выиграли один раз? — хмурится Руи. — Ты рискуешь, если снова пойдешь против них.

— Они думают, что выиграли, но это не так, — усмехается Джи. — Я шел против того, кто в разы сильнее их, и, пусть ему я проиграл, я уберу эту гниль из системы. Чего бы мне это ни стоило.

— Я хочу помочь, — двигается ближе Руи. — Я серьезно. Я понял, что системе, как и картелям, насрать на нас и этот город. Я хочу, чтобы такие твари, как Рамос и его подсоски, больше не сидели в креслах, с которых посылают наших парней на смерть.

— Я не хочу подвергать тебя риску, Руи, это опасная затея...

— Не решай за меня, — отрезает Руи. — Это мой долг бороться ради будущего этого города, и, пусть приоритеты изменились, хоть где-то мы можем одержать победу.

Распив еще по бутылке пива, парни расходятся, а Джи, в окружении приставленных к нему людей, идет к автомобилю, в котором его уже ждет Лино. Все время, пока Джи слушал Руи, он думал о том, как же быстро его убрали с «радаров». Столько лет достойной службы, беспрекословного подчинения приказам, чтобы потом вот так легко сдать его силам третьей страны и обречь на линчевание без права отстоять свою правду. Они не смогли тихо убрать его, что доказал штурм на участок со стороны Доминион, и поэтому решили, что им нужен сумасшедший. Офицер с ПТСР может говорить хоть с главной трибуны города, но слушать его уже никто не будет. Такому человеку нельзя верить, и вообще, лучше его изолировать ради его же блага, ведь у него паранойя, мания преследования, фантазии о мести. Отличный набор, потому что если имя Джи снова появится рядом с делом Доминион, то это только потому, что он псих, зацикленный на картеле. Никто ведь не спорит с психически больным и не опровергает его, таких только жалеют, а потом госпитализируют.

Джи плюхается на сидение гелендевагена, а Венсан, нагнувшись, кусает его щеку.

— Ты чего? — морщится парень.

— Не могу устоять, я жру хомяков, — объявляет Венсан. — Ну как встреча с дружком?

— Знаешь, они считают меня психом. Точнее, не считают, а продвигают версию, что меня надо принудительно сдать в психушку, — издает смешок Джи.

— Вот это поворот.

— Ага, у меня паранойя, и я одержим картелем, — продолжает Джи, в голосе которого скользит обида.

— Ну, справедливости ради, ты одержим мной, — сжимает его колено Венсан. — Ну же, скажи, как сильно хочешь меня.

— Да, блять, я серьезно! — двигается к дверце Джи.

Венсан несколько секунд молчит, будто прокручивает в голове его слова, а потом усмехается.

— А ты задумывался, насколько это удобный диагноз?

— Удобный? — хмурится Джи.

— Да, — спокойно отвечает Лино. — Смотри, ты все равно не вернешься в полицию, это уже решено, и тут остается другой вопрос — кто ты для них.

— Я и так изгой.

— Нет, — Венсан качает головой. — Пока ты не псих, ты — угроза, а их устраняют. Так что радуйся диагнозу, а я обсужу это с большим братом, у него голова по-другому варит. Уверен, он поддержит мою идею.

— Что за большой брат, о котором ты вечно говоришь, и чему мне радоваться? — давится возмущением Джи.

— Психов не ликвидируют, а изолируют и лечат, — объясняет ему Венсан.

— Они думают, что я предал полицию, что работал на картель, — глухо говорит Джи. — Я не продавался, Венсан, ты ведь это знаешь?

— Знаю, Хомячок, — с нежностью говорит мужчина. — Так же знаю, что если ты псих — ты больше не предатель.

— Все равно не понимаю, почему то, что меня убивает, ты воспринимаешь так спокойно, — раздраженно говорит Джи.

— Потому что я забочусь о тебе и на все смотрю с точки зрения твоего благосостояния, — пожимает плечами Венсан. — Если вдруг тебя все же поймают со мной, твой диагноз повышает шансы на то, что ты не понесешь ответственность. Тебя не будут судить как преступника, тебя будут оценивать специалисты.

— Но я не болен! — восклицает Джи.

— Это не важно, — мягко говорит Венсан. — Важно, что ты выглядишь именно так, как им нужно, поэтому прими эту роль и не расстраивайся. Они думают, что ломают тебя, а ты на самом деле поступишь куда умнее.

— Может, мне еще и в клинику лечь? — Джи понимает, о чем говорит Венсан, более того, даже согласен с ним, но от обиды на своих бывших коллег и руководство избавиться не может.

— Нет, но они будут думать, что ты лечишься, я решу этот вопрос. Мой друг очень умный, он никогда не ошибается, что он скажет, то и сделаем, — тянет его на себя мужчина. — А пока поехали вытаскивать моего брата из дыры, а то гаденыш совсем со мной не считается. Но сперва заедем в магазин за чем-нибудь вкусным, там дети.

— Дети? — удивленно смотрит на него Джи.

— Увидишь.

— Последняя наша встреча с Кастильо чуть не закончилась моим убийством, ты уверен, что и мне надо с тобой? — не скрывая беспокойства в голосе, спрашивает Джи.

— Вы двое, кого я люблю, и вы должны поладить, иначе обоих пристрелю, — без тени сомнений объявляет Венсан.

— Мало мне было одного наркобарона в жизни, теперь еще и второй, — вздыхает Джи, откинувшись назад.

— Бинни — отличный мужик, отвечаю.

— Эль Кавалеро — убийца и преступник. Как и ты.

— Как и я, — цокает языком Венсан, — но со мной ты спишь.

— Пошел ты.

***

Джи удивляется, когда они заезжают в один из самых бедных районов Картахены, куда еще во время патрулирования улиц он сам не любил соваться. Багажник мерседеса полон сладостей, мяса и овощей, которые Лино лично выбирал в супермаркете. По дороге сюда Венсан вкратце рассказал парню, что тут живет женщина Кастильо и его дети, и Джи не смог скрыть удивления. В биографии Кастильо, которую Джи отлично изучил, никогда не проходила семья, и парень думает о том, сколько же еще есть информации о преступниках, о которой полиция и не подозревает.

Гелендеваген въезжает на неухоженную лужайку и останавливается рядом с двумя внедорожниками, совершенно не вписывающимися в этот убогий пейзаж. На улицу сразу же выбегают двое детей, а за ними в дверном проеме показывается Кастильо, который, заметив брата, убирает за спину пистолет.

— И суку свою притащил, — кривит губы Кастильо, кивая на Джи.

— Бинни, клянусь матерью...

— Все нормально, — преграждает путь идущему к брату Венсану Джи. — Я сам могу за себя постоять, — оборачивается к младшему парень. — Я тоже от тебя не в восторге, а потянешься к оружию, имей в виду, я выстрелю первым.

— Никто стрелять не будет, тут дети, — уже спокойнее говорит Бинни.

— Тогда будем молча терпеть друг друга, — кивает Джи. — Раз твой брат считает, что мне нужно тут торчать, я предпочту уйти без кровопролития.

— Добрый вечер, — прерывает мужчин вышедшая на улицу Кассандра, и Джи замечает, как тепло улыбается ей Венсан. Джи ждет, пока его представят, тоже протягивает женщине руку, а потом идет за остальными на задний двор и медленно оглядывается. Двор крошечный и неухоженный, трава на лужайке растет клочьями, тут и там валяются сломанные стулья, ржавые детали от старой техники, пластиковые игрушки без колес. Все здесь говорит о бедности, и только стоящий посередине лужайки стол не вписывается в общую картину разрухи. Стол стоит под старым выцветшим навесом, но накрыт чистой выглаженной скатертью. На нем уже расставлены бутылки дорогого вина, которое Джи сам видел только в ресторанах или на закрытых приемах их руководства. Рядом с вином стоят пакеты с соками для детей, ваза с полевыми цветами, разложены тарелки и приборы. Ощущение, что хозяйка пыталась создать здесь маленький остров уюта, праздник в месте, где их почти не бывает.

Джи смотрит на этот контраст и думает о том, что здесь бедность не прячется, она выпирает из каждой трещины, из каждого куска старого хлама на траве, и при всем при этом он не чувствует наигранности или часто присущей нищете озлобленности и уже испытывает симпатию к Кассандре.

— Так, малые, наедаться этим до обеда не надо, — раздав детям пакеты со сладостями, строго говорит им Венсан. — Сейчас дядя вам такое мясо пожарит, что про шоколад забудете!

— Не пожарит, я уже заказал еды, — отодвинув стул, плюхается на него Бинни.

— Это мои племянники, и я буду жарить им мясо, — смотрит на брата с упрямой улыбкой Венсан, а Бинни, поняв, что решение уже принято, закатывает глаза.

— Чапо, тащи продукты, а ты покажи, где у вас гриль, — поворачивается к Кассандре Венсан.

Кассандра на секунду теряется, а потом идет к груде хлама, накрытого клеенкой, и пытается вытащить оттуда потемневший от копоти и местами покрытый ржавчиной гриль. Джи сразу подбегает к ней и, попросив женщину отойти, сам ставит гриль в углу двора. Бинни, проговаривая под нос ругательства, тем временем выносит наружу мешок с древесным углем и, высыпав его внутрь гриля, чиркает зажигалкой. Уголь начинает трещать, выпуская тонкие струйки дыма, а двор заполняет горьковатый запах.

— Мясо не трогать! — пугает Кассандру криком Венсан, а Бинни, взяв женщину за руку, заставляет сесть рядом.

— У него пунктик на мясо, — рассказывает ей мужчина. — Лучше не мешать.

Венсан ставит поднос, на который освободила мясо Кассандра, на стул рядом с грилем и приступает к готовке. Джи, не зная, чем ему заняться, прислоняется к столбу и, скрестив руки на груди, любуется мужчиной. Венсан в отблесках огня и поднимающегося дыма, будто в собственной стихии. Он переворачивает мясо, следит за огнем, подбрасывает уголь, не давая пламени разгореться слишком сильно. Периодически он отвлекается на бегающих вокруг детей, шутит с ними и, приложившись к пиву, возвращается к мясу. Сейчас он просто заботливый дядя и хороший брат, но Джи ни на секунду не забывает, кто перед ним.

Этот человек — глава самого могущественного наркокартеля Латинской Америки. Практически в каждом отчете или досье, проходящем по наркотикам, есть его имя. Джи сам знает наизусть все, что доступно полиции. Он не просто читал, он собственными глазами видел его жестокость, неумение прощать и резался о лед в его глазах. Но сейчас перед ним стоит просто мужчина с закатанными рукавами, который жарит мясо для своих племянников и периодически бросает на Джи теплый, наполненный открытой любовью взгляд, от которого трудно дышать. Джи в ответ легонько улыбается, чувствует, как в груди снова разрастается любовь к человеку, который способен буквально на все, за что последовала бы казнь, но с ним выбирает быть нежным. Джи знает, что страх Картахены перед Лино оправдан, как и то, что его отец и коллеги осудили бы его за это чувство, но плевать. Потому что здесь, в этом бедном дворе, среди дыма и запаха мяса, Венсан — не монстр. Он тот, кто смотрит на Джи с обещанием защитить его от всего мира, и парень ему верит.

Бинни так и сидит за столом, скрестив руки на груди, и тоже наблюдает за братом. Венсан выкладывает еще куски на решетку, мясо тут же начинает шипеть, жир капает в огонь, и по двору разносится густой и аппетитный запах, заставляющий урчать желудки всех присутствующих.

Спустя минут десять Бинни уже нарезает на небольшие кусочки мясо для Марии, а Кассандра ставит на стол большую миску со свежим салатом, и все приступают к еде. Джи отправляет в рот первый кусок мяса и сразу получает поцелуй в щеку.

— Больше так не делай, — шипит покрасневший парень.

— Мне нечего стесняться, я хотя бы за задницу тебя не держу, но хочу, — кивает на Бинни Венсан, и Джи, проследив за его взглядом, видит ладонь младшего чуть ниже пояса женщины.

Кассандра, которая до этого мешала салат, сразу смутившись, опускается на стул. Кассандра взрослая женщина, наизусть знает цифры, выведенные в ее паспорте, но с момента, как в ее жизнь вошел Кастильо, им не верит. Кассандре словно снова восемнадцать, иначе она не может объяснить, как обреченные на гибель после тяжелого жизненного пути бабочки в ней воскресли и порхают. Все случилось неожиданно еще неделю назад. Кастильо в последнее время заходил каждый день и даже оставался ночевать на кривом диване в гостиной. Он уходил с утра, решал дела и хоть на час, но все равно заезжал. Кассандра, подсознательно ожидающая его каждую ночь, дала ему ключи, чтобы он сам открывал дверь. Так и продолжалось до прошлого воскресенья, когда вернувшийся к ним под утро мужчина лег на диван, а проснувшаяся Кассандра пошла на кухню за водой.

— Иди ко мне, — сказал он, протянув руку, и Кассандра пошла. С дивана они перешли в ее спальню, чтобы дети их не увидели, и до времени завтрака из постели не выбирались. Той ночью Кассандра впервые за многие годы позволила себе мечтать, забыла про разницу в их социальном положении, возрасте, убежденность, что ей эти чувства не полагаются, и отдалась его сильным рукам. А ведь до него Кассандра никогда не строила иллюзий, трезво оценивала, как свои способности, так и данные. Она рано повзрослела, быстро приняла, что отныне держится только для детей, и словно прожила последние годы во сне, в котором только и делала, что была матерью. Но неделю назад, пусть и не принц из сказок, а хамоватый наркобарон разбудил ее ото сна поцелуем. Кассандра снова засыпать не хочет. Они с Кастильо во многом не сходятся, по-разному смотрят на жизнь, но эти различия меркнут перед тем, что он каждый день рядом, ничего не требует, не обещает, а только делает. Кастильо не переворачивает ее мир с ног на голову и не меняет ее, он просто смотрит на нее так, будто она уже со всеми своими минусами и плюсами именно та, кого он, может, и не искал, но нашел. Оказалось, что настоящему мужчине только и надо, чтобы его женщина ни о чем не беспокоилась и ни в чем не нуждалась, а все остальное — это участь сосунков, которых Кассандра навидалась и даже родила от них. Кастильо переплетает под столом свои пальцы с ее, а Кассандра лучезарно улыбается. Любовь не обязательно приходит громко, выбивает почву под ногами, а все дни превращает в эмоциональные качели. Иногда она заползает в сердце тихо, не беспокоя, и кажется, что она всегда там и была.

— Хомяки все-таки не вегетарианцы, — накладывает любимому еще мяса Венсан.

— Я люблю мясо, которое готовишь ты, — усмехается Джи.

— Признался наконец-то, — довольно ухмыляется Лино. — Это лучше, чем признание в любви!

— Ты правда отлично жаришь его, — говорит Джи. — Порой я скучаю по нашим вечерам в моей квартире. Сколько бы я тебя ни гнал, ты приходил и кормил меня, — с нежностью продолжает парень. — Я так благодарен твоему нахальству, ведь если бы ты хоть разок прислушался ко мне, то тебя у меня не было бы. А еще, раз моя мама сказала, что ты хороший человек, хотя и знает, кто ты, значит, что я сделал правильный выбор.

— Морена меня одобрила, могу просить твоей руки, — обнимает его за плечи Венсан.

— Вы слишком слащавые, и он все равно мне не нравится, — встревает Бинни.

— Да ну, малыш, ты легче переносишь моего Хомячка, — говорит Венсан. — Это потому что сам нашел своего человека, — кивает на Кассандру. — Раньше ты бы его взорвал, ревнивая скотина.

— Вы психи, — качает головой Джи.

— Мы ревнивые, Хомячок.

— Напугал.

— Ты че, изменяешь мне? — вскидывает брови Венсан.

— Может быть, — жует рукколу Джи.

— Я сплю или с тобой, или с пушкой. Как влюбился, ни разу тебе не изменял, — кладет руку на сердце Лино.

— Подтверждаю, — говорит Бинни.

— Ладно, раз вы вместе, чего она в этой дыре живет? — спрашивает брата Венсан, отвлекаясь от офицера.

— Мы пока не успели все обсудить.

— Посуду мыть надо, — подскакивает на ноги Кассандра, которой неудобно из-за разговора, но Бинни, схватив ее за руку, заставляет снова сесть.

— Гости помоют.

— Ты охренел? — хмурится Венсан.

— Парни мои помоют, не кипятись, — вздыхает младший, повернувшись к Кассандре. — А как дети уснут, я и тебя уложу, — подмигивает женщине.

— Я тоже хочу Хомяка уложить, — шепчет Лино Джи.

— Хорошо, уложишь, но сперва прогуляемся, а то я лопну, — смеется Джи.

— Мама твоя отписалась, она долетела, и все хорошо, — убирает телефон мужчина, ловит грусть в чужих глазах. — Мне жаль, Хомячок, что лишаю тебя привычной жизни, но я все исправлю.

— Так надо, Венсан, — прислоняется головой к его плечу Джи. — Я понимаю.

***

Из-за постоянного бодрствования и страха, что, стоит закрыть глаза, Феликс навредит себе, Наварро измотан настолько, что, хотя и не разрешает себе спать, периодически все же отключается. Этой ночью произошло то же самое, потому что Наварро выныривает из сна с четким ощущением тревоги и до того, как открывает глаза, тянется рукой к половине Феликса.

— Белла, — распахнув веки, смотрит на нависшего над ним парня мужчина, бегает глазами по лицу, ищет признаки катастрофы, которая погребет и его под собой. Между ними почти нет расстояния, он чувствует дыхание Феликса на лице и понимает, как скучал по его взгляду. Впервые за эти долгие дни Феликс смотрит ему прямо в глаза.

— Сэмми, — еле слышно проговаривает парень, концентрируется на родинке под глазом мужчины.

— Что? — хмурится Наварро, не понимая, о чем он.

— Собаку будут звать Сэм, — говорит Феликс. — А коту имя ты придумай. Он ведь и твой кот.

— Хорошо, — выдыхает Гильермо, чувствует, как впервые проснувшаяся за эти бесконечные дни надежда переполняет его нутро. Наварро нарочно рассказывал ему про дом без себя, давал свободу и выбор, но Феликс сказал «твой кот» и, кажется, открыл в нем второе дыхание. — Мне нравится Сэмми.

— Я знаю, что ты делаешь Гильермо.

— Ты умница, — тянет его на себя Наварро и, оставив короткий поцелуй на его лбу, пытается прижать его к груди, но Феликс локти не опускает.

— Тот дом и собака, — прочищает горло парень. — Ты рассказывал про них, чтобы я во что-то верил?

— Чтобы ты постоянно думал об именах, — улыбается Гильермо. — Я никогда не верил в это общее «все будет хорошо», Белла, — рассказывает мужчина. — Мне всегда нужна была четкая детализированная картина будущего, за которое мне хотелось бы бороться со своим самым страшным врагом — с собой. Я лежал на краю могилы, которую вырывал себе сам, будучи истощенным из-за нереализованных надежд, и начинал представлять. У меня не было никого, кто бы мне эту картину показывал или хотя бы выплюнул мне в лицо это пустое «все будет хорошо», я делал это сам. Я представлял, как те, кто сегодня не открывает мне дверь, это делают и становятся на колени. Я видел все свое будущее имущество с сотней песо в кармане. Цвет моего будущего автомобиля, бутылку вина, которую буду заказывать на ужин. Я видел лица тех, кто меня не принимает, вплоть до того, сколько раз они моргнут и как повернут голову. Я рисовал картину за картиной и даже не замечал, что в какой-то момент я снова встал и пошел. У тебя есть я, Белла, и я буду не просто рисовать тебе эти картины, но и реализовывать их. Ты, главное, будь в порядке. Просто будь.

— Почему, Гильермо? — дрогнувшим голосом спрашивает Феликс, чье горло уже парализовали рыдания, вызванные чужой заботой.

— Потому что я люблю тебя.

Наварро озвучивает три слова, которые не воспринимал с самого детства, и земля не останавливается. Он ждет, что как минимум почувствует крошки своих костей на языке, как максимум треснет потолок над головой, погребет их заживо, что в окна ворвется леденящий душу сквозняк, что за эти слова ему придется заплатить. Так же, как он платил за любовь в детстве.

Но ничего не происходит.

В комнате все так же тепло, свет от настольных ламп не мигает, а привыкшее к боли сердце не разрывается и не слышит в ответ пустоту. В ответ на него смотрят глаза, в которых блестят звезды, недавно, казалось, погаснувшие для него навсегда. В ответ он чувствует чужие теплые пальцы, переплетающиеся с его, дыхание, чтобы слышать которое, он готов отдать последнее, что у него останется. Тогда Наварро и понимает — это не слова проклятые, а те, кому их говоришь. Он понимает, что они не несут в себе боли, не делают его слабым, а его «я люблю тебя» Феликсу звучит правильнее всего, что он доселе озвучивал или делал. Его мать научила его, что любить — значит быть использованным, проиграть, дать обещание, за которое потом ему обязательно вырвут сердце. Наварро столько лет держал это чувство взаперти, даже признав его сам, боялся озвучивать и так поздно понял, что его любовь не требует жертвы. Она просто есть, и вся она принадлежит этому мальчику с пушащимися волосами, ставшему ему роднее семьи.

Феликс думал так же. Он столько времени ждал это признание, представлял, что, когда получит, его сердце от радости замрет, а дыхание перехватит. Но реальность такова, что сердце не замирает, напротив, будто впервые становится на свое место. Он смотрит на Гильермо и понимает, что чувствует не шок и эйфорию, а уверенность, которая, оказывается, всегда в нем была. Феликс услышал не новость, а подтверждение тому, что и так знал. Все это время он стремился к этому признанию, шел на поводу своей детской упрямости, все пытался вытащить из любимого слова, которые, не будучи озвученными, казалось, не могли быть правдой, и ошибся. Наварро всегда любил его. Он доказывал свою любовь, оберегая его, заботясь, строя этот чертов купол, под которым его мальчик жил бы в безопасности и не зная бед. Он полюбил его даже раньше Феликса, не пожалел ничего, чтобы эту любовь уберечь, и главное, не требовал ничего взамен. Именно поэтому сейчас его слова не звучат как откровение или нечто немыслимое. Они звучат просто как истина, которую Наварро, наконец, произнес вслух. Как будто в длинной, изматывающей его истории ожидания, наконец, поставили точку.

— Прости, что провел тебя через такое, что не смог унести правду с собой в могилу, — гладит его по щеке Наварро. — Я старался, я так хотел, чтобы ты никогда не узнал, столько раз тебе лгал и чуть тебя не потерял.

— Я простил тебя еще внизу, Гильермо, — утыкается лбом в его грудь парень. — Я их не прощу. Моя семья меня продавала, моя мама...

Феликс умолкает, а Гильермо чувствует, как мокнет его футболка под чужим лицом.

— Она меня обнимала, успокаивала, говорила, что я ее сокровище...

Снова всхлипы, дрожащие плечи и отчаянные попытки цепляться за того, кто держит Феликса в реальности.

— Ты ни в чем не виноват, мой мальчик, — крепко прижимает его к себе Гильермо. — Иногда они просто не любят.

— Как твоя мама? — поднимает на него зареванное лицо парень.

— Как моя мама, — утирает его слезы Гильермо.

— Ты ведь меня не оставишь? — комкает пальцами его футболку парень.

— Никогда, — без сомнений говорит мужчина. — Только прошу, не вреди себе больше. Пообещай, что и ты меня не оставишь.

— Обещаю.

— Ты не лжешь мне? — напрягается Гильермо.

— Нет, я рад, что не успел, потому что ты прав, я не один, у меня есть ты, — приподнимается на локтях Феликс. — И я не могу лгать тебе, Гильермо. Отныне ты — моя семья, и мне больше никто не нужен. Хотя так всегда и было, у меня никогда и не было никого, кроме тебя.

— Значит, нас отныне ничто не разлучит, — целует его в лоб Гильермо.

***

— Я хотел погулять, а не кататься, — ворчит Джи, пока сидящий за рулем Венсан ловко маневрирует между автомобилями, рассекающими ночные улицы Картахены.

За ними двигается еще один внедорожник, в котором парни Венсана, а Джи, прислонившись головой к стеклу, любуется Картахеной и ругает себя, что переел. Хотя он не лгал на ужине, невозможно устоять перед мясом, которое жарит Венсан. Счастье Джи, оказывается, такое простое на вкус. Его счастье — это теплый дом, вкусная еда и рука любимого, покоящаяся на бедре. Джи в эту минуту настолько хорошо, что его даже не беспокоят мысли о будущем, страх, что за каждым следующим поворотом их может ждать беда. Он двигается ближе к уверенно крутящему руль Венсану и кладет голову на его плечо. Мужчина сразу обнимает его свободной рукой, целует в макушку и вдыхает запах волос, который, возможно, чувствует в последний раз.

— Я люблю тебя, Хомячок, — тихо говорит Венсан, вызывая улыбку на лице парня. — Забудь обо всем, но об этом никогда не забывай. Я хочу жить в твоей памяти вечно, — снова целует в макушку, а улыбка медленно сползает с лица Джи.

— Венсан...

— Мы приехали, — Лино убирает руку и, выключив мотор, сразу выходит из автомобиля. Джи не понимает, что произошло, к чему такая резкость, но чувствует противную липкую тревогу, расползающуюся внутри. Еще секунду назад царящее в салоне тепло заменяет стужа, а парень, все еще ничего не понимая, смотрит на затянутую в черную кожанку спину любимого, который стоит перед автомобилем. Прямо перед Венсаном пустошь, залитая желтоватым светом прикрепленных к столбам прожекторов, а асфальт по краям усеян мелкими огоньками. Чуть в стороне виднеется массивный ангар без каких-либо опознавательных знаков, а перед ним Джи видит небольшой самолет, турбины которого запущены. Воздух вокруг железной птицы дрожит, искажает пространство, а ее гул проходит не только через стекло автомобиля, а через грудную клетку парня и заставляет вибрировать осознавшее, что происходит, сердце.

— Нет, — выпаливает про себя Джи, но его протест, судя по всему, никого не интересует, потому что дверца рядом открывается, и Чапо просит его на выход. Венсан так и стоит впереди спиной к нему, даже не оборачивается.

— Нет! — громче восклицает Джи, пытается оттолкнуть Чапо, отказывается выходить из автомобиля, но его тянут наружу, заламывают руки.

— Трус! — кричит Джи в спину любимого, пытаясь вырваться из двух пар рук, удерживающих его. — Смотри на меня! Посмотри, что ты, блять, делаешь!

Венсан не оборачивается, поднимает лицо к небу, прикрывает веки, и только дергающийся кадык выдает бурю на душе мужчины.

— Венсан, пожалуйста, — голос проигрывающего бой двум мужчинам парня ломается. — Не поступай так со мной, умоляю, дай мне выбор!

— Так надо, — шепчет Лино, сжимает зубы до треска. — Так надо, — повторяет, убеждает сам себя. Венсан и правда трус, он спорить не будет, но лучше быть трусом и знать, что твоя первая и самая большая любовь в безопасности, чем быть смелым и подвергать его жизнь опасности. Джи уже столькое потерял из-за него, самое ценное потерять ему Венсан не позволит. Он, скорее, сам вырвет свое сердце и втопчет его в этот потрескавшийся асфальт. Только Венсан не учел, что вырвет в итоге он два сердца.

— Так надо, — повторяет и снова слышит треск собственных ребер, сквозь которые тянется к любимому его проклятое, не подчиняющееся разуму сердце.

— Я не хочу без тебя! — Джи кричит, вырывается, но его все равно волокут к самолету. — Я не смогу без тебя, Венсан. Не поступай так с нами. Пожалуйста, умоляю, не делай этого. Дай мне выбор!

В ответ тишина и прущее из Джи отчаяние, из-за которого он захлебывается. Он не уедет. Джи знает, что Венсан его так защищает, но плевать, он его не оставит. О какой безопасности будет идти речь, если все мысли Джи будут о нем, а сердце будет тянуться сюда? О чем вообще Венсан думает, обрекая его на одиночество без себя? Неужели хоть в одном сценарии в его голове Джи спокойно живет, не беспокоится о нем, не рвется к нему? Неужели Венсан так и не понял, как сильно он его любит? Джи ему это докажет.

— Венсан, умоляю, не делай этого, — Джи перестает сопротивляться, а потом, резко выдернув из-за пояса Чапо пистолет, сразу же целится в Лино.

— Нет! Не сметь! — рычит на своих наконец-то обернувшийся мужчина, и все опускают пистолеты, до этого направленные на Джи.

— Давай, вышли меня, попробуй, и, клянусь могилой отца, я застрелю тебя и сам сдохну, — выравнивает руку Джи, которого ощутимо трясет.

— Хомячок, — идет к нему Венсан, несмотря на направленное на него оружие. — Я не герой любовных романов про здоровые отношения, я не буду уважать это твое желание, пойми уже. Я буду тебя защищать даже против твоей воли, потому что не боюсь твоей ненависти. Я боюсь потерять тебя.

— Я тоже не герой, и я выстрелю, — цедит сквозь зубы Джи, продолжая целиться ему в грудь.

— Тогда стреляй, — скалится Венсан и, подняв его руку, прислоняется лбом к дулу. — Давай, выстрели, эти сукины дети тебя не тронут, — кивает на свою охрану.

— Выстрели сейчас! — орет на него Лино, чьи глаза горят огнем безумия. — Выстрели ты, потому что, если собаки выстрелят в тебя, я не переживу, — впивается пальцами в его запястье и сильнее вжимает дуло в свой лоб. — Я не буду с этим мириться! Ты, блять, не соображаешь нихуя, ты не понимаешь, что я не камень! Я сдохну без тебя, Хомячок. Так лучше я сдохну, зная, что ты в порядке.

— Это ты не понимаешь, — рвано выдыхает Джи и, опустив оружие, прислоняется лбом к его лбу. — У меня все так же, Венсан, ровно так же, — кладет руку на его грудь, прямо туда, где сердце. — Если меня вырубят и увезут отсюда, я не смогу, я этого не переживу, умоляю, не отсылай меня, — становится ближе, касается губами щеки, но Венсан не двигается. — Вместе до конца, только так, потому что иначе я тебя не прощу. Не разлучай нас, Венсан, в моей жизни не было смысла до тебя, и если ради смысла я могу умереть — не страшно. Не решай за меня, иначе будешь держать меня без сознания все время, потому что, очнувшись, я сорвусь к тебе. Здесь мое место, с тобой.

Венсан прикрывает веки, а потом тянет его на себя и сильно, до боли в костях, обнимает. Он слишком хорошо знает Джи, чтобы не верить его угрозам, но даже они не остановили бы Венсана, который, казалось бы, уже все решил. Останавливают его эти уставившиеся прямо в душу черные глаза-бусинки, в которых он и правда может больше никогда не увидеть прощения. Останавливает страх, что его офицер и правда способен выстрелить, и, пусть Венсан боли не боится, он не может позволить ему навредить себе.

— Хорошо, — шепчет Венсан, мажет губами по его скуле. — Убей меня своей смертью, Хомячок, сделай мне больнее всех.

— Поехали домой, — выравнивает голос Джи, которого немного отпустило напряжение. — Поехали туда, где мне хорошо.

— Поехали, — кивает Венсан и не успевает обернуться к Чапо, чтобы дать указания, как получает кулаком в челюсть.

— Блять, сука, за что? — сплевывает кровь на асфальт ошарашенный мужчина.

— Чтобы больше не смел решать за меня, — кривит губы Джи и первым идет к гелендевагену.

***

— Ты выглядишь так, будто уже все решил, а меня просто позвал на кофе, — смотрит на сидящего напротив агента Слоана Харпер. Слоан только вернулся из очередной поездки в Вашингтон, и в этот раз, в отличие от предыдущих, его глаза горят тем самым ярким огнем, который Линда за годы службы у него ловила в преддверии судного дня.

— Кофе тут отвратительный, — спокойно отвечает Слоан и, оглянувшись, убеждается, что в кофейне они одни. — Я позвал тебя, потому что у нас меняется приоритет.

— То есть мы отходим от Доминион? — хмурится женщина.

— Нет, напротив, отныне поимка Венсана Лино — вопрос внутренней безопасности, — ухмыляется Слоан.

— Объясни.

— Порошок, которым он торгует, идет не в Европу и не в Азию, а прямиком на наши улицы. Он травит наших детей, а бюрократы все эти годы пытаются решить вопрос переговорами или уступками. Но этому пришел конец, потому что меня наконец-то обеспечат живой силой, — объявляет Слоан. — Отныне никто нас тормозить не будет, ни о какой дипломатии речи тоже не будет.

— Даже если мы охотимся на сенатора? — выгибает бровь Линда. — Он же неприкасаем.

— Особенно если речь о сенаторе, — цокает языком Слоан. — Одна зацепка, которая укажет на его связь с Лино, и я с ним покончу.

— Отправишь под суд, — нервно оглядывается по сторонам Линда.

— Если он дойдет до суда.

— Слоан...

— Ты сама знаешь, как это работает, — перебивает он ее тихо. — Мы возьмем их с наркотиками, над трупом только что убитого ими гражданского, и ничего не добьемся. Наварро с его юристами, связями и иммунитетом и суток за решеткой не проведет и своего дружка заберет. Если они переживут задержание, они выйдут. Через неделю, месяц, год, но выйдут, Линда.

— Что именно ты предлагаешь? — напрягается женщина.

— Будем работать быстро и без предупреждений. Конечно, мы будем действовать по протоколу, но мало ли что может пойти не так, — пожимает плечами Слоан. — Я готов сделать все, что нужно, чтобы они больше никогда не вернулись на улицы и чтобы чертов сенатор не смел больше думать, что умнее его нет никого, — в голосе мужчины чувствуется раздражение. — Отныне в нашем распоряжении армия и, главное, без колумбийцев, эти вопросы пусть решают бюрократы.

— Твоя личная месть, даже, скорее, одержимость им, может сыграть с тобой плохую шутку, — качает головой Харпер. — Есть законы, которые даже мы не смеем нарушать.

— Кто сказал, что я нарушу закон? — выгибает бровь Слоан. — Все, что надо для протокола, будет сделано. Мы берем их живыми, но мы не можем гарантировать, что во время задержания все пройдет гладко. Одно я знаю точно — только смерть может остановить Гильермо Наварро, а что я должен сделать, если он окажет сопротивление? Остановить его и спасти наши силы и наших детей.

***

Слоан снимает квартиру в закрытом жилом комплексе на окраине Картахены, которую подбирал сам, без помощи бюро. После случившегося с Гутьеррес и прямых стычек со своим главным врагом Слоан решил быть более внимательным к своей безопасности. Наличие американского паспорта и его позиция уже сами по себе гарантируют Слоану, что покушение на его жизнь — слишком дорогое удовольствие, но он не забывает, с кем именно имеет дело, и старается по максимуму осторожничать. Он заходит в простенькую, состоящую из бетонных стен и минимума мебели квартиру, которые обычно выбирают командированные сотрудники DEA и ФБР, и запирает за собой дверь. Слоан не сразу включает свет. Сперва он проходит дальше по коридору, снимает пиджак на ходу и, бросив его на спинку стула, тянется за недопитой бутылкой воды на стойке. Зайдя в спальню, мужчина наконец-то включает свет и сразу идет к стене, на которой висит изрисованная красными и черными маркерами карта Картахены. Слева от карты к стене прикреплены фотографии, и Слоан, взяв с тумбы у кровати маркер, останавливается перед ними.

— Сенатор Гильермо Наварро, — скалится Слоан, рассматривая фотографию, а потом подносит маркер и оставляет черный крест прямо на лбу мужчины. Такой же «крест» без колебаний он выводит на фотографиях Венсана Лино и офицера Джи Хименеса. Потом он останавливается перед фотографией Феликса Лима, задумывается на пару мгновений и, подавшись вперед, выводит «крест» на лбу парня.

— Ты прекрасно знаешь, с кем именно ты спишь, — цокает языком Слоан и, еще раз мазнув взглядом по фотографии Феликса, подходит к фотографии Кристофера Бана.

Слоан замирает, а маркер так и зависает в воздухе, не касаясь бумаги. Он, не торопясь, пару минут разглядывает лицо мужчины, что-то обдумывает, а потом вместо креста выводит на фотографии вопросительный знак. Потом Слоан делает шаг назад, переводит внимание на фотографию Наварро и закрывает маркер колпачком.

Харпер права, одержимость не обязана быть любовью. Иногда она рождается из ненависти и оказывается куда разрушительнее. Гильермо Наварро настолько одержим другим человеком, что фактически выстроил для него новый город как доказательство своих чувств. Слоан же одержим Наварро, который и стал его городом, построенном на фундаменте из злости и ненависти. Его одержимость Наварро стала важнее долга, правил, границ, которые он когда-то клялся не переступать. Слоан за это не переживает, потому что человек, нашедший оправдания своим действиям, становится непоколебимым. Отныне он сам себе присяжный, судья и палач. Наварро оправдывал свои действия любовью, а Слоан верит, что действует во имя высшего блага, и тихо, без свидетелей, подписывает свой приговор.