Vendido

Ты живешь в мыльном пузыре и смотришь на то, как его стены переливаются радугой. Мир за пределами твоего пузыря ужасен, и мне тебя очень жаль. Искренне жаль, ведь однажды он лопнет, и тебе будет очень больно. Я помочь тебе не смогу.

В начале нового учебного года Феликс, придя на занятия, узнает, что у них в классе новенький по имени Ян Чонин. Симпатичный парень с глазами, как у лиса, коротко рассказывает о себе у доски и сразу же нравится Феликсу тем, что, оказывается, слушает его любимую группу. Уже на третьем уроке они сидят вместе и обсуждают прохождение популярной компьютерной игры, в которой Феликс никак не может перейти на следующий уровень. Феликс, к своей радости, узнает, что семья Яна переехала на их же улицу, и, пусть расстояние между ними приличное, они начинают постоянно бегать друг к другу и проводят все свободное время вместе. Пабло и Джорджиа новому другу сына только рады, говорят, что он положительно на него влияет, и, более того, если узнают, что парни гуляют вместе, не достают Феликса постоянным контролем. Ян быстро становится самым близким другом Феликса, потому что он не лезет с расспросами, не пытается произвести впечатление и поддерживает парня во всех, даже самых сумасбродных, идеях. Ян предлагает Феликсу расширять круг интересов и записывает их обоих на итальянский. Потом они начинают вместе ходить на танцы, ради шутки посещают уроки этикета и даже втягиваются. Кристофер докладывает Наварро, что Феликс, помимо танцев и языка, еще и уговорил отца записать его на бокс. Гильермо, к удивлению помощника, спокойно относится к агрессивному спорту, который выбрал парень.

— Бокс — это замечательно, он научится за себя стоять, — сказал Кристоферу тогда Наварро, а Феликс, как и обычно, быстро потерял интерес к новому увлечению.

Красота Феликса тем временем только расцветает, его инстаграм набирает обороты, а молодежь Картахены делает кумиром «ангела» с улицы Сан-Хуана. Внешность Феликса не просто повышает его популярность среди сверстников, но приносит ему еще и материальные блага. Феликс получает большие скидки и подарки от ведущих брендов, работающих в Картахене. Он забирает их как плату за услуги в социальных сетях или желание будущего сотрудничества. Дом Лимов постоянно завален коробками от различных брендов, а Феликс теперь еще носит и титул «самого модного» парня Картахены. Феликс доволен своей жизнью, потому что учителя закрывают глаза на его ошибки и отсутствие дисциплины, он нигде не платит за кофе и пирожные, а соседи — замечательные люди, которые пекут ему пироги, учитывая его аллергию на арахис. Феликс не пропускает главные тусовки города, влюбляется, расстается и, хотя от наркотиков он шарахается, к косяку все равно возвращается. Именно в последнем классе Феликс окончательно решает, что будет подавать документы в медицинский университет и станет психотерапевтом. Правда, достаточное внимание учебе он уделять так и не стал и за это заплатил высокую цену, потому что после экзаменов Феликс не нашел свое имя в списке поступивших. Наварро, который изначально не понимал, зачем Феликсу такая сложная профессия, все равно не вмешивался. Он решил, что если Феликс считает, что в этом его призвание, то пусть так и будет. Услышав от Кристофера, что парень не поступил и очень тяжело переносит свой провал, Наварро в стороне не остался. Он сразу сделал пару звонков, один из которых был напрямую Пабло, и устроил Феликса в лучший университет города на факультет гуманитарных и социальных наук. Феликс, который считал себя разочарованием и от стыда в глаза родителям не смотрел, был несказанно рад новости и очень долго благодарил папу за его помощь.

***

Феликсу семнадцать, он учится на факультете гуманитарных и социальных наук, притом сразу же на втором курсе, а Наварро скупает активы, все больше расширяет свою империю. Наварро отныне мало фотографий Феликса и докладов Криса, что парень в порядке. Он сам по несколько раз в день спрашивает у него о Феликсе, приказывает более внимательно относиться к нуждам парня и старается чаще видеть его. Теперь постоянным местом их «свиданий» становится библиотека, куда Феликс, по легенде Яна, якобы ухаживающего за девушкой, там работающей, начинает все чаще приходить. Наварро сидит в углу, за шкафами с классической литературой, наблюдает за парнем, мысленно обсуждает с ним книги и читает все, что забирает с собой Феликс. По воскресеньям Феликс ходит с мамой в церковь, не верующий в Бога Наварро тоже сидит там, потому что пришел поклоняться своему. Он наблюдает за картинкой «счастливой» семьи, а сам поражается тому, что женщина, которая боится Бога, в то же время не чувствовала укола совести, пытаясь продать ребенка.

Наварро работает по восемнадцать часов в сутки, заключает многомиллионные контракты, решает проблемы, готовится к креслу сенатора и отдыхает ровно полчаса, когда Феликс появляется в поле зрения. Он ловит себя на мысли, что сейчас, скупая и переделывая недвижимость, он все чаще думает о том, понравилась бы она Феликсу. Наварро всегда предпочитал сдержанную, холодную палитру и избегал ярких цветов, считая их излишними и несоответствующими его характеру, но, переделывая интерьер особняка на ранчо, он впервые отступает от собственных вкусов и добавляет в него золото. Для Наварро это стало не просто демонстрацией роскоши, а единственным допустимым исключением, потому что золото напоминает ему шелковистые и блестящие под солнцем волосы Феликса. В строгом особняке вычурный цвет становится чем-то чужеродным и поэтому особенно значимым, ведь он и есть признание, о котором Наварро никогда не скажет вслух, но которое меняет его дом так же, как Феликс незаметно меняет его самого.

Феликс тоже времени зря не теряет. Получив место в университете, парень окончательно расслабляется, снова начинает лгать родителям и пропадать допоздна. Ян докладывает Кристоферу, что Феликс связался с новой компанией, курит и пьет теперь каждый день и не слушается друга. Наварро, узнав о происходящем, приказывает Пабло ввести комендантский час для Феликса, а сам разбирается с торгашами травой. Наварро не беспокоится о том, что Феликс допоздна на улицах, потому что знает, что за ним присматривают. Чего Наварро допустить не может — это тот ущерб здоровью, который Феликс наносит себе сам. Наварро, который прошел подобное с Гаэлем, не в состоянии контролировать свой страх, что и Феликс пойдет по его пути. Спустя неделю постоянных скандалов в доме Лимов и угроз тем, что его посадят под домашний арест, Феликс с новыми правилами смиряется, и понемногу напряжение между ним и родителями рассеивается. Феликс вновь берется за учебу, гуляет теперь, в основном, только с Яном, а шумным вечеринкам предпочитает долгие часы в библиотеке. Когда-то Феликс приходил в библиотеку только из-за друга, но теперь это пахнущее старыми страницами помещение кажется ему убежищем. Он может сидеть здесь часами, почти не чувствуя ход времени, проживать чужие жизни, примерять на себя их судьбы и отдыхать душой. Феликсу кажется, что именно в библиотеке он в безопасности, потому что он не чувствует здесь угрозы, только странное, почти домашнее ощущение защищенности. Феликс не знает, что это чувство не случайно, ведь дальше, в глубине за стеллажами, почти всегда есть Гильермо Наварро.

Так размеренно жизнь Феликса и продолжается, пока в семью Лимов внезапно не приходит горе. Возвращающаяся поздно ночью с очередной тусовки Алисия, будучи нетрезвой, сбивает человека.

Алисия в последние годы совсем отбилась от рук. Она постоянно перекраивает лицо, тело и при этом продолжает быть всем недовольной. Алисия не может объяснить другим, что причина поиска «идеальной» внешности не в том, что она сейчас некрасива, а в том, что каждый раз, смотря в зеркало, она видит лицо, которое не дрогнуло пару лет назад при оплате нападения на брата. Алисия не в состоянии смотреть на свое реальное лицо и, хотя все вокруг твердят, что от него ничего не осталось, снова и снова ложится под нож. Она прячется за новой внешностью, дома почти не появляется, а когда приходит, то обязательно скандалит. С Феликсом Алисия почти не разговаривает, а любая попытка парня пойти с ней на контакт заканчивается руганью. Пабло честно рассказал Алисии, что ее выходка с кислотой чуть не закончилась смертью всех, и если такое повторится или если Феликс узнает о «куполе», то погибнут они все. Тогда же, испугавшись, что дочь снова сорвется и раскроет их тайну, он предложил Алисии уехать в другой город и пообещал оплатить все расходы. Девушка сразу же отказалась, кричала на родителей, что не оставит свою привычную жизнь, а на самом деле она просто не захотела оставлять Феликса. Алисия бы с удовольствием сбежала, постаралась закрыть дверь в грязное прошлое их семьи, но из-за разъедающего чувства вины она убеждена, что не заслуживает покоя. Она должна оставаться рядом с братом, и, пусть защитить его она не в состоянии, так она хотя бы сможет приглядывать за ним. Таким образом девушка вынуждена жить со своей страшной тайной, которая, не находя выхода, превращается в злость. Эта злость выплескивается на семью, с которой Алисия почти не разговаривает, а потом она неделями пропадает без объяснений, будто пытается убежать от самой себя.

Пострадавшего в аварии, учиненной Алисией, госпитализируют с тяжелыми травмами и переломами, а напуганная девушка попадает в больницу с нервным срывом. Феликс тяжело переносит случившееся, много плачет и переживает за сестру, от койки которой не отходит. Алисии, помимо штрафов и лишения прав, грозит срок от четырех до девяти лет, так как ее дело рассматривается как причинение тяжкого вреда по неосторожности с отягчающими обстоятельствами. Пабло, поняв, что сам он дочь спасти не может, звонит Наварро. Гильермо отказывается говорить с мужчиной и узнает уже от Кристофера о произошедшем в семье Лимов.

— Мне наплевать на нее, — спокойно говорит помощнику Наварро. — Я не выношу эту девчонку, и раз совершила преступление, пусть несет ответственность. Может, поумнеет.

Кристофер приказ босса не комментирует вплоть до конца недели, когда Наварро срочно вызывает его к себе.

— Почему Феликс не ходит на занятия и не появляется в библиотеке? — стоит мужчине войти в кабинет, спрашивает его Наварро. — Ты мне ни разу за эту неделю не доложил о месте его пребывания.

— Потому что оно не меняется, — пожимает плечами Кристофер. — Он или в больнице у сестры, или дома. Ты ненавидишь девчонку, и есть за что, но ты забываешь, что она его сестра и он за нее переживает.

— Ты прав, я это не учел, — потирает подбородок Наварро, поняв, что совершил ошибку. Наварро сам ведь никогда не жил в семье. У него не было никого родного, а люди всегда делились на полезных и бесполезных. Его не учили чувствовать ответственность за чужую боль только потому, что их связывает фамилия, поэтому он и не понял сразу, что для Феликса сестра — дорогой человек, а следовательно, логично, что его мальчик страдает.

— На нее мне плевать, но на него нет, поэтому я сделаю пару звонков, — тянется к телефону Наварро. — А ты скажи Лиму, что все будет решено, и пусть Феликс поскорее об этом узнает и успокоится.

К огромному счастью Феликса, уже вечером шестого после аварии дня Пабло говорит, что все-таки смог уладить вопрос. Пабло выплачивает компенсацию семье пострадавшего, а с Алисии снимают все обвинения. По словам мужчины, ему помог старый влиятельный друг, который был ему должен. Только Алисии Пабло рассказывает всю правду, подчеркнув, что отныне у нее еще и личный долг перед Наварро. Алисия выписывается из больницы через десять дней, и жизнь понемногу возвращается в прежнее русло. С того момента отношения между братом и сестрой заметно теплеют, и Алисия пару раз даже берет Феликса с собой на встречу с друзьями в клуб «Оазис».

***

«...красота есть не только страшная, но и таинственная вещь. Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердца людей».

На свой восемнадцатый день рождения Феликс снова просит автомобиль в подарок, как и предыдущие два года. Пабло, как и положено по «протоколу», говорит о его желании Кристоферу, но практически никогда не отказывающий в подарках для Феликса Наварро снова не разрешает покупать ему автомобиль. Наварро убежден, что пускать за руль пацана, который все еще не знает меру в алкоголе и выкуривает косяки, опасно для его же жизни. В ответ он предлагает Пабло нанять для сына шофера с автомобилем, но Феликс объявляет отцу, что не будет посмешищем для своих парней, как мажор с шофером, и от предложения отказывается. Картахену теперь уже заполоняет молодежь, чье желание быть похожими на «ангела» доходит до того, что они начинают делать себе и татуаж веснушек. Наварро всеобщая одержимость внешностью Феликса забавляет, в отличие от самого парня, которого это раздражает. Просто Наварро знает, что Феликс неповторимый оригинал и его невозможно заменить, а парень в силу своей вспыльчивости и комплексов постоянно ввязывается в словесные перепалки со своими «клонами».

Впервые за семь лет, что Наварро знает Феликса, парень сам злит его, когда до мужчины доходят слухи о том, что он все рвется попасть в клуб Fuego. Наварро четко приказывает Кристоферу запретить Пабло отпускать туда сына и в то же время понимает, что, зная Феликса, он обманет отца и своего все равно добьется. Fuego — это не просто элитный клуб, а рынок, на котором богатые и влиятельные люди Картахены выбирают себе очередную игрушку. Феликсу не место в этой дыре, потому что он не добыча, украшение или чья-то временная прихоть. Он — только родившееся сердце Наварро, и мужчина не сомневается, что стоит Феликсу переступить порог клуба, как в Картахене начнется новая война, ведь защищать его значит лезть в открытую конфронтацию с теми, у кого такие же деньги и связи. Учитывая приближающиеся выборы, Наварро сейчас не стоит светиться или создавать новых врагов, именно поэтому он решает этот вопрос по-другому. Наварро приказывает Пабло напомнить сыну про Доминион и про то, что верхушка печально известного Феликсу картеля там отдыхает. В этих словах нет лжи, а то, что картель подчиняется Наварро, Феликсу знать и не нужно. Одно упоминание о Доминион, который, по словам Пабло и Джорджии, охотится на него, отметает все желания Феликса. Парень, который стремился в клуб только из-за любопытства, больше с отцом на эту тему не спорит.

***

Сегодня утром, до того, как отправиться на встречу с прокурором, Наварро узнает от Кристофера, что Феликс попал в больницу. Наварро, который за короткую паузу успел представить в голове самые страшные сценарии, сразу же отменяет встречу и приказывает шоферу ехать в больницу. Наварро еще два дня назад узнал от Криса, что Феликс подцепил гуляющий в городе вирус, но не думал, что все будет настолько серьезно, что парня, температуру которого так и не удалось сбить, госпитализируют.

— Он плохо питается, вот и иммунитет слабый, — в нетерпении постукивает пальцами по дверце мужчина, пока автомобиль везет его в больницу.

— Да все болеют, мои племянники тоже через это прошли...

— Эта дрянь виновата, я уверен, — со злостью говорит о Джорджии Наварро. — Она ему есть с детства не давала, заставляла голодать, чтобы он не набирал вес. Все это сейчас дает о себе знать.

— И что ты сделаешь? Ворвешься в больницу и расскажешь правду? — Кристофер все еще не верит, что босс едет с ним к своему главному «вложению».

— Нет, я хочу его увидеть, успокоиться, просто так ведь в больницу не кладут, — ослабляет ворот рубашки мужчина. — А еще хочу, чтобы меня там врачи увидели и Феликсом занимались как надо. Почему вообще он в госпитале Святой Марии? У них денег куры не клюют!

— Все равно твое появление вызовет вопросы, — тихо говорит Кристофер.

— Не вызовет, Пабло — мой работник, притом на хорошей должности, а я друг семьи.

— А парень? — щурится мужчина.

— Ему я показываться не буду.

Наварро сухо здоровается с Джорджией и Пабло, а потом долго общается с вышедшим к нему на встречу главврачом. Доктор объясняет, что Феликсу поставили капельницу с жаропонижающим и противовоспалительным и восполнили жидкость.

— Высокая температура держалась долго, но самое опасное уже позади, — заверяет его врач. — Сейчас он спит из-за истощения и препаратов, что мы ему даем. Понаблюдаем еще ночь и утром выпишем.

Наварро успокаивается, но уходить не торопится. Мысль, что за одной из этих стен лежит его Одуванчик, прибивает Наварро к полу. Безумно сильно хочется его увидеть, потому что слова врача не имеют значения. Наварро должен убедиться, что Феликсу и правда уже лучше. Воспользовавшись тем, что парень спит, а значит, риска быть замеченным у него нет, он оставляет Кристофера у входа, а сам под недоумевающими взглядами родителей Феликса проходит в его палату. Палата погружена в полумрак, который освещает только слабо горящая на стене у койки лампа. Наварро подходит к койке и замирает, боясь, что любое лишнее движение разрушит эту зыбкую, хрупкую реальность, в которой он впервые настолько близок к своему ангелу. Феликс настолько бледен, что сливается с больничным бельем. Его спутанные волосы разметаны по подушке и блестят в приглушенном свете лампы, как нити золота. Наварро любуется его лицом и все еще не верит, что даже на пике истощения его красота настолько пленящая. Щеки парня впалые, губы бледные, а на носу и под глазами разбросаны веснушки, которые мягко вспыхивают под этим больничным светом, словно крошечные звезды на небе. Наварро всегда казалось, что веснушки Феликса — это самая милая часть его внешности. Он может смотреть на них часами, как на карту звездного неба, по которой только он и умеет читать. Взгляд мужчины скользит по ресницам парня, чуть дрожащим во сне, по линии скулы, по этим бесчисленным точкам, которые он любит больше, чем что-либо в этой жизни. Наварро может поклясться, что даже смерть не заставит его забыть, где именно на лице Феликса лежит самая крошечная из них — под левым глазом в самом углу.

Наварро подается еще ближе, слушает его размеренное дыхание и старается запомнить эту картину навсегда. Кто знает, будет ли у него еще когда-либо шанс быть так близко к своему наваждению. Не устояв перед дурманом внезапной близости, он протягивает руку и кончиками пальцев почти невесомо касается его щеки.

— Мои звезды, — шепотом произносит Наварро, а потом так же тихо и осторожно покидает палату.

По дороге обратно в офис Наварро не слушает Кристофера, зачитывающего планы на день, не видит мелькающую за окном Картахену и думает только о том, как и когда его забота переросла в нежность. Все эти годы с Феликсом Наварро был убежден, что умеет только защищать, что его забота — это предел чувств, которые он может испытывать к Феликсу. Но недавно в библиотеке, когда он наблюдал за парнем, он услышал, как тот смеется. Феликс смеялся над какой-то шуткой Яна, а Наварро поймал себя на том, что не слышит больше ничего, кроме этого звука. Он смотрел на него и чувствовал, как легкие расправляются, как все его нутро наполняет несвойственное для него тепло, и в тот миг он понял, что уже не смотрит на него глазами человека, который только оберегает. Теперь он еще и восхищается им. Его, казалось бы, простой, но так крепко держащей мужчину за горло красотой. Этим хрипловатым голосом, смехом, даже сейчас звенящим в ушах Наварро.

Феликс врастал в него медленно, пробивал броню из бетона и все-таки расцвел. С каждым его взглядом, словом, движением, которые Наварро поймал за этот год, он чувствовал, как в нем все меняется. Мысли Наварро, которые были заняты только стратегией и сделками, теперь постоянно берут под управление воспоминания, на которых его Одуванчик, задумавшись, трогает пальцами губы, щурится на солнце, или как развеваются его волосы, с которыми любит играть картахенский ветер.

Эта нежность делает Наварро уязвимым, но, в то же время, она единственное, что возвращает его к жизни. Его чувства к Феликсу — это не страсть, желание или привычная ему одержимость контролем. Это, скорее, тихое, почти священное ощущение, когда человек просто есть и уже является домом для другого. Не имевшему дом, обретя его, потерять уже нельзя.

***

— Гильермо, сказали же твоим, я в порядке, мог бы не тащиться, — Венсан, приподняв голову, смотрит на пока еще закрытую дверь, а потом на вошедшего внутрь Наварро.

Гильермо сразу же идет к койке, поставленной прямо посередине просторной гостиной, на которой лежит Венсан. На низком столике рядом с койкой разложены лекарства и шприцы, тут же стоит переносной аппарат с кислородом, а чуть в стороне монитор жизненных показателей. Запах антисептика смешивается с запахом дорогого дерева и сигар, и Гильермо усмехается такому странному, даже кощунственному сочетанию жизни и власти. Но в этом весь Венсан, который отказывается лежать в больницах не только из-за вопросов безопасности, а еще потому, что ему там, видите ли, некомфортно.

— Я не говорил, что навещу, а ты сразу понял, что это я, — Наварро ставит на столик бутылку коньяка.

— Мне доложили, что людей рассылают из особняка, и я понял, что его скромное величество пожалует в мою обитель. Так чего пришел? Не ты ли мне пару месяцев назад приказал на глаза не показываться и грязью поливал. Мне твое сочувствие не нужно, — недовольно фыркает Венсан. — Вали, но коньяк оставь. Как встану — оценю. У тебя вкус отменный.

— Я в Боливии был, когда узнал, сразу вылетел, — отодвинув подол пиджака, садится на койку рядом Наварро. — Три пулевых? Ты опять мишень изображал?

— Все навылет, кроме этой, — кивает на пузырек, на дне которого покоится пуля, Венсан. — Из нее сделаю себе побрякушку, будет талисманом.

— Почему ты сунулся в пекло? Какое первое правило...

— Сами не подставляемся, — перебивает его Венсан. — Знаю. И я не идиот, что бы ты там ни думал. Стреляли по моей тачке, заказ был.

— Знаешь, кто? — хмурится Наварро.

— О, как встану, их головы во дворе их матерей закопаю, — скалится Лино.

— Долго восстанавливаться будешь, я поручу — займутся.

— Я сказал, сам разберусь! — рычит мужчина, заставляя монитор пищать. — Сам накосячил — сам последствия уберу. Можешь не отвлекаться от своих великих дел.

— Моя злость на тебя обоснована, поэтому не нужно быть таким агрессивным, — спокойно говорит Наварро. — Ты вечно лезешь туда, куда не стоит, бросаешься на амбразуру и даже сейчас со своими прошлыми обидами ведешь себя, как ребенок.

— Я тебе в рот выстрелю, — багровеет Венсан.

— Ты сначала силы найди, чтобы пистолет поднять, — не скрывает улыбку Наварро.

— Унижать меня приехал?

— Нет, приехал, потому что беспокоюсь. Я рад, что ты в порядке, — тянется к пузырьку с пулей Наварро и убирает ее в карман пиджака. — Я сам тебе медальон закажу. Может, будет напоминанием о том, что смерть тебе в затылок дышит.

— Фу, как романтично, а я его жене подарю, — смеется Венсан.

— Следовательно, никому, — встает на ноги Наварро. — Ладно, поправляйся.

— Да я как огурчик, пару недель, и буду у руля, — заверяет его Венсан.

— Лучше быть, пока не начались распри в картеле.

— Но с тобой я все равно на ножах, — объявляет Венсан.

— Конечно, — усмехнувшись, поправляет его одеяло Наварро, а потом, нагнувшись, касается губами его лба. Венсан не дергается, прикрывает веки, чувствует, как чужие губы скользят к виску, оставляют там короткий поцелуй и замирают над ухом.

— Еще раз поймаешь пулю, я буду тем, кто сделает контрольный выстрел. Обещаю, — шепчет ему прямо в ухо Наварро.

— Потому что переживаешь за меня, — довольно ухмыляется Венсан и смотрит в спину удаляющегося Наварро. — Ну же, признай, ты переживаешь за меня, Гильермо!

Наварро покидает гостиную, а Венсан с грустью поглядывает на бутылку, которую ему пока нельзя опустошить.

***

Жаркий полдень растекается по тонущей в зелени лужайке, а лучи солнца играют на серебряных ложках и кофейных чашках, которыми заставлен стол под деревьями. Наварро сидит в плетеном кресле в тени раскидистого платана, белая рубашка немного расстегнута у горла, пиджак покоится на спинке кресла. Напротив него в другом кресле расположился хозяин дома и его будущий партнер — Риккардо Лопес. Лопес — владелец крупной ювелирной сети, в которую Falcon Group собирается вложиться. Мужчины обсуждают условия контракта, медленно наслаждаются кофе, а Наварро делает комплимент дому, из-за чего Лопес сияет.

— Вы даже не представляете, Гильермо, сколько стоила реставрация. Здесь каждый камень привозили из Анд. Видите стекло? — Лопес указывает рукой на огромную панорамную стену, открывающую вид на кухню. — Днем, чтобы было много света, стекло прозрачное, но стоит захотеть, и специальная кнопочка делает так, что снаружи ничего не видно.

— Я тоже люблю, когда много света, но идея прозрачности не по мне, — кивает Наварро, чей взгляд скользит по стеклу, за которым видна красивая отделанная со вкусом кухня.

— Моя жена тоже так думала, и как хорошо, что я ее не послушался, — смеется Лопес. — Видимо, тогда уже чувствовал, что она станет бывшей.

Наварро продолжает любоваться возвышающимся перед ним домом и, заметив движение за стеклом, возвращает внимание к кухне. Он видит прошедшего на кухню босиком в одной растянутой белой футболке блондина, который полотенцем сушит свои волосы, и не верит глазам.

Приглядевшись, мужчина понимает, что сомнений нет — в доме Лопеса разгуливает Феликс. Наварро поздно вспоминает слова Кристофера о последней пассии Феликса с фамилией Лопес. Учитывая, что к Лопесу Наварро заехал по пути и своего помощника не предупреждал, делать выговор Кристоферу за то, что Феликс тоже здесь — не получится. Наварро сам виноват, что так глупо подставился, и сейчас главное, чтобы парень его не увидел. Кажется, этого и не будет, потому что на кухню проходит второй парень и забирает все внимание Феликса. Он касается спины Феликса, обнимает его за талию, а Наварро приходится опустить чашку на поднос, чтобы не сжать ее в руке до треска. Парень что-то говорит Феликсу, целует его в висок, и Гильермо страшно, потому что он впервые в жизни теряет самообладание. Безупречная холодная маска сползает с лица, глаза вспыхивают огнем ярости, и мужчина, поняв, что звереет и контролировать это не в состоянии, отворачивается. Удивительно, Наварро не раз видел Феликса с другими на фотографиях, но никогда ранее он не испытывал эту прямо сейчас клокочущую в нем ярость.

— Единственный минус, что особняк подальше от центра, и я чаще ночую в квартире, но мой сын сюда друзей приглашает, сзади дома я отстроил большой бассейн, они любят у него отдыхать, — заметив изменившееся при виде молодежи настроение Гильермо, рассказывает Лопес.

— Прекрасный дом. Действительно отделан со вкусом, — Наварро оттягивает ворот рубашки, доводит пытку до пика тем, что снова смотрит в сторону кухни. Чужая ладонь лежит на талии стоящего к нему спиной Феликса, а привычную пустоту в груди Наварро заполняет странное новое чувство, которому пока нет имени. Это не просто злость, а нечто страшнее. Нечто, что буквально шевелится в нем, заставляет прибивать себя к креслу изо всех сил. Наварро всю свою жизнь жил без слабостей, был убежден, что он выше мелких человеческих чувств. Он не завидовал, не ревновал, не желал чужого — он просто брал, стоило ему это захотеть, или легко прощался, когда нужно было уходить. Но не сейчас. Что бы в нем ни пробуждала заставляющая трескаться привычный мир картина, эти чувства ему не подчиняются. И это реализация самого большого страха того, кто всегда все контролирует. Ревность в нем поднимается медленно, пробуждается, как зверь из глубин, выпрямляется, ломая кости, которые, он думал, из титана, и Наварро понимает, что Феликс — больше не просто тот мальчишка, за которым он присматривает. Феликс — его. Все эти годы, дни, долгие ночи, когда он, скрываясь в темноте, защищал его, он оберегал свою душу. Он сделал Феликса своим божеством, которому поклонялся с первой встречи, ведь это подобие ангела одним своим появлением перед его глазами залечивал раны, оставленные другими, дарил ему искупление, а самое главное, доказывал, что человек в Наварро все еще жив. Феликс научил Наварро заботе, жажде чужой улыбки, его благополучия. И теперь этот мальчик, которого Наварро считал светом, не освещает, а обжигает его самого. Столько лет он смотрел на него, но ни разу не чувствовал желания подойти ближе, если не для того, чтобы спасти. А сейчас он до крошащейся эмали сжимает зубы и смотрит на то, как кто-то другой касается его божества. Наварро не хочет уничтожить соперника, он хочет, чтобы того просто не существовало. Для Наварро ведь не существует никого, кроме Феликса. И тогда он четко понимает, что больше он не опекун и сторонний наблюдатель, он мужчина, который впервые увидел рай, о существовании которого даже не подозревал.

Наварро отворачивается, делает глоток остывшего кофе, пряча дрожь в руке, и смотрит на Лопеса. Он не слышал ничего из последнего, что говорил хозяин дома, и ему уже неинтересно. Его помощник подпишет контракт, решит все вопросы, а Наварро нужно срочно покинуть это место, пока оно не превратилось в алтарь, на котором он принесет в жертву столько лет своей заботы. Он поднимается на ноги, вежливо улыбается Лопесу, вопреки тому, что внутри все пылает из-за проснувшейся жадности, которую ему не удовлетворить ни властью, ни другими телами, ни миллионами. С этого мгновения Наварро точно знает, что других для него не существует. Есть только мальчик в чужой футболке и с солнцем в подсыхающих волосах. Его грех и желание. Его погибель, ведь слабость Гильермо Наварро не полагается.

***

За окнами особняка тропический шторм, бушует ветер, а капли дождя разбиваются о стекло. Наварро сидит перед камином, который разжег не в поисках тепла, а из-за желания смотреть на огонь, и медленно потягивает виски. Свет в главном зале выключен, и только искры пламени отражаются в темных глазах мужчины. Его рубашка расстегнута на три пуговицы, рукава закатаны, а бесцветный взгляд так и устремлен на огонь, уступающий в яркости тому, что горит у него внутри. Наварро слышит шаги позади, не оборачивается, снова подносит стакан к губам.

Венсан проходит мимо, забирает со стойки стакан и, поставив на столик перед мужчиной, наливает и себе выпить. Потом он садится напротив Наварро, нюхает янтарного цвета жидкость и, сделав глоток, в блаженстве прикрывает веки.

— С днем рождения, — наконец-то говорит Венсан, наблюдая за абсолютно безмятежным лицом своего собеседника.

— Ты помнишь, — легонько усмехается Гильермо.

— Король велик, но король одинок, — снова наполняет стакан Венсан.

— Я не одинок, ты ведь пришел, хотя у нас конфликт, — нагнувшись, чокается с ним Гильермо.

— Я всегда приду, ты знаешь, как и то, что я не об этом. Я о том, с кем бы ты и правда хотел провести этот праздник, — тянет слова Венсан.

— Когда я стал таким предсказуемым? — выгибает бровь Наварро.

— Когда полюбил, — цокает языком Венсан, а сам уверен, что за такое заявление получит.

— Я люблю его, Венсан, — не спорит, как есть, говорит Наварро, пригвождает не ожидающего такого ответа Лино к креслу. — Потому что он — моя семья, — добавляет, а Венсан закатывает глаза. — Ты ведь любишь Кастильо? Вот и я люблю этого мальчика, и пусть одинокий король — самый сильный король, я отказался бы от одиночества ради него.

— Гильермо, я не о той любви, и мне ты можешь не лгать, — встав с места, подходит ближе Венсан и осторожно опускается на низкий столик перед ним.

— Ты знаешь мое отношение к романтической любви, — внимательно смотрит в глаза друга Наварро. — Да, признаю, изначально мной правило желание защитить Феликса. Мне просто хотелось, чтобы тот, кого я так и не дождался, был у Феликса всегда. Но годы шли, он из ребенка, которого я защищал, превратился в часть меня. Я не знаю, как это правильно объяснить, и хотя ненавижу саму концепцию любви, другого сравнения найти не могу, — зарывается пальцами в свои волосы мужчина. — Он стал моей семьей, Венсан. Единственной, которая у меня когда-либо была. Все эти годы я не знал даже, как себя называть, точнее, кем я для него являюсь. Отцом? Братом? Другом, в конце концов? Мне хотелось быть всем. И сейчас хочется. Я люблю в нем все, даже то, что не прощаю другим. Что это, если не безусловная любовь, которую можешь испытывать только к своей семье? А то, о чем говоришь ты — это глупое, свойственное беднякам и неудачникам чувство, в котором они ищут спасение.

— Это она, и даже твое презрение ее не отменяет, — хмыкает Лино.

— Нет, меня бы она не взяла, — мрачнеет Наварро, словно пытается убедить самого себя. — Я ведь не умею любить. Ты сам это говорил.

— Ты умеешь любить, ты просто не любил до него, вот и не понимаешь себя, — старается звучать мягко Венсан. — Это же хорошо, Гильермо. Ты нашел человека, ради которого ты готов на все. Ты столько лет оберегал его, заботился, а он в ответ одним своим существованием делал счастливым тебя.

— Это не хорошо. Это очень не хорошо, — толкается языком за щеку Наварро. — Я не могу любить его. Я не должен. Что, если он меня не полюбит? Ты понимаешь, что я перешел черту, я сделал такое, за что он меня не простит. Я ведь не знал тогда, думал, помогу мальчугану, возьму под опеку, а подрастет, и дальше, как сам хочет, будет жить. Но я не смог от него отказаться и уже знаю, что никогда не смогу. До твоего визита я сидел и придумывал причины, по которым Феликс среди ночи может выйти из дома, и я его увижу. Хотел сделать себе подарок, и это даже звучит как бред. У меня переутомление, истощение, что угодно, иначе не понимаю, почему мой мозг не работает.

— Разум сердечным делам не помощник, — ерошит свои волосы Венсан.

— Будто ты сам любил, — кривит губы Наварро.

— Нет, но я понимаю, что такое любовь, а ты изначально не понимал, поэтому тебе и сложно сейчас. Так есть идеи, что будешь делать?

— Все, чтобы Феликс никогда не узнал правду, — твердо говорит Наварро. — Если он узнает, она его сломает. Сейчас он даже о моем существовании не подозревает, и мне все подходит. Я разберусь в новых чувствах, уверен, это временное помутнение.

— А если нет? Если он все-таки тот, кого ты любишь не так, как любят членов семьи? — хмурится Венсан.

— Сказал же, это невозможно! — рычит Наварро, заставив Венсана отстраниться. — Я не могу любить восемнадцатилетнего пацана, весь мир которого состоит из вечеринок, травы и отсутствия каких-либо планов. Я, по-твоему, должен заново воспитывать его? Потому что, даже не будучи с ним, у меня постоянно чешутся ладони отшлепать его за такое поведение. Мы слишком разные. Не хочу больше о нем говорить, — смачивает горло мужчина. — Разгребли последствия ликвидации капитана? Хочу, чтобы ты знал, я поддержу кандидатуру нового капитана, я его с руки кормлю.

— Говорят, будет кто-то новенький, — зевает Венсан. — Точнее, молоденький. Есть у них перспективный офицер, не помню, как зовут. Джин? Джек? Я не против, с молодыми работать интереснее, а то старперы, готовясь к смерти, начинают грехи замаливать, добро делать.

— Нет, капитаном будет Рамос, — отрезает Наварро.

— Как скажешь, хотя мне бы хотелось свежего мяса, — вздыхает Венсан. — Ладно, удачи тебе с самообманом, мой влюбленный Гильермито, и раз торта нет, то я пошел, — поднимается на ноги мужчина, но Наварро хватает его за руку.

— Останься. Прошу.

Венсан снова опускается на столик, пару секунд, нахмурившись, смотрит в его лицо, а потом достает сигареты и, прикурив, выпускает дым прямо в лицо Наварро.

— В последний раз же был последний раз? — снова затягивается Венсан.

— Просто посиди со мной, большего я не прошу, — забирает у него сигарету Наварро и подносит к своим губам. — Это будет последний раз.

Это и правда последний раз, потому что Наварро начнет кампанию против наркоторговли в преддверии выборов, а Венсан воспримет его новые решения по картелю как предательство. В итоге их пути на время разойдутся, а злость будет направлена друг на друга.

***

С того дня у Лопеса жизнь Наварро теряет свой вкус. Он по-прежнему работает, принимает решения и движется вперед, но все это происходит на фоне одной непрерывной мысли, которая не стихает ни днем, ни ночью. Он больше не проводит и дня, не увидев Феликса, отменяет поездки, меняет расписание, откладывает встречи, а если уехать все же необходимо, то изводит Кристофера тем, что постоянно требует новые данные о парне.

Наварро хочет знать, где Феликс был, с кем говорил, как долго задержался, и, в отличие от недавнего прошлого, остро реагирует на любые упоминания об ухажерах парня. Кристофера это удивляет, но смелости комментировать реакцию босса он не находит.

Мысли о Феликсе становятся непрерывным внутренним монологом Наварро, который не замолкает даже во сне. Он ловит себя на том, что прокладывает маршруты по местам, где любит появляться Феликс, прислушивается к каждому чужому разговору, если слышит дорогое сердцу имя. Постепенно его одержимость принимает форму не только желания, но и тревожной, почти маниакальной заботы. Наварро начинает все больше думать о будущем Феликса. В частности о том, сколько молодых людей в Картахене вынуждены вступать в отношения не из любви, а из нужды и страха остаться без опоры. Наварро, благодаря многолетним наблюдениям, знает, насколько Феликс падок на все признаки «красивой жизни», и решает, что парень никогда не должен делать выбор из-за денег, искать богатого партнера ради стабильности или зависеть от чьей-то щедрости. Он думает о будущем, в котором его самого может и не быть, и открывает счет на имя Феликса. Наварро не хочет, чтобы государство или кто-либо еще могли лишить Феликса его денег, и тщательно все это оформляет. Он регулярно переводит на счет деньги, убеждая себя, что это для его спокойствия, потому что, если Наварро вдруг погибнет или попадет за решетку, так он обеспечит Феликсу пожизненную финансовую независимость. Наварро так же вкладывается в активы для Феликса, которые будут расти со временем, потому что забота, по его убеждению, должна быть долгосрочной. Он покупает недвижимость на его имя, чтобы, в случае необходимости, она могла стать убежищем для его мальчика, более того, переписывает завещание, оставив все свое имущество Феликсу Лиму, который и не знает о его существовании.

Несмотря на внезапно проснувшиеся в нем чувства, которые он так рьяно отрицал перед Венсаном, Наварро все еще боится быть открыто рядом с Феликсом, не требует взаимности и не претендует на место в его жизни. Его забота становится невидимым каркасом, на котором держатся спокойствие и благополучие Феликса, даже если тот никогда не узнает, кто именно его построил. Наварро убежден, что лучше быть тайным стражем, чем причиной страха или бегства, и эта убежденность позволяет ему оправдывать все, что он делает.

Больше Наварро не ставит под сомнение свои чувства и не задает себе вопрос, нормально ли то, что с ним происходит. Вместо этого он постоянно спрашивает себя, достаточно ли он сделал, чтобы Феликс был в безопасности. В этой заботе, переплетенной с желанием и ревностью, Наварро постепенно и растворяется за эти месяцы, превращает свою жизнь в службу одному человеку, который даже не подозревает, что уже давно стал центром чужой вселенной.

***

Наварро сидит в своем пентхаусе в кресле рядом с кроватью, на смятых простынях которой дремлет голый блондин. Второй парень с бокалом в руке стоит у окна в одном белье и медленно двигается под музыку, которую сам же напевает себе под нос.

Наварро и не смотрит в его сторону, его внимание приковано к планшету, который он держит в руках, а его пальцы медленно перелистывают последние фотографии Феликса. Наварро только что неплохо провел время на этой постели, но не чувствует ни удовлетворение, ни сладкую усталость после секса. Он продолжает смотреть на Феликса и снова понимает, что жажда, вместо того, чтобы ослабеть, становится только острее.

— А если я сделаю так, ты обратишь на меня внимание? — лениво опускается на корточки перед ним парень, который был до этого у окна, а Наварро, заблокировав планшет, наблюдает за его рукой, ползущей вверх по бедру мужчины.

— Нет, — накрыв ладонью его руку, холодно говорит Наварро. — Трахните друг друга, я посмотрю, — как от назойливой мошки отмахивается от него мужчина.

Парень смиренно идет к кровати выполнять приказ, хотя прекрасно знает, что Наварро даже смотреть не будет. Его мысли подтверждаются, потому что мужчина, проигнорировав копошение на кровати, вновь возвращает внимание к планшету.

Наварро все еще не может подойти к Феликсу, потому что знает, что этим разрушит то священное, что между ними есть, пусть даже оно давно перестало быть невинным в его воображении. Раньше Феликс был для него ангелом, существом, к которому нельзя прикасаться, осквернять, но теперь Наварро смотрит на него по-другому и больше не обманывает себя. Он желает его мучительно сильно и все равно оставляет Феликса неприкасаемым для себя.

Вместо этого Наварро уходит в бесконечные связи, словно пытается потушить пожар, вызванный одним дымом сотни других. Так как его будущее положение политика требует безупречной биографии, каждая ночь Наварро с кем-то другим начинается с подписанного контракта. Эти документы гарантируют молчание, добровольность и полное отсутствие последствий для его имени, но не только. За, казалось бы, сухими формулировками также скрывается вседозволенность, потому что жажда другого человека делает Наварро нетерпеливым и грубым в постели. Вторая сторона всегда ставит подпись, учитывая, что в щедрости Наварро нет равных. Но жаль, что все эти ночи только подчеркивают поражение Наварро. Никто не утоляет его жажду, и каждое чужое тело лишь усиливает тоску по тому, к кому он не смеет приблизиться. Этим временным и постоянно меняющимся телам позволено касаться его кожи, но все мысли Наварро занимает только один человек. Тот, кто стал тем, кого Наварро жаждет, и тем, кого он не может себе позволить.

Все последние месяцы Наварро обматывал себя цепями, не давал сорваться за своей одержимостью. Вместо этого он искал отдушину, пытался притупить жажду, доказать себе, что способен утолить ее с кем-то еще. Женщины, мужчины — все смешалось в сплошной поток тел, проходящих через постель Наварро, но ничего не сработало. Каждый раз в полумраке этой спальни ему все равно чудилось лицо со звездами. Иногда Наварро закрывает глаза и представляет, как это все могло бы быть с Феликсом, если бы он позволил к себе прикоснуться. Он представляет, как пальцы медленно скользят по его веснушкам, пересчитывая их, как он прижимает Феликса к себе, чувствует тепло его кожи, сладость его губ, обжигающий жар его тела. И тогда Наварро понимает, что, даже сократив расстояние между ними, он не сможет обрушить на Феликса все свое желание. Феликс не из его мира, более того, он тот, кого Наварро оберегает ото всех, и он настолько свыкся с этой мыслью, что пропустил момент, когда стал оберегать его и от себя. Секс с Феликсом вряд ли будет диким, испепеляющим, оставляющим после себя руины. Но Наварро и не нужен с ним секс для удовлетворения, потому что он знает, что коснуться губами его веснушек — уже то самое удовольствие, которое в этом мире не может доставить ему никто. В этом и отличие Феликса Лима от других. Раньше он просто был в жизни Наварро и уже украшал ее красками. Стоит им стать ближе — Наварро уже будет удовлетворен, потому что Феликс единственный, место у ног которого Наварро рассматривал бы как трон. И тут он четко осознает, что если касаться Феликса он сам себе не разрешает и справляется с этим, то ему ничто не мешает просто с ним познакомиться. Иметь возможность видеть его не на фотографиях, разговаривать с ним, дышать, в конце концов, одним воздухом.

Может, Кристофер и Венсан правы, Феликс когда-то узнает правду и откажется от него, но это не значит, что нельзя попробовать. Наварро ведь не принуждает Феликса к взаимности, он просто подойдет, а парень пусть слушает свое сердце. Пора уже заканчивать эту муку, даже если в финале Наварро ждет полный крах.

Следующим же утром Феликс с подачи матери подаст резюме в Обелиск. Феликс всегда мечтал стажироваться в компании, входящей в Falcon Group, но смелости не находил. Ее нашла Джорджиа, как и правильные слова, и посоветовала сыну попробовать.

***

Феликс, который одет в свой лучший костюм, прижимая к груди папку с документами и резюме, идет по холлу Falcon Group за миловидной блондинкой. Он все еще не может поверить, что его кандидатура прошла отбор, и, помимо гордости за себя, чувствует еще и страх перед ответственностью. Falcon Group — это не просто крупнейший холдинг страны, но еще и гарантия блестящей будущей карьеры. Каждого второго сюда не берут, и Феликсу нужно сделать все, чтобы не разочаровать ни себя, ни тех, кто дал ему эту возможность. А пока парень искренне поражен масштабами холдинга и роскошью и не может перестать глазеть по сторонам.

Феликс благодарит девушку, вызывавшую для него лифт, снова оглядывается и одними губами произносит: «Вау». Он и не подозревает, что за ним наблюдают. На внутреннем балконе второго этажа, облокотившись о перила, стоит хозяин всей этой роскоши — Гильермо Наварро — и смотрит вниз. Несмотря на то, что Феликс подавался в Обелиск, Наварро настоял, чтобы собеседование с ним провели в головном офисе, потому что очень хотел увидеть его с утра. А теперь он смотрит на него и понимает, что лучше этот день быть не может. Наварро улыбается его детскому «вау» и шепчет в ответ:

— Все это твое, мой мальчик, и я сам только твой.

За стажировку в Falcon Group и в обмен на то, чтобы не препятствовать их только зарождающимся отношениям, Пабло и Джорджиа просят у Наварро дополнительную сумму. Наварро дань выплачивает, потому что больше ничего, кроме Феликса, значения не имеет. Чета Лим на этом не остановится и в последствии, когда отношения Феликса и Наварро будут переходить на следующие уровни, продолжит получать дополнительные выплаты. Кристофер докладывает Наварро о неком Кизе, с которым Феликс сейчас в отношениях, но мужчина не вмешивается, сжав зубы, терпит. Наварро ведь пообещал себе, что позволит Феликсу выбирать, и слово не нарушит.

***

Наши дни

— Белла, — Наварро пристально смотрит на вжавшегося в кресло парня, но не осмеливается больше без разрешения подходить к нему. В глазах Феликса всегда вопреки всему упрямо светились искры. Даже тогда, в участке. Сегодня от них нет и следа, и Наварро кажется, он погасил их собственными руками.

Все время, пока Наварро говорил, Феликс внимательно слушал и ни разу его не перебил. Наварро сам делал паузы, потому что в определенные моменты парень начинал задыхаться, и мужчина наливал ему воды. Один раз он даже подошел, попробовал обнять его, успокоить, но Феликс стал биться в его руках, как раненая птица, и Гильермо отступил. Сейчас, когда Наварро умолк, Феликс отрешенно смотрит куда-то за его плечо и судорожно вдыхает комьями забивающийся в легкие воздух. Все, что Феликс чувствует — это холод. Не тот, что приходит с падением температуры и от которого можно спастись, утепляясь. Холод от осознания, что он эпизод в жизнях людей, которые были главными героями его истории. Феликс его не боится, ведь холод — анестетик, он медленно усыпляет и безболезненно убивает, и только голос Гильермо заставляет чувствовать себя все еще живым. А надо ли? Было бы так хорошо уснуть и больше никогда не просыпаться, ведь о какой жизни может быть речь, если отныне, все, что ему остается — это видеть прошлое, которое сплошь и поперек соткано из лжи. Наварро прав — Феликс никогда не был сильным, ему и не приходилось, потому что этот мужчина перед ним брал весь удар на себя. Хотя Феликс сомневается, что даже без этого он бы справился. Нет в мире человека, способного поднять предательство тех, кого он любил безусловно.

— Что мне сделать, Белла? Как облегчить твою боль? — тихо спрашивает Наварро, которого травит яд бессилия. Он не знает, что скажет или сделает Феликс, и сидит наготове, чтобы в случае чего оказаться рядом, не дать упасть. Но Феликс удивляет, он выпрямляется и поднимает на него глаза, в которых не осталось «почему», но есть «за что».

— Ты сделал достаточно, — вытянув перед собой руку, разглядывает карту вен на ней парень, а его губы трогает болезненная улыбка. — Спасибо, что рассказал правду, а я знаю, что это она, потому что слова других были нелогичными.

— Говори, Белла, только не молчи, скажи, я все сделаю, — поднимается на ноги Гильермо.

— Не надо, не подходи, — дергается назад Феликс, и мужчина, сломленный животным страхом в его глазах, покорно опускается снова в кресло.

— Что ты сделаешь, Гильермо? — отрешенно спрашивает его парень. — Ты можешь подарить мне очередную новую жизнь, но ты не подаришь мне новое сердце. Я думал, разбить его по силам только тебе, и я ошибся.

— Ты сам создашь себе новое сердце, бесстрашное, я ничего для этого не пожалею...

— Ты и его заберешь, — обреченно, как смирившийся с осознанием, что у него всегда все отнимают, ребенок, говорит Феликс.

— Нет, не заберу, — опускает глаза Гильермо, которому страшно от беспомощности в чужом взгляде. — Чтобы твое новое сердце билось, я к тебе даже не подойду. Ты только не сломайся.

— Я храню ту первую книгу Достоевского, знаешь? — усиленно трет свое лицо Феликс, будто пытается снять с себя кожу. — Она ведь твоя?

Наварро кивает.

— Ты все знаешь, конечно, Кристофер тебе все докладывал, — теперь ковыряет раны на костяшках Феликс, все пытается занять руки, раз уж раскрыть грудную клетку и вынуть оттуда оплеванное истоптанное сердце он не в состоянии. А оно вопреки всему бьется. Обращает на себя всю ярость, которую Феликс испытывает к родным, никак не заткнется. Почему, если морально человек мертв, его тело этой же команде не подчиняется? Почему Феликс все еще дышит, тогда как его желание жить умерло еще на рассказе о ресторане. Феликс помнит тот день. Помнит, как не хотел краситься в черный, но мама убедила его, что это его цвет, что он станет самым красивым мальчиком в школе, а оказалось, что он был жертвой, принесенной на алтарь чужой жадности. Феликсу больно за того мальчика, больно за доверие, за любовь, которую он все эти годы дарил людям, смотрящим на него, как на товар на витрине. Только и эта боль его сердце не останавливает, вынуждает проживать каждую сцену из прошлого по новой. Он снова делает судорожный вдох, пытается избавиться от картинок в голове, но тщетно. Обстановка вокруг плывет, Феликс давит на рану на костяшках, отрезвляет себя, потому что ломаться рядом с Гильермо нельзя — он спасет. Даже если Феликс спасения не ищет.

— Хотя нет, не все он тебе говорил, Кристофер тоже защищал меня по-своему, — старается звучать ровно парень.

— Кристофер всегда заботился о тебе, порой чрезмерно, — как бы Наварро ни старался, в его голосе скользит презрение. — Я знаю и то, что он скрывал, Белла. Что скрывали вы оба. Ваш поцелуй в этой комнате мои подозрения подтвердил.

— И при этом ты ни разу не дал понять, не наказал нас, — сняв корку с костяшек, смотрит на выступающие на них капельки крови Феликс. От такой кровопотери не умереть. Жаль.

— Я был в ярости, сгорал от ревности, но я редко позволяю эмоциям преобладать над разумом, — все равно двигает к нему аптечку Наварро, парень к ней никакого интереса не выражает. — Я знаю, что Кристофер нарочно послал тебя на ранчо, когда там был Пабло. Знаю, что у него к тебе чувства и что у вас была интрижка, но зачем мне наказывать его, Белла? Кристофер единственный человек на этой земле, который, в случае чего, будет заботиться о тебе, прикроет тебя собой. Моя ревность ничтожна перед мыслью, что я могу быть спокоен за твою безопасность рядом с ним. Да и ты никогда не выбирал его. Ты выбирал меня, и мне страшно, что больше не выберешь.

— Ты правда безумен в своих чувствах, Гильермо, — прикрывает веки Феликс и, сделав рваный вдох, пытается подняться.

— Я не буду просить прощения, потому что все делал осознанно, но я прошу о другом, Феликс — будь сильным, справься с правдой, не дай нам всем погасить твою любовь к жизни.

— Лучше бы я ее не знал, — смотрит ему в глаза Феликс, и Наварро знает, что он не лжет. — Лучше бы так и умер, веря в идеальный мир, который ты построил для меня, потому что я не могу, — снова задыхается, хватается за ворот, словно, оттягивая его, сможет дышать, и убивает Наварро тем, что не позволяет к себе подойти. Его плечи дрожат, рот открывается и закрывается, потому что сил оформить свои мысли в слова не хватает и из него вылетают только короткие стоны.

— Мне нечего предложить тебе, кроме себя, но я готов на все, просто прикажи, — чужой больной взгляд оставляет на Наварро рубцы, но ему их мало. Пусть лучше выльет ее всю на него, отдаст без остатка, только не будет таким переломанным, не смотрит, как тот, в ком нет и намека на надежду.

— Хватит спасать меня, Гильермо, — с мольбой в голосе говорит парень, обнимает сам себя за плечи, напоминает Наварро потерявшегося ребенка. Эти дрожащие руки, цепляющиеся за плечи, не в состоянии выдержать напор рвущегося из него отчаяния, а просит он все, кроме помощи.

— Спасать тебя — это и есть весь смысл моей жизни, — тихо говорит мужчина.

— Я не могу, мне надо прилечь, — держась за спинку кресла, все же поднимается на ноги Феликс. Они подкашиваются, но он, выстояв, взглядом останавливает сорвавшегося к нему Гильермо.

— Я поднимусь в спальню и полежу. Один, — твердо говорит парень. — Ты прав, я уже должен повзрослеть и быть сильным, — проигрывает в голове слово «сила» Феликс и издает истеричный смешок. — Не беспокой меня, позволь мне остаться одному, пережить все то, что я сейчас узнал.

— Нельзя после такого оставаться в одиночестве, — все равно не торопится садиться Наварро.

— Хочешь, чтобы я домой поехал? — стоит Феликсу услышать свои же слова, как гримаса боли уродует красивое лицо. — У меня дома нет, — громче, чем хотелось бы, всхлипывает парень, будто бы только сейчас осознает весь масштаб обрушенной на него правды. — Прошу, если в тебе все еще есть чувства, из-за которых ты и творил все это безумие, то оставь меня в покое. Дай мне пространство и от себя.

Наварро, не найдя, что на это ответить, покорно опускается в кресло, наблюдает за поникшей фигурой, поднимающейся наверх, а потом наливает себе выпить. Его разрывает от желания сорваться за парнем, разделить его боль, и в то же время от страха, что он этим причинит ему еще больше страданий. Боль каждый должен прожить сам, но, воля бы Наварро, Феликс бы с ней никогда не знакомился. В этом и была вся его цель. Все эти годы Наварро шел на немыслимое, рисковал своим именем, местом в обществе, ставил на карту все — лишь бы Феликс не знал, что такое боль, и проиграл. Правы те, кто говорит, что счастье в неведении. Пока его ангел не знал правду, он умел расправлять свои крылья, верил в лучшее, строил планы, твердо стоял на ногах. Теперь по этой лестнице ползет наверх все тот же ангел, на спине которого вместо крыльев две кровоточащие зияющие раны, а его боль, которую не залечить временем, становится куполом для Наварро. Феликс эту боль не заслужил, и чертова правда не сделала его сильнее. Она отняла у него все и только доказала, что ложь милосерднее истины. Купол идеального мира для Феликса в обмен на купол из боли для Наварро, что угодно, лишь бы его свет не страдал. Наварро готов забрать ее всю, прожить под этим тяжелым сводом в одиночестве, но даже самый богатый человек этой части мира не в силах оплатить такую сделку с жизнью. Наварро делает еще глоток обжигающего горло напитка и оборачивается на вошедшего Кристофера.

— Ты ему все рассказал? — опускается в кресло, в котором до этого сидел Феликс, Кристофер.

Гильермо кивает.

— И где он? — оглядывается по сторонам мужчина.

— Отдыхает наверху. Ему надо все переварить, прийти в себя, — Наварро доливает себе виски.

— Он и правда уже взрослый парень, будто не тот мальчик, которого мы встретили тогда на складе, — откидывается назад Кристофер. — Я думал, тут будет все раскидано, истерика, хотя она оправдана.

— Не такую реакцию я ожидал, — со стуком опускает стакан на столик Наварро, все поглядывает на пустую лестницу.

— Ему двадцать, он давно не ребенок и понимает, что слезами горю не поможешь. Напротив, я считаю, что он молодец, держится, — не согласен с ним Кристофер. — Это нормально — захотеть побыть одному после всего, через что он прошел.

— Это не нормально, мой Феликс не такой, — обводит пальцем ободок стакана Гильермо и все больше мрачнеет. — Это спокойствие и эта улыбка... — лихорадочно думает мужчина и со вспыхнувшим в глазах страхом смотрит на Кристофера. — Он не принял, он просто все уже решил. Он блокировал боль, потому что знал, что избавится от нее разом!

— О чем ты...

— Вызови скорую! — кричит ему Наварро, а сам срывается к лестнице. Дверь в спальню заперта, и, сколько бы Наварро ни стучал, за ней тишина. Он отходит к стене, пинком открывает дверь и слышит шум воды из ванной. Наварро бросается к ней, распахивает дверь и видит, что золото, которым он приказал декорировать комнату для золотоволосого ангела, потеряло свой блеск. Весь мир Гильермо сужается до одного цвета.

Красного.

Наварро сделал все, что в его силах, чтобы уберечь Феликса, но оказалось, недостаточно. Он не смог защитить Феликса от него самого.