Vendido

Боль — это единственное, что Венсан чувствует. Он не может даже кричать, только издает еле слышные хрипы, потому что в глотку словно залили бетон. Распухшие после долгого битья по лицу глаза не открываются, губы — открытая рана, а обе сломанные руки безвольно свисают по бокам, пока парень хотя бы по звукам пытается определить, когда уже его добьют. Венсан знает, что умрет в свои только вчера стукнувшие восемнадцать и это последняя ночь в его жизни, но не понимает, почему, прощаясь с самым главным, что у него есть, он думает о Гильермо. Хотя он лукавит, конечно, Венсан знает, почему именно образ этого заносчивого и чрезмерно самоуверенного парня прямо сейчас выбит у него под веками. Наверное, когда Гильермо найдет его, он точно пнет его бездыханное тело и объявит, что он предупреждал. И да, он будет прав. Жаль только, что запоздалое осознание его правоты уже не спасет Венсана. Гильермо четко сказал ему не идти на это дело, что легкие деньги — всегда ловушка, но Венсану так сильно хотелось доказать ему свою готовность выйти из подчинения, что он позволил тщеславию затуманить свой мозг и в итоге плюется теперь своими легкими. Где-то рядом кто-то смеется, слышен звук бензопилы, а Венсан криво улыбается, представляя, какое кровавое месиво от него останется. Чистюля Наварро будет очень зол. Венсан, вспомнив лицо Гильермо, которому придется испачкаться, снова усмехается и, получив ботинком в лицо, даже не дергается. Еще полчаса назад Венсан думал, что сплавит товар, а потом швырнет купюры в Наварро и с триумфом будет смотреть в его глаза. Плевать, что Наварро был против, предлагал подождать покупателя, которого он одобрит. Эти твари забрали товар, ничего не заплатили, а вдобавок еще заберут и жизнь идиота, посмевшего поверить в свои силы. Молодой, глупый, уверенный, что весь мир у его ног Венсан, а теперь этот мир топчет ему лицо. Звук пилы приближается, Венсан уговаривает себя, что быстро перестанет чувствовать боль, пытается что-то сказать, но распухший язык не двигается. Лишь бы сразу отключиться, это единственное, что будет просить Венсан, и не у своих палачей, а у Девы Марии.

Внезапно до всех присутствующих доносится грохот снаружи, ворота склада распахиваются, и Венсан, кое-как подняв тяжелые веки, смотрит на стоящего в проеме Гильермо. Дальше все происходит слишком быстро, в помещение врываются трое ребят из их банды, слышны выстрелы, противный звук неумолкающей бензопилы, а в нос забивается запах пороха. Вся эта вакханалия заканчивается так же внезапно, как началась, и вокруг наступает тишина. Венсан, перестав жмуриться, снова с трудом поднимает веки и, чуть не блеванув, их закрывает.

— Посмотри на меня, — Гильермо опускается на корточки напротив парня, аккуратно касается его лица.

— Ты пришел, — отказывается выполнять его просьбу из-за стыда Венсан. — Мы же вроде расстались, и третий раз был точно последним.

— Значит, не настолько последним, — отвечает Гильермо и, заметив его неестественно вывернутые руки, мрачнеет. — Отвезу тебя в больницу, выкарабкаешься, а наши тут все подчистят.

— Хорошо, — виновато бурчит Венсан и, позволив ему поднять себя, стонет от боли. — Скажи уже, не сдерживай себя, я переживу.

— Я был прав, — усмехается Гильермо, обхватив его за пояс.

— Сука, ты всегда прав.

— Я Венсан Лино, клянусь всегда слушаться Гильермо Наварро, чтобы прожить долгую жизнь, — проговаривает Наварро, ведя его к Шевроле у склада.

— Заткнись.

— Я Венсан Лино — идиот, я очень виноват и прошу у Гильермо прощения, — осторожно усаживает его на сидение парень.

— А сам-то как с иголочки, — снова стонет Лино от боли. — Вот если бы ты лично порубил уебков, я бы тебе тут же дал.

— Ты все равно дашь, а я пачкаться не люблю, — захлопывает дверцу Наварро. Пока он, обойдя машину, садится за руль, Венсан, повернувшись к стеклу, довольно улыбается. Наварро не нужно видеть, насколько он ему рад и благодарен. Да Наварро это и так знает.

Следующие четыре года Венсан не своевольничает, сдерживает слово, данное другу, а заодно набирается опыта и учится распознавать людей не хуже, чем Наварро. Венсан — хороший ученик, именно поэтому Гильермо спустя годы сможет себе позволить заниматься легальной стороной своего бизнеса, а Венсан будет курировать все остальное.

***

Феликсу двенадцать лет, и, если спросить, какое у него любимое занятие, он, не задумываясь, ответит — приезжать к папе на работу. Правда Пабло редко берет Феликса с собой в порт. По его словам, там шумно, грязно и полно взрослых дел, в которые ребенку лучше не лезть. Феликсу все же удается изредка попадать сюда, когда отцу нужно передать забытые документы или обед. Сегодня именно такой особенный для Феликса сентябрьский день, потому что мама с сестрой уехали к тете, а Пабло сдался нытью мальчика, который не хотел оставаться дома один, и взял его с собой. В порту одновременно пахнет солью, бензином, железом и морем. Гудки кораблей оглушают, между контейнерами проезжают грузовики, и каждая мелочь кажется Феликсу важной, почти волшебной. Он обожает сидеть на одной из перекладин и следить за отцом и рабочими, смотреть на тянущиеся к небу краны, которые напоминают ему железных жирафов. Сам склад старый, бетонный, с широкими металлическими воротами, но, по словам Пабло, он рад, что смог получить здесь работу грузчика и ужасно горд собой. Феликс любит это место из-за моря, которое простирается прямо под ногами и своими размерами будоражит. Он любит стоять на причале и представлять, что однажды один из этих кораблей увезет его куда-то далеко в новые страны. Это его доза покоя, сказка, которую он придумал еще в третьем классе и в которую убегает, оставаясь в одиночестве. А еще он любит это место, потому что отец здесь другой. Он не усталый и не злой, как дома. Здесь нет постоянного недовольства мамы и их споров о деньгах и их вечной нехватке. Здесь Пабло смеется, шутит с рабочими, и Феликсу кажется, что папа — самый сильный человек в мире. Сегодня Пабло слишком загружен, потому что вчера при погрузке один из контейнеров лопнул, и, судя по озабоченному лицу отца, это очень плохо. Феликс слишком мал, чтобы понимать, что настроение Пабло испортил не лопнувший контейнер, а его содержимое, которое не ускользнуло от взгляда мужчины. Феликс, которому сказали, что на склад приехали важные люди, внутрь не суется, гоняет мяч во дворе.

— В любом случае, я люблю работяг и в долгу не остаюсь, — протягивает Пабло руку молодой, но подающий большие надежды бизнесмен Гильермо Наварро, который уже скупил половину порта и прибыл сегодня лично, чтобы проконтролировать последствия аварии.

— Будешь продолжать так тщательно за моим грузом следить, кто знает, может, и сам таким портом управлять станешь.

Пабло, который прекрасно понимает, что эти слова Наварро сказал ему только потому, что он стал свидетелем груза, который перевозит компания мужчины, все равно горд собой и сияет от счастья. Пабло и так знал, что груз, который он разгружает здесь, не разгибая спину, незаконен, и, как и другие, молча выполнял свою работу, но это впервые, когда большой босс лично обращается к мелкой рабочей силе, что повышает его баллы в глазах остальных. Гильермо тем временем, разминая плечи, идет к заляпанному после дождя окну и смотрит на кружащихся над контейнерами чаек. Внезапно внимание мужчины привлекает бегающий внизу с мячом мальчуган, и Наварро, забыв про чаек, мысленно болеет за горе-футболиста, который никак не может подцепить носком мяч.

— Можем выдвигаться? — подходит к нему со спины Кристофер и, проследив за его взглядом, тоже видит мальчишку.

— Смотри на этого пушистого одуванчика, — указывает на мальчика Наварро. — Мне кажется, или у него волосы светятся?

— Светятся, он правда как одуванчик, — поддакивает Кристофер.

— Ты чего такой напряженный стоял? — не поворачиваясь к нему, спрашивает Наварро. — Мне показалось, от тебя исходила злоба, когда Лим с тобой говорил. Ты же понимаешь, что он не угроза, никто в своем уме и рта не откроет про груз. На кону слишком многое, и каждый знает, на что подписывается, переходя под мой контроль.

— Ты не можешь не заметить, — вздыхает Кристофер. — Но я переживаю не за то, что он проболтается.

— Внимательность — одно из лучших моих качеств, — усмехается Наварро. — Так в чем дело? В чутье? Думаешь, он не чист на руку? Ворует у меня?

— Нет, нет, там другое, — нехотя отвечает Кристофер. — Личная неприязнь, я бы сказал. Из-за этого мальчишки, кстати, — кивает вниз. — Ты не поймешь, что именно меня злит, потому что сам считаешь людей инвестициями.

— Проверь меня, — цокает языком Наварро.

— Мальчишке всего лишь двенадцать лет, а он уже успел побывать твоей инвестицией, — цедит сквозь зубы Кристофер.

— Ребенок? — наконец-то поворачивается к нему Наварро, которого очень редко можно удивить. — Ему на вид больше восьми не дашь, какая из него инвестиция, если он пока не в том возрасте, чтобы принимать решения. Ах да, — делает паузу мужчина и задумывается. — За него его приняли.

— Именно, — кивает Кристофер. — Поэтому не выношу Лима, хотя он и работает на тебя, как и его жену. Она его нашим продать пыталась, солгала о возрасте и согласии, а потом сама же отменила сделку, потому что решила цену поднять, а наши, по твоему приказу, ни с кем, кроме как не напрямую, не договариваются и предложения не выдвигали.

— Все верно сделали, — снова возвращает внимание мальчику Наварро и долго на него смотрит. — Он на самом деле светится.

— Мы можем идти, — говорит подошедший помощник Наварро, но тот не торопится к выходу, а вместо этого, вытащив из кармана купюры, протягивает их растерянному Пабло.

— Ребенку что-нибудь купи, — Наварро в этот раз руку жмет сильнее и долго в глаза смотрит.

***

Второе ноября

На склад Наварро возвращается почти месяц спустя и, проведя переговоры с руководством, постоянно игнорирует топчущегося в комнате вместе с другими работягами Лима. У слов огромная сила, поэтому Наварро, увидев мужчину, сразу же вспоминает о его сыне. Кристофер прав, Наварро сам имеет живые активы, знает, в какой стране живет, и лично сталкивался с тем, что люди принимали решение перейти под его опеку. Они знали, на что идут. Вряд ли ребенок знает, что для него готовят родители.

Закончив дела в порту, Наварро уже сидит в автомобиле рядом с Венсаном, который собирается с ним в одну из лабораторий, и проверяет свой телефон. Лино не торопится заводить автомобиль, доедает свой буррито прямо за рулем и слушает ворчание друга, который ненавидит грязь в его машине. Внезапно из служащего кухней контейнера выходит тот самый мальчишка с золотыми волосами и, подбежав к шикарному БМВ седьмой серии, замирает. Окна затонированы, мотор выключен, поэтому мальчик, решив, что автомобиль пустой, подходит ближе и даже касается пальцами капота. Его глаза горят восторгом, он осторожно проводит ладонью по металлу, будто боится поцарапать, и радуется так, словно впервые увидел что-то волшебное.

— Не пугай его, — перехватывает потянувшуюся к кнопке на двери руку Венсана Наварро. Мальчишка, продолжая рассматривать автомобиль, достает свой старый телефон и, встав спиной к нему, фотографирует себя.

— У нас всех это, видимо, базовая настройка, — тихо усмехается Наварро и осекается. Мальчик теперь смотрит в черное стекло, а Наварро в его глаза.

Его темные глаза настолько глубокие, будто в них прячется целая вселенная, которую можно изучать вечность и все равно не дойти до дна. Наварро ловит себя на том, что не может отвести взгляд, смотрит и проживает тот масштаб боли, который предстоит этому мальчишке, которому не повезло родиться с внешностью ангела. В огромных, ясных глазах мальчика Гильермо видит самого себя, точнее того, кем он когда-то был. На миг все вокруг замирает, нет ни шепчущего ему что-то Венсана, шума порта или казавшихся еще мгновение назад срочными дел. Есть только этот ребенок и тихое, почти забытое чувство, что внутри Гильермо все еще жив человек.

— Че за пацан? — свернув бумажный пакет с остатками буррито, спрашивает Венсан, и Гильермо коротко ему рассказывает то, что услышал от Кристофера.

— Ебаный в рот! — с отвращением выпаливает Лино, запивая свой скромный обед колой.

— Иногда все же стоит делать исключения, перед такими глазами ни одна дверь не осталась бы закрытой, — сбросив наваждение, говорит Наварро.

— Бизнесмен в тебе быстро выключил человека, — кривит губы Венсан.

— Он был бы прекрасной инвестицией, его родители знают это, но его сломают картели, хотя у меня он бы еще года четыре не пачкался, — размышляет вслух мужчина.

— Так выкупи, спаси пацана, — в голосе Венсана скользит надежда. — Он же совсем мелкий, бля, зачем детей трогать. Честное слово, какая тогда разница между чужими, как у нас в приюте были, и родными.

— Нет, я не делаю предложение во второй раз, — отрезает Наварро и задумывается. — Но могу утроить зарплату отцу, тем более надо его подмазать, ведь он уже увяз в моих делах и пока проблем не создавал. Нищета — страшная вещь, Венсан, я сам ее видел, хотя мне и нелегко оправдать голодом зверство родителя в отношении своего дитя. Пусть он получает больше денег, может, тогда и ребенка трогать не станут.

— Люблю, когда ты добрый, — улыбается Венсан, но сразу об этом жалеет.

— Это не доброта, — холодно говорит Наварро. — Просто иногда узнаешь в чужих глазах себя, — снова смотрит на мальчика как на отражение себя, только еще не испачканного.

— Феликс! Отойди от машины! — идет к автомобилю Пабло, но мальчик быстро щелкает еще пару фоток.

— Ну, пап, смотри какой красивый, я тоже такой себе хочу, когда вырасту. Ты купишь? — с надеждой смотрит на мужчину ребенок.

— Да, куплю, иди за рюкзаком и жди меня у ворот, — пытается отодрать его от автомобиля Пабло, который, в отличие от сына, знает, что он не пустой.

— А телефон купишь? Фотки уродские на этом, пожалуйста, пап, я тебе завтрак сделаю! Папа, обещай купить, — виснет на его руке мальчишка.

— Феликс!

— Купит, да, но себе, когда тебя продаст, — цедит сквозь зубы наблюдающий за ними Наварро, который сам не понимает, почему ярость на Пабло застилает его глаза.

Мальчик бежит обратно к контейнеру, а Наварро, опустив стекло, подзывает мужчину.

— Простите, он неугомонный, — мямлит Пабло, склонив голову.

— Не страшно, — протягивает ему купюры Гильермо. — Купи ему телефон, чтобы девочкам его фотки нравились. Мы все были мальчишками когда-то.

Пабло начинает благодарить его за щедрость, но Наварро, еле сдерживая отвращение к мужчине, поднимает стекло, и автомобиль двигается.

Май

Наварро только сутки как прилетел из США, где налаживал нужные ему связи, а заодно расчищал коридоры для Венсана. Картахена горит в очередной войне картелей, впереди много работы с Доминион. Венсан вроде все контролирует, отлично справляется и даже взял за поводок Кастильо, который все еще не подозревает, кто таинственный покровитель брата. Наварро по-прежнему не доверяет младшему Лино, как и всем эмоциональным людям, которых считает ходячими бомбами, но Венсан поклялся, что тот об их тайне никогда не узнает. Легальный бизнес Наварро тоже процветает, деньги от изумрудов идут на будущее в политике и развитие других отраслей только зародившейся Falcon Group. На поклон к Гильермо уже ходят сильнейшие, с его мнением считаются, а работать с ним — гарантированная прибыль, о которой мечтают многие. Сегодня Наварро, прожившему почти месяц на чужбине, очень хочется местной кухни, поэтому на обед он просит Кристофера свернуть в любимый ресторан на улице Рохас.

Наварро садится за столик, который закреплен за ним у окна, в тени растений, вдали от лишних глаз, и не успевает потянуться к сразу же поставленному перед ним стакану любимого виски, как поднимается, чтобы поздороваться с лично его приветствующей Марией — шефом ресторана. Наварро не нужно меню, он знает, что Мария вышлет к его столу его любимые блюда. Тепло пообщавшись с женщиной, он возвращается к виски и, бросив взгляд на сидящего за соседним столом Кристофера, достает телефон. Это негласное правило сидеть раздельно, потому что Кристофер хорошо осведомлен, что, когда Наварро ест — он думает и работает, и его лучше не отвлекать.

Ресторан Марии — один из лучших в городе, а следовательно не по карману большинству горожан, поэтому Наварро и удивляется, услышав смутно знакомый ему тонкий голос, и, обернувшись, видит вбежавшего в помещение мальчугана и идущих следом Пабло и, видимо, его супругу. Золота в волосах мальчика нет, вместо этого они сейчас у него цвета ночи. Семья располагается за столиком в центре, а Наварро, забыв обо всем, продолжает наблюдать за ними и думает о том, как грузчик в порту позволяет себе есть в таком месте. Даже с его новой зарплатой, которую ему выплачивают по приказу Наварро — это излишняя трата. Ответ Наварро находит быстро, потому что он замечает за столом в углу известного в стране бизнесмена Суареса, с которым и лично пересекался. Известен этот мужчина всем деньгами, но Наварро знает о нем нечто личное. Нечто настолько грязное, что даже такого циничного человека, как он, от этого передергивает. Изменившийся цвет волос ребенка — его мысли только подтверждает.

— И я решил, что мне тоже необязательно идти в школу! — тем временем лепечет Феликс, заставляя Наварро все время отвлекаться на себя. Среди всей этой грязи, к которой относится и сам Гильермо Наварро — мальчик по имени «счастье» напоминает ему сгусток света. Чистый, невинный ребенок, который и не подозревает, что является пешкой в чужой игре. Хотя в случае с Феликсом самое страшное не столько сама игра, сколько те, кто ее затеял. Наварро никогда не простит мать за то, как она поступала с ним, но убежден, что ему все равно было легче, ведь его родители не строили вокруг него иллюзию любви и заботы, как эти два монстра, сидящие рядом с Одуванчиком. Он знал, что от них можно ожидать все, а Феликс нет, и это самое несправедливое, что могла сделать для него судьба. Наварро видит это по его глазам, полным любви, когда он смотрит на маму, слышит это в его голосе, когда он просит папу передать ему корзину с хлебом. Феликс уверен, что его любят, а для них он всего лишь товар. Красивая игрушка, взамен которой они могут обеспечить себе безбедную жизнь. И не важно, что ради этого маленькому ангелу вырвут крылья и растопчут душу.

— Карлос со своим лимонадным столиком уже деньги зарабатывает, так и мне зачем учиться? Я тоже хочу работать! Хочу покупать тебе и Алисии красивые платья, — горят глаза Феликса, смотрящего на мать.

— Конечно, ты будешь работать, ты ведь у меня добрый мальчик и любишь маму, — улыбается ему женщина, Наварро пальцами о край стола цепляется.

— Вот увидишь, чуть вырасту, все тебе куплю, — пьет сок довольный собой Феликс. — И ты сможешь себе лицо, как у той актрисы на твоем плакате, сделать!

— Ты же мой заботливый, знаешь, как мама хочет быть красивой, — кивает ему Джорджиа и, забрав у него хлеб, накладывает салата. — Ешь витамины, солнышко, они полезнее пустых углеводов.

Кристофер тоже слышит разговор за соседним столом и, обернувшись к боссу, видит его перекошенное от ярости лицо. Кристофер привык, что ярость Наварро обычно выражается тем, что его взгляд замораживает. Он видел такое пару раз, когда проваливались контракты, люди подводили и за долю секунды сгорали миллионы. Но сейчас все иначе. Сейчас Наварро выглядит так, будто он готов разорвать изображающую счастье семейку за соседним столом голыми руками. Наварро подзывает Кристофера к себе, что-то говорит ему, и мужчина под взглядами всех присутствующих и семейства Лим идет через весь зал к бизнесмену в углу. Он, нагнувшись, что-то шепчет Суаресу, который, сразу же побледнев, подскакивает на ноги и покидает зал. Феликс доедает салат, просит взять ему и наггетсов, но Пабло, второпях расплатившись, боясь даже смотреть в сторону столика за «живой» изгородью, тянет всех на выход.

Кристофер возвращается к столику Наварро, и тот, кивнув ему на стул, сам ставит перед ним второй стакан. Кристофер не успевает доложить боссу, что именно он сказал Суаресу, как к их столику уже идет мать Феликса.

— Смелая сука, — цедит сквозь зубы Наварро.

— Мне убрать ее отсюда? — напрягается Кристофер.

— Нет.

— Хотела с вами поздороваться, господин Наварро, можно присесть? — осторожно спрашивает остановившаяся у столика Джорджиа.

— Нельзя, — даже не удостаивает ее взглядом мужчина и обводит пальцем ободок стакана.

— Мой муж с вами работает, притом очень давно, и мы все благодарны вам за то, как вы щедры к нам, и, конечно же, уважаем вас...

— Опусти все это, зачем подошла? — все же смеряет ее презрительным взглядом Наварро.

— Пабло говорил, что вы оказываете Феликсу внимание...

— Такое же, какое оказывает любой человек в этой стране ребенку. Я хотел, чтобы его побаловали, — спокойно отвечает мужчина.

— Нам деньги нужны, господин Наварро, вы не можете меня осуждать, — заламывает руки женщина. — У меня двое детей, и мы выживаем, как и многие в этой стране. Мы не делаем ничего, что не делают другие. Если вам так важен Феликс, что вы не хотите, чтобы о нем заботился кто-то еще, то, может, я позову его и мы продолжим ужин?

— Не понимаю, о чем ты, — выгибает бровь Наварро, который на самом деле прекрасно понимает, что усадить мальчика она хочет за его стол.

— Тогда, думаю, и я вас не так поняла и напрасно подошла, — делает шаг назад Джорджиа и, так и не услышав больше ни слова, удаляется.

— Вот же наглая дрянь, начала петь песню про то, что это нормально, — в шоке выпаливает Кристофер, забыв обо всем. — Она что, хотела продать его тебе?

— Чего ты ожидал от женщины, которая чуть не раздела ребенка и не уложила на стол того борова? Она даже перекрасила его, как товар, выставила на витрину! — рычит Наварро, и Кристоферу некомфортно из-за того, насколько сильно зол его босс. Эта злость аж клубится вокруг мужчины, который обычно не выражает своих истинных эмоций.

— Он даже не знал, что он тут на смотринах. И это меня называют зверем? — подносит к губам стакан Наварро. — Я даю выбор людям, прежде чем делать их товаром, я не трогаю детей, в конце концов. Интересно, сколько Суарес готов был выложить за мальчугана. Думаешь, эта сука не знала, идя на договоренность, что за эту сумму этот педофил, зацикленный на брюнетах, будет насиловать ее ребенка? А он будет, я знаю его и его игры. И ты знаешь это.

Наварро говорит и говорит, Кристофер не перебивает, внимательно слушает, а сам понимает, что не помнит, когда в последний раз его босса так заботила чья-либо судьба. Наварро вообще ничего, кроме его бизнеса, никогда не заботит, но даже ему он не уделял столько слов, а главное, эмоций, которые словно не умещаются под его кожей, так и рвутся наружу. Это заметно по тому, как сильно он сжимает пальцами стакан, как вздуты вены на его шее и как подрагивает его челюсть. И он прав, потому что, пусть Наварро сам до конца и не понимает, почему так остро реагирует на судьбу ребенка, он уже знает, что обижать его не позволит. Дело не только в том, насколько похоже их прошлое, но еще и в том, что Феликс — кажется ему ангелом, а значит, Дьявол не позволит никому его осквернить.

— Ты же видел его красоту, — воспользовавшись паузой, вставляет слово Кристофер. — Он по рукам пойдет, картели охоту начнут, так что не Суарес, так кто-то другой его все равно получит. И сломает.

— Ты этим оправдываешь ее желание превратить своего ребенка в товар? — мрачнеет Наварро.

— Нет, меня это тоже тревожит, просто это наши реалии, и я знаю, что мальчика от этого не спасти, — виновато говорит Кристофер.

— Это не значит, что нельзя попробовать, — задумывается Наварро. — У тебя новое задание, — подается вперед мужчина через пару минут. — Никто никогда его в моем городе не купит. Вырастет, захочет себя продавать — флаг ему в руки, но эти мрази его не продадут. Я хочу, чтобы ты донес это до всех и проконтролировал. Мальчик по имени «счастье» не продается.

— Будет сделано, — кивает Кристофер. — Ты же все учел?

— Конечно, — усмехается Наварро. — Они поймут, чьих рук это дело, учитывая, что она сразу подошла ко мне, да и ее муж слишком глубоко в моих делах. Но меня это не беспокоит. Не сейчас. В будущем, если они начнут создавать проблемы, Венсан их решит, пока позаботься, чтобы ни песо за Феликса они не получили. Пусть живут на зарплату, которую редко кто получает в Картахене, и радуются.

Кристофер в то время так и не смог понять, почему его босс загорелся идеей продолжать защищать чужого ему мальчишку, а Наварро не видел необходимости объясняться. По мнению Гильермо, тут все просто — он любит доводить все до конца и, плюс ко всему, видит в мальчишке свое прошлое. Раз сейчас у Гильермо есть возможности остановить кого-то от падения в пропасть, то он должен попробовать. Искупление — роскошь, необходимая всем согрешившим. Даже для самого хладнокровного человека Картахены.

***

Спустя два года

Наварро, который с головой уходит в бизнес и личные дела, о Феликсе почти не вспоминает. Почти, потому что образ ангела приходит к нему в редкие моменты, когда он против своей воли возвращается в свое детство, или когда Кристофер раз в несколько месяцев вскользь упоминает имя Пабло. Один раз, где-то полгода назад, Наварро увидел мальчика, проезжая по центру города, и то, поднял голову, только когда на него указал Кристофер. Наварро довольно отметил про себя, что Феликс снова вернулся к блонду, а значит, его не пытаются подстроить под кого-то для продаж. Поэтому Наварро спокоен, что мальчику быть «товаром» уже не грозит, и не видит смысла лишний раз бередить свои раны прошлым. Тем более он продолжает убеждать себя, что дальнейшая судьба Феликса его не беспокоит. Пусть только достигнет совершеннолетия, научится принимать решения, и Гильермо забудет о мальчике по имени «счастье».

Так все и продолжается до одного из осенних вечеров, когда поймавший его после очередной встречи Кристофер заявляет, что Пабло пытался вывезти мальчика в Бразилию.

— То есть, он уже понял, что тут ему клиента не найти, и решил искать заграницей? — отказавшись сесть в автомобиль, спрашивает его Гильермо.

— Да, там он клиента нашел, наплел, видать, мальчугану про каникулы и вез сдать. Наши перехватили их прям на выезде из города. Хорошо, я этот вариант еще тогда учел и давал распоряжения по имени и фамилии, — докладывает Кристофер.

— Похвально, — усмехается Наварро. — Плохо то, что они не сдаются. Не оставляют попыток сплавить его тому, кто больше заплатит. Сколько ему сейчас? Четырнадцать?

Кристофер кивает.

— Все равно ребенок, — качает головой Наварро. — Сомневаюсь, что он знал, куда его везли.

— Что мне дальше делать?

— Ничего. Поверь, после бана на выезд они сами на тебя выйдут, а ты пока следи за ним, контролируй каждый их шаг и береги мальчишку. Раз я взял его под опеку, я доведу ее до конца. До его совершеннолетия точно, а потом пусть сам решает, как ему быть, — хлопает его по плечу Гильермо и садится в автомобиль.

Наварро впервые за долгое время относительно счастлив, и дело не только в идущем в гору бизнесе, но и в новой пассии, с которой его правило «одной ночи» перешло уже за сотню. Наварро познакомился с Гаэлем на яхте на вечеринке своего партнера. В тот вечер он стоял у бортика со стаканом виски в руках, терпеливо слушал пустые разговоры о сделках и пентхаусах, пока взгляд не зацепился за светловолосого парня у мостика.

Блондин смеялся, запрокинув голову, и в этот миг Наварро показалось, будто он снова увидел Феликса. Та же кожа, пропитанная светом, опасная чистота, из-за которой хотелось опустить взгляд, потому что она слишком свята для других. Он смотрел на Гаэля, но видел не его. В каждом солнечном отблеске в его волосах — он видел отражение Феликса. В каждом движении — эхо того, кто для него стал воплощением света. Но Феликс для Наварро недосягаем. Феликс его небо, тогда как Гаэль всего лишь воздух, который можно вдохнуть, можно обмануть себя и на секунду поверить, что он тот же свет, то же золото, то же спасение. Наварро даже мысленно произносит имя мальчика, разбудившего в нем душу, с осторожностью, как молитву, а не как желание. Он никогда не позволит себе коснуться его, потому что касание осквернило бы то, что он сам считает священным. В те короткие мгновения рядом с Феликсом он ощущал, что еще способен на благоговение, что в нем есть остаток того верующего в лучшее мальчика и человека, которого не стерла злоба на весь мир. А тогда, глядя на Гаэля, он видел слабую тень этого сияния. Если с Феликсом Наварро хотел сохранить то, что однажды почувствовал рядом с ним, а именно веру, что мир, каким бы мрачным он ни был, все еще стоит того, чтобы его спасали, то с Гаэлем было по-другому. С Гаэлем Наварро мог позволить себе быть хищником, мужчиной, просто живым, и поэтому он сделал шаг, который привел к достаточно длинным для него отношениям.

Красивый, уверенный в себе Гаэль быстро заполонил собой то небольшое пространство в Наварро, которое не было посвящено его грандиозным планам. С Гаэлем изначально все шло не по его правилам, но Наварро это забавляло. Гаэль не просил подарков, обещаний в вечной любви и этим все больше подкупал. После третьей ночи вместе Наварро подарил ему пентхаус, на что Гаэль усмехнулся, что спит с ним не из-за денег, а потому что «так меня не трахали». Наварро не склонен верить словам, но Гаэлю поверил, потому что, даже будучи с ним, парень еле отбивался от предложений. Гаэль не боялся его, не заискивал, открыто смотрел в глаза и всегда говорил свое мнение. Наварро на это не злился, напротив, все больше тянулся к нему и даже начал думать, что нашел того самого. Когда Наварро возвращался поздно домой, Гаэль вопросов не задавал, претензий не предъявлял, он наливал ему виски и устраивался на коленях. Этого было достаточно, чтобы Наварро сделал его своим последним избранником, но жизнь никогда не баловала свое нелюбимое дитя, и казавшаяся тогда еще тонкой в отношениях с Гаэлем трещина начала расширяться. Наварро изначально знал, что Гаэль употребляет, и сразу сказал ему, что ненавидит в людях слабость. Гаэль обещал продолжить лечение, вроде боролся с зависимостью, говорил, что завязал, но это всегда длилось недолго. Наварро не умел закрывать глаза, а Гаэль только давал пустые обещания, что завяжет. Скандалы стали учащаться, Наварро ломал его холодом, а Гаэль разбивал и разносил все, что попадалось под руку. Они расставались, Гаэль молил о прощении, Гильермо возвращался. И так из раза в раз. Они жили в этом порочном круге, состоящем из обид, боли, злости, но не разрывали его из-за короткого мгновения покоя и счастья в руках друг друга. Наварро не бросал, а Гаэль не уходил. Их ночи, полные огня, сделали их одержимыми друг другом, притом настолько, что Гильермо начал даже обманывать себя, закрывать глаза и не замечать моменты, когда Гаэль был под кайфом. И это стало его самой страшной слабостью. Любой другой на его месте давно бы ушел, но Гильермо оставался, потому что Гаэль был ему дорог — единственный человек, рядом с которым он чувствовал что-то, похожее на счастье. Наварро лишил Гаэля доступа к наркотикам — отрезал все пути, всех поставщиков, даже тех, кто пытался действовать через третьих лиц. В Картахене не осталось никого, кто посмел бы ослушаться Гильермо. Кроме самого Гаэля. Дальше пошли слухи, что Гаэль не брезгует ничем, чтобы достать дозу, но Наварро их игнорировал. Он вершил судьбу города, а ночью сгорал на простынях со своей новой одержимостью, предпочитал ничего не замечать. И, может быть, если бы все ограничивалось только зависимостью, Наварро бы простил, сделал бы исключение для своей копии ангела. Но все закончилось иначе.

***

Гильермо был прав, с попытки вывезти Феликса проходит два месяца, как Кристофер, ворвавшись поздно вечером в закрытый Наварро ресторан, просит его на разговор.

— Это вечер моего мальчика, его день рождения, ты уверен, что твой разговор не мог подождать до утра? — недовольно говорит мужчине Наварро, обнимающий за талию искрящегося из-за внимания любимого Гаэля. Последние полгода их отношения нормализовались, Гаэль проводит все свое время со своим избранником, а Гильермо закрывает глаза на моменты, когда тот снова падает на дно. Наварро балует Гаэля, дарит ему подарки, которым завидует вся Картахена, и даже сегодня, помимо ожидающего парня снаружи последнего мерседеса с бантом, мужчина закрыл для него лучший ресторан, петь в котором пригласил из США любимого певца Гаэля.

— Я могу и сам решить, как и делаю последние месяцы, но Пабло Лим позвонил напрямую, просил передать тебе, что, раз он твоя проблема, ты ее и решай, — тихо говорит Кристофер.

— О ком он? — подается вперед держащий в руке стакан с шампанским Гаэль. — Кто твоя проблема?

— Ни о ком, не имеет значения, — касается губами его виска Гильермо. — Иди к гостям, я скоро присоединюсь.

— Я буду свечи задувать через пятнадцать минут, как говорила моя мама, я родился именно в это время, не пропусти, — мурлычет Гаэль и, поправив свои роскошные белокурые волосы, отходит в сторону.

— Что он хочет? — сразу же спрашивает Кристофера Гильермо.

— Говорит, пацан в участке 14, с наркотой пойман, и просит вытащить его оттуда.

— Ну так езжай, на месте разберись, я не пешка Пабло, которая по первому зову бросится решать вопросы сопляка, балующегося дурью, — зло говорит Наварро.

— Так и знал, что тебе не понравится, но, хотя я многое тебе не говорил, решал на своем уровне, подумал, что это обязан доложить, — кивает Кристофер, собираясь уходить. — Привод все же куда легче уладить, чем передоз.

— Передоз? — хватает его под локоть Наварро и тянет на себя. — Что за передоз? — вытягивается лицо мужчины, и Кристофер уже видит отголоски грядущей бури на дне чужих глаз.

— Два месяца назад узнал, он в больницу загремел, хотя откачали на месте же, — докладывает уже пожалевший, что сказал о прошлом, Кристофер. — В его оправдание, его накачали, сам он дальше травы не заходил.

— Ясно, — убирает руку Наварро, для которого музыка и вся эта праздничная мишура моментально исчезают. Он так и стоит пару секунд, о чем-то думает, а потом оборачивается к светящемуся Гаэлю, который хлопает выносящим на середину зала торт официантам. Наварро этого всего не видит, он думает только о мальчике-одуванчике, прямо сейчас вернувшем себе трон в его голове. Это ангельское создание, пробудившее в нем так давно забытую светлую сторону, чуть не погиб, а Наварро, погрязший в делах и отношениях с Гаэлем, этого даже не знал. Он и не интересовался судьбой Феликса, успокаивая свою совесть тем, что распоряжение отдал, защиту поставил. А защищать ангела ведь еще надо и от самого себя, и Наварро чуть его не потерял. Феликс в его голове улыбается, его волосы пушатся, а в глазах горит космос. Даже воспоминание о нем расправляет легкие и дарит ощущение гармонии с собой, а Наварро этого не ценил. «Мы в ответе за тех, кого приручили», и, пока не поздно, пора Наварро об этом вспомнить.

— Я сам поеду, — возвращает внимание Кристоферу Гильермо. — Там решу этот вопрос раз и навсегда.

— Но зачем, будут разговоры, плюс Гаэль же...

— Это участок Хуана, а женщины его семьи носят мои камни, так что вопросов не будет, — даже не слушает его Гильермо и первым идет к выходу, оставив позади шумную вечеринку и любимого, на дне глаз которого затаилась обида.

Наварро стоит в полицейском участке перед черным стеклом, за которым видна допросная, и, кажется, не дышит. На железном стуле напротив сидит юный и напуганный мальчик. Рукава его толстовки натянуты почти до кончиков пальцев, глаза распахнуты, как у олененка, которого загнали в угол. Он как заблудший уязвимый ангел, не осознающий, что за стеклом стоит тот, кто его оттуда и выведет. Мальчик сжимает ладони под столом, его губы, с которых все время срывается почти беззвучное «пожалуйста», дрожат. Именно сейчас, в секунду, когда Феликс поднимает глаза, Наварро сполна осознает, что сделает ради него то, чего не делал ни для кого. Он снова вмешается. Он выйдет из тени и сотрет собственные правила, вытащит мальчика из ада, в котором он оказался по собственной вине, но на этом не остановится. Отныне больше никто и никогда не напугает этого ребенка так, как сейчас. У Наварро не было спасителей, он их и не ждал, но и для Феликса он им не будет. Он будет его семьей, тем, кого по рождению это чудо с пушистыми волосами получило только на бумагах. А Феликс, как и тогда, два года назад, останется светлой половиной души мужчины, которую он думал, что заложил, подняв когда-то лопату. Наварро сделает все ради этого.

Пабло проходит в допросную с офицером, Феликс сразу хватает его за руку, прижимает ее к щеке, плачет, просит прощения. Он говорит рвано, со всхлипами, цепляется за своего палача, а Наварро ногтями свои ладони раздирает. Как же он его любит. Так же, как Гильермо когда-то любил свою мать. Верил, что она никогда не причинит ему боли, что это мир вокруг них злой, но мама — святая. Мама та, кто прикроет его собой, сотрет слезы и будет всегда любить. Так думает и Феликс, но у них обоих нет родителей. Никогда не было, потому что настоящие родители не стали бы теми, кто сделает больнее всех.

— Посмотри, как он цепляется за него, — с какой-то выскабливающей нутро отрешенностью говорит Наварро прошедшему в комнату Кристоферу. — Как он любит его, смотрит с надеждой, ищет спасения в руках, готовых толкнуть его в эпицентр боли и грязи. Ему было бы больно пережить ту жизнь, которую готовили ему родители, но, черт возьми, эта боль все равно не стоит рядом с той, которую он переживет, узнав, кто именно его в нее толкнул. С таким не справляются и от такого не лечатся. Лучше бы он их ненавидел, потому что я могу уберечь его от них, от всего зла в Картахене, я правда могу, — лихорадочно бегает взглядом по стеклу, не в силах смотреть на то, как Феликс льнет к отцу. — Но я не смогу уберечь его от правды, и она его разрушит. Так же, как когда-то разрушила и меня. И единственный свет, который я встретил за свои тридцать, погаснет, Кристофер.

— Я не совсем понимаю тебя, — честно говорит не ожидающий таких откровений Кристофер. — Но, может, просто убрать их от него? Ликвидировать? Быть сиротой лучше, чем иметь таких монстров в роли родителей.

— Это было первое, о чем я подумал еще тогда на складе два года назад, но посмотри на него, — кивает на стекло Наварро. — Как я стану тем, кто сделает ему больно, если я хочу его от нее уберечь. Я даже на пике ненависти к своей матери не желал ей смерти, да я из кожи вон лез, чтобы ее вылечили, но болезнь ее сожрала. Я не хочу быть тем, чьи руки будут в крови родных того, кто вот так вот стал мне дорог. И я не хочу, чтобы он потерял тех, кого любит, пусть они его и не любят. Я уже сказал Хуану, парня отпустят, а ты разберись, кто подсунул ему дурь.

Наварро выходит из комнаты и, миновав коридор, собирается уже на выход, но снова сталкивается с капитаном. Они обмениваются любезностями, Наварро жмет его руку и отходит в сторону, заметив идущего через участок Пабло, который прижимает к себе поникшего Феликса. Подросток от стыда смотрит только под ноги, а Наварро на черного нелепого дракона на спине его худи. Только Пабло смотрит прямо на Гильермо.
Даже спустя два года Наварро все еще не может точно определить для себя, когда именно это началось. Когда он окончательно упал в яму по имени «счастье» и принял, что не хочет выбираться. Не было ни вспышки, ни осознания, ни даже привычного внутреннего приказа, которые он сам раздает себе в случае неотвратимости. Все случилось резко, может, тогда в ресторане, а может, в участке, где он смотрел на него через стекло — Наварро просто принял, что этот мальчик никому не нужен. Никому — кроме него. Он смотрел на Феликса и в каждом его движении чувствовал усталость, в каждом взгляде молчаливое «почему», которое Наварро когда-то носил в себе. Пусть Феликс и не знает всей правды, но он словно подсознательно ее чувствует и, как это и принято, считает во всем виноватым себя. Смотря на него, Наварро будто смотрит в зеркало, ведь он тоже был убежден, что во всем происходящем вокруг него виноват он. Что это он не понимает маму, не хочет помогать и вообще является плохим сыном. Он был готов на все ради нее, ровно так же, как готов сегодня и Феликс, а в ответ все, что он получил от нее, это выплюнутое в лицо «будь ты проклят» на смертном одре. И теперь, глядя на Феликса, Наварро чувствует то же самое безмолвное проклятие, повисшее над чужим ребенком, и то же одиночество, что не лечится временем. Но, может, Наварро удастся стать для него тем, кого он так и не нашел для себя. Может, Феликс позволит быть рядом тенью, защищать от зла, построить эту чертову стену между ним и этим продажным миром. Он не хочет видеть, как спустя еще пару лет искры в глазах Феликса погаснут, как взамен свету на него будет смотреть пустота. Он сделает все ради этого, лишь бы Феликс не сломался. Лишь бы ел вовремя, спал спокойно и перестал ждать удара от каждого, кто приближается. Наварро сам удивляется этой отчаянной потребности в защите чужого дитя, но думает, что, возможно, это из-за вины перед самим собой. Перед тем мальчиком, которого он когда-то не смог спасти.

Тем же вечером Наварро прикажет Кристоферу с утра выйти на Пабло и предложить выкупить Феликса как будущую инвестицию. Наварро сделает это как гарантию того, что родители наконец-то оставят идею сбагрить его кому-либо и будут тщательно контролировать его образ жизни, в частности зависимости. При этом, для всех участвующих в контракте, Наварро останется фактически тем, кого заботит свой бизнес. Заботит Наварро только мальчик с глазами, как у олененка, и зарабатывать на нем не будет ни он сам, ни кто-либо еще. Феликс — это его напоминание о человечности и его душа.

Лимы, которые последние годы и так жили в ожидании предложения, свое счастье не скрывают, более того, осмелев, просят за Феликса удвоенную сумму. К удивлению Кристофера, Наварро дает ему согласие на это, и у Феликса Лима начинается новая жизнь, о которой он и не подозревает. Как и у Наварро, потому что, вернувшись из участка под утро в пентхаус, мужчина не застанет там Гаэля, а найдет его в объятиях своего бывшего конкурента. Гаэль поймет все по взгляду своего уже бывшего любовника, уйдет из его жизни так же резко, как и вошел, а Наварро легко вычеркнет его имя из списка. Но иногда, когда на Картахену опускается ночь и ветер приносит с моря запах соли, Наварро скучает по прошлому себе, и Кристофер возит его на улицу, на которой Гаэль в обмен на порошок готов на все. Гаэль смотрит на стекло его автомобиля, а Наварро видит его таким, как тогда на яхте. И, возможно, именно это он никогда ему не простит — не его измену и ложь, а то, что позволил ему увидеть его живым.

Феликс тогда и не подозревал, что в его жизни появился человек, чьи чувства нельзя было назвать ни жалостью, ни привязанностью. Это было нечто намного глубже, что объясняло в себе и спасение, и гибель.

Тот вечер кардинально изменит жизнь двоих в Картахене — Феликса Лима, который официально теперь «инвестиция», и Гильермо Наварро, который больше никогда не позволит чувствам ломать его принципы. С одним только исключением, если эти чувства не пробуждает в нем Феликс Лим.

***

Феликс тяжело переносит задержание и предательство своего тогдашнего бойфренда. Он полтора месяца даже не ходит в школу, безвылазно сидит у себя, борется со съедающим его чувством вины перед родителями. Отец сказал, что пришлось задействовать связи и очень много заплатить, чтобы инцидент замяли, и, пусть больше он эту тему не поднимает, Феликс читает во взглядах родителей, что он разочарование. Это так и есть, ведь, казалось бы, ему повезло родиться в такой замечательной семье, расти в любви и заботе, а он из-за неумения выбирать друзей так сильно их подвел. Пабло и Джорджиа заслуживают достойного их ребенка, а не того, кто из одной истории вляпывается в другую и только и делает, что заставляет их нервничать. Все то время, что Феликс сидит дома, он много думает о своем будущем, решает уже взяться за ум и дает себе слово, что больше не ранит родных. Но обещания дают, чтобы нарушать, поэтому, вернувшись в школу, Феликс понемногу вливается в привычный ему образ жизни. С подставившим его парнем Феликс больше не общается, но долго и не страдает, потому что «ангел» Картахены еле отбивается от предложений погулять. За ним приезжают из других школ, его заваливают подарками, а «золотая молодежь» города делает ставки, кому удастся пригласить на свидание белокурое чудо.

Феликсу скоро пятнадцать, он живет лучшей жизнью, купается в любви семьи и ни о чем не думает. В школе он держится на плаву, и, хотя учеба дается ему не без усилий, он упрямо старается. Преподаватели снисходительно улыбаются, но на баллах для него не экономят, ведь с такой внешностью, как у него, даже ошибки прощаются. Феликс с каждым днем все больше расцветает, его лицо словно сошло с обложки и кажется слишком красивым для реальности. Именно свою внешность Феликс и винит в том, что начинает замечать постоянно ездящий за ним автомобиль, и, доложив о нем родителям, с ужасом узнает про картель. Феликс не знает, что за рулем того автомобиля сидит Кристофер, чья работа следить за безопасностью мальчика, и он, получив сигнал, начинает лучше маскироваться. Пабло говорит сыну, что все уладил, но просит быть на улицах осторожнее. Магнетическая внешность Феликса также одна из причин, что девочки выстраиваются в очередь, чтобы позвать его на свидание. Феликс от них отмахивается, потому что он уже начинает понимать, почему их взгляды оставляют его равнодушным. Почему сердце сжимается не от девичьих улыбок, а когда мимо проходит старшеклассник. Это осознание хотя и пугает, но в глубине души мальчик знает, что так было всегда, просто теперь он это принял.

Зато у отца теперь все складывается блестяще. Резко, почти внезапно, дела Пабло пошли в гору. В доме наконец перестали считать деньги и закончились ссоры из-за них. Теперь Лимы могут позволить себе хорошие рестораны, новую мебель, даже водителя. Мама впервые за много лет искрится от счастья, она даже успела уже сделать подтяжку лица и будто вместе с морщинами стерла с себя усталость прежних лет.

Феликс верит, что это и есть счастье, ведь отец наконец получил признание, которого всегда заслуживал, а значит, и дальше у них все будет только прекрасно. Он пока не знает, что под этим блеском и сиянием новых колец матери скрывается смердящая правда, которая когда-то убьет его.

Как и сегодня он не знал, что, выйдя из дома, чуть не потерял свое здоровье, а может, и жизнь. Но об этом знает Кристофер, который, предотвратив атаку на мальчика, сразу доложил об этом Наварро. Виновного в атаке на Феликса Гильермо приговаривает к смертной казни, что Кристофер немедленно исполняет. Более того, в процессе мужчина узнает и имя заказчика. Гильермо, услышав от него, кто именно пытался изуродовать Феликса, снова впервые делает то, что ему не присуще, и назначает Лимам личную встречу.

Лимы приезжают в порт, где должны увидеться с Наварро первыми. Кристофер встречает сильно напуганную пару и, усадив их в кабинете управляющего, не скрывает своей неприязни. Джорджиа без остановки плачет, молит помиловать, обещает выполнить любое условие, на что Кристофер холодно говорит, что разговаривать надо с Наварро. Гильермо приезжает спустя двадцать минут и, пройдя в кабинет, прямо в пальто усаживается в кресло напротив трясущейся перед ним пары. Он снимает перчатки, принимает стакан с коньяком, переданный ему остановившимся за спиной Кристофером.

— Господин Наварро, — срывается Джорджиа, лицо которой красное от слез. — Простите, умоляю, она совсем ребенок, она дура, думала, что так защитит его, что...

— Умолкни, говорить буду я, — холодно отрезает мужчина и делает глоток. — Я не понимаю, что вы за люди такие, и, честно говоря, не стремлюсь понять. Мне казалось, что мой намек был достаточно открытым, когда я увеличил тебе зарплату, чтобы доказать, что хорошо прожить вы можете, и не продавая тело своего ребенка. Вы этого не поняли и из-за жадности чуть не положили его под садиста-педофила. После этого я поставил запрет на продажу мальчика, но вы и этого не поняли, вы пытались вывезти Феликса из страны и продать его в Бразилии.

— Мы хотели...

— Я сказал, умолкни, — рычит Наварро, и даже Кристофер делает шаг назад. — Нет и года, как я все же сделал вам щедрое предложение, подарил тебе порт, дом, все условия, — смотрит он на Пабло. — Я вроде четко дал вам понять, что он отныне моя инвестиция и его безопасность ваш приоритет. Что сделали вы? Вы его чуть не убили!

— Господин Наварро, — с мольбой смотрит на него Пабло. — Мы старались, мы все делали ради Феликса, оберегали его...

— Твоя же дочь наняла человека, чтобы его облили кислотой! — кричит на него Гильермо.

— Она глупая, она думала, так спасет его от продаж, она ничего не понимает, прошу...

— Она умрет, — натягивает перчатку Наварро и морщится из-за воя Джорджии. Кристофер уже доложил, что захлебывающаяся от слез девушка объяснила свой поступок тем, что хотела спасти Феликса. По мнению Алисии, если бы он был уродом, он был бы свободен и родители не поступили бы с ним так жестоко. Оказывается, девушка совсем недавно случайно подслушала разговор родителей и узнала о том, какую судьбу они готовят для ее брата.

— Я не прощаю одной ошибки, вам ради него я простил три, но лимит исчерпан, — твердо говорит Гильермо. — Я бы с вами и не встречался, но уж очень хотелось заглянуть в ваши глаза, прежде чем это комната станет семейной могилой. Хотелось увидеть тот страх и отчаяние, которые бы пережил Феликс, реализуйся хоть один из ваших планов. Я заберу мальчика, а вы все сдохнете, потому что беречь его от вас у меня больше нет желания.

— Вы не можете этого сделать, — подскакивает на ноги Джорджиа и сразу же падает на колени перед ним. — Если мы сегодня не вернемся домой, если с кем-либо из нас троих что-то произойдет, то обещаю, Феликс узнает, чьих рук это дело! Это вы нас ненавидите, он нас любит!

— Ты смеешь мне угрожать? — скалится Наварро, смотря на нее сверху вниз.

— Я хочу договориться. Мы хотим, — запыхавшись, тараторит Джорджиа. — Я не знаю, почему вам так дорог Феликс, но это факт, и, раз мы приговорены к смерти, мне терять нечего. Вы с таким отвращением говорите о том, что мы хотели продать его против его воли, а кем вы будете для него, если убьете нас? Вы же понимаете, что, даже рассказав ему правду о том, что мы хотели его продать, вы не оправдаете наше убийство. Это семья, господин Наварро, а в семьях прощают. Так уж сложилось испокон веков. Нас он простит, но вы ему не семья, и вас за нашу смерть он не простит. Вы ему никто, — отдышавшись, продолжает женщина. — Я написала ему письмо, он получит его, если мы погибнем, и там есть все не только про вас, но и про то, что вы нас убили. Если он правда вам важен, вы этого не сделаете, иначе добровольно Феликс никогда не примет вас, и вы это знаете.

— Ты слишком высокого мнения о себе, раз считаешь, что можешь манипулировать мной, — еле сдерживает бушующую в нем ярость Наварро, который понимает, что в ее словах есть правда. Он сам вариант их убийства эти годы не рассматривал по этой же причине.

— Я не смею, молю, не думайте, что я способна пойти против вас, — ползает у него под ногами Джорджиа. — Но он важен вам, господин Наварро, вы даже раскрыли себя, чтобы защитить его. Клянусь могилой моей матери, я лично буду отвечать за Феликса, даже волосок с его головы не упадет, дайте нам последний шанс, умоляю вас. Не лишайте ребенка семьи, пусть для вас мы и исчадия ада.

— Я не скрываюсь, потому что решил, что вы умрете, — отодвигается назад мужчина, который словно брезгует ее прикосновения. — Я, не имея доступа к нему, смог его защитить, а вы нет. Вы только и делаете, что совершаете ошибки одну за другой.

— Она права, мы сделаем все, что вы скажете, что угодно, больше никаких ошибок, — поддакивает трясущийся за спиной жены Пабло. — Никто все равно не сможет защитить его так, как мы — люди, с которыми он живет и кому доверяет.

Гильермо садится обратно в кресло и, скрестив пальцы под подбородком, задумывается.

— Вы нам не верите, но мы не навредим ему, даже поступок Алисии был из-за любви...

— Любовь? — приподнимает бровь Наварро. — Любовь — это когда твоя сестра нанимает отморозка, чтобы тебе в лицо плеснули кислотой? Он бы ослеп! Он мог бы погибнуть! Что это за чудовищная любовь? Ваша дочь настолько тупая?

Он делает паузу, а Кристофер прислоняется к двери.

— Теперь слушайте. Я расскажу, как будет дальше, и это будет единственным сценарием, в котором ваша жизнь возможна, — размеренно говорит Наварро после паузы. — Феликс рос на моих глазах, стал значимой частью моей жизни, что совершенно нормально, ведь люди привязываются к тем, кого оберегают, пусть и со стороны. Я пытался защитить его, как мог, но ближайшую родню не учел, так что исправляюсь, — кривит губы мужчина. — Вы так и будете жить на улице, которую вы считаете своей, потому что я подарил вам там дом. Каждый дом, каждая дверь, каждая витрина на этой улице — будут моими. Там будут жить мои люди. Они будут здороваться с вами по утрам, отмечать праздники, приглашать на кофе, приносить пироги. Все, что и полагается в небольшом сообществе. Вы будете знать, что это мои люди, а Феликс нет. Для него это просто милые заботливые соседи, а для меня первоклассные солдаты, которые в случае опасности для моего мальчика растворят в кислоте ваши остатки. Пока я даю вам пробный период, скажем, на месяц. Если вы меня снова разочаруете, поверьте, Феликсу даже ходить будет некуда, чтобы плюнуть на ваши могилы. Я ясно выражаюсь?

Шокированная его словами пара кивает.

— Феликс будет ходить по Картахене и думать, что этот город принадлежит ему. Что так и есть, Картахена моя, а значит, и его. Ни в одной кофейне, ресторане, зоне отдыха у него не возьмут денег. Он будет считать, что это из-за его улыбки, доброты людей, а вы будете поддакивать этим мыслям. Все, что Феликс захочет, будет появляться само, а вы будете оправдывать это для него, как хотите. Даже его самый близкий друг, которого пока нет, но он появится — будет моим человеком. Феликс не будет знать, что такое одиночество. Все, что окружает его, будет казаться ему реальностью, а на самом деле — это мой купол, построенный для него, под который не просочится грязь и боль. Он достаточно пережил.

— Это невозможно, — выпаливает Джорджиа. — Такое нельзя построить, это же тотальный контроль. Тюрьма.

— Верно, для вас это тюрьма, — усмехается Наварро. — Но для него — это защита. Вы хотели, чтобы он стал вашим билетом в лучшую жизнь или чтобы погиб. Я хочу, чтобы он жил, а ваша обязанность, чтобы это не менялось. Феликс не узнает, что живет в выдуманном мире, ему будет казаться, что судьба к нему благосклонна, и он этого заслуживает, учитывая, какую судьбу для него готовили вы. А если однажды что-то пойдет не так, вы нарушите договор или совершите ошибку, которая раскроет правду, вас никто не спасет. Пусть Феликс думает, что мир просто любит его, тем более есть за что. Он никогда не узнает, кто построил этот мир вокруг него. Как и не узнает про ваши гнусные планы, потому что я не позволю правде сделать ему больно. Ваша смерть — единственный выбор, касающийся его безопасности, который я разрешу ему сделать самому. Я, может, его и потеряю, но сперва исполню его приговор, и если он решит, что вы не заслуживаете жить, то я буду вашим палачом. Детали вы получите позже. Все ясно?

Пара кивает.

— И последнее, это моя личная прихоть, — поднимается на ноги Наварро. — Я не хочу, чтобы Феликс менял свой цвет волос, поэтому в салонах ему скажут, что блонд ему к лицу, краска испортит волосы, что угодно. Никто не смеет прикасаться к его волосам, и вы должны сделать все, чтобы этого не произошло.

Наварро никогда не забудет, как Джорджиа перекрасила его для того педофила, и любое искусственное изменение во внешности Феликса сразу же поднимает в мужчине тревожность и возвращает его в моменты, когда он сам и этот ребенок были товаром. Для Наварро Феликс — это символ чистоты, первозданная красота, которую не надо менять, чтобы он нравился другим или соответствовал их вкусам. Он человек, а не чья-то игрушка. Так оно и останется. Во всяком случае, пока Наварро жив.

***

Гильермо сидит в одних брюках на краю кровати в роскошном номере, в руке так и не натянутая на плечи рубашка. Посередине кровати, раскинув в стороны руки, лежит обнаженный Венсан, в зубах которого тлеет сигарета.

— Что тебя грызет-то так? — поднеся пальцы к губам, убирает сигарету Венсан.

— То, что ты куришь в постели, хотя я уже сто раз сказал тебе, не делай этого, пироманьяк.

— Не еби мозги, ты же знаешь, я все равно все сделаю по-своему, — выдыхает дым в потолок Венсан. — И потом, огонь в итоге поглотит нас обоих, не здесь, так на том свете, потому что мы грешные, Гильермо. Так что случилось? Дела ведь заебись, ты очередной контракт сорвал, мы отлично потрахались, чего ты не в себе?

— Нормально все, — вдевает руку в рукав рубашки Наварро.

— Я знаю тебя лучше кого-либо в это сраной стране, расскажи, и я разрешу мне отсосать, — подмигивает и, поймав недовольный взгляд, тушуется. — Ладно, не кипятись.

— Ты же практически с детства с Кастильо возишься, — смотрит на него Гильермо. — Ты мог бы продать его, чтобы выжить?

— Чего, бля? — вылупив глаза, смотрит на него Венсан.

— Вот и я хотел убедиться, что то, что я делаю — нормально. Что вообще моя реакция нормальная, — выдыхает Наварро. — Я не уверен, что знаю, как должно быть, ведь я сам заботу не видел, а в связь и чувства не верю. Я размышляю об этом, ищу ответы и начал думать, что, может, Крис прав, мы живем в стране, где такое практикуется и люди продают и себя, и членов своей семьи. Но я не могу понять, почему меня так сильно задевает судьба этого мальчика. Настолько, что я готов построить новый город только для него. Он ведь мне чужой. Он никто.

— Ты про сына твоего работника? — подползает к нему Венсан, и Наварро кивает. — О нем уже говорят на улицах. Я от наших слышал, что в Картахене живет ангелоподобный мальчик, а значит, там ставки растут.

— Он неприкасаем, — со злостью отрезает Наварро. — Он как часть меня, Венсан. Этот ребенок с двенадцати лет под моей опекой, рос перед моими глазами, я же не могу от него отказаться? — ему ответы не нужны, он словно размышляет вслух. — Может, это и есть семья? Пусть и не по крови, но я считаю его семьей и не могу закрыть глаза и притворяться, что меня больше его судьба не заботит.

— Даже зная, что он о тебе, может, никогда и не узнает? — хмурится Венсан.

— Даже так, — не задумываясь, отвечает Наварро. — Мне от него ничего не нужно. Все, что я хочу, чтобы он был не просто в порядке, а жил, как принц, и ни о чем не беспокоился. Мне будет достаточно иногда видеть его улыбку, которая пробуждает во мне веру в добро, и знать, что этот ребенок никогда не возьмет в руки лопату и не испачкается.

— А если он узнает? Если правда всплывет и он возненавидит тебя? — спрашивает Венсан. — Он ведь должен, по идее. Ты сам говорил, что благими намерениями вымощена дорога в ад. Он не поймет тебя, Гильермо, и что ты будешь тогда делать со своей ложью во благо?

— Не знаю, — честно отвечает Наварро. — Но одно точно знаю — ему можно все. Даже ненавидеть меня. Я все равно выбрал его однажды, и это уже не изменится.

— Да взорви тогда его предков нахуй, подари ребенку свободу. Хочешь, я это сделаю? — легонько кусает мужчину в плечо Венсан. — Я пепел над морем развею. Что угодно для моего бессердечного Гильермо, который не уверен, что в семье не продают. Теперь я понимаю, почему ты вообще допускал мысль, что я могу убить брата. Мой ледяной принц, Гильермито.

— Я тебе язык вырву, не называй меня так, — багровеет Наварро.

— Ты же мой язык обожаешь, иначе сопротивлялся бы, что я твой гарем выставил, — усмехается Лино.

— Правда ли? — резко развернувшись, вжимает его лопатками в постель Гильермо, нависает сверху.

— Ты вроде уже час как опаздываешь к своим и никак не можешь со мной расстаться, — зубами больно оттягивает его губу Венсан. — Не влюбись, а то я не твой и не буду.

— Умолкни, — нарочно жестко целует его Гильермо и морщится. — Воняешь, как пепельница.

— Так не целуй, — хмыкает Венсан.

— Не могу, — снова целует его Гильермо, а Лино расстегивает его брюки.

— Не лезь к ним, Венсан, я сам разберусь, — оторвавшись от его губ, серьезно просит Гильермо.

— Хорошо, что он пацан совсем, иначе я бы ревновать стал, потому что ты мой первый, а я твой последний, — развернувшись, седлает его Венсан и блокирует ему руки. — Усек?

— Мы вроде решили больше не встречаться, и все равно ты здесь, а я не против, — скалится Наварро. — Но так нельзя, поэтому это точно последний раз.

— Этих последних разов у нас было уже больше тридцати, Гильермо, — прислоняется лбом к его лбу Венсан. — Несмотря на то, что я ненавижу твою закрытость, отказ от помощи и нежелание довериться мне, ты занимаешь слишком много места в моей жизни, чтобы я от тебя отказался. Ты — ледяная глыба, которая показывает чувства, только когда я при смерти, но даже так, мне сложно от тебя отказаться.

— Нам нельзя, Венсан, — с нежностью убирает волосы за его ухо Гильермо. — Ты поднимаешь во мне все темное, заражаешь безрассудством, поэтому мы должны оставаться на разных полюсах. Только так наш союз продлится долгие годы. Только так мы оба выживем, потому что назад дороги у нас нет.

— Да брось, мы бессмертные, — подмигивает ему Лино.

— Мы бессмертные, — усмехается Наварро. — Но все равно это будет последний раз.

— Последний раз.

***

Сегодня Феликс пусть и с трудом, но уговорил отца отпустить его на вечеринку своего ухажера, пообещав вернуться до полуночи. Эстебан — сын местного бизнесмена, который на класс старше Феликса, весь последний месяц обхаживал его и после совместного похода в кино, закончившегося поцелуем на парковке, окончательно покорил парня. Эстебан празднует свой день рождения с размахом, как это и присуще отпрыску богатых родителей, и буквально молил Феликса о его присутствии, объявив, что это стало бы его главным подарком. Феликс, которому нравится этот высокий и симпатичный парень, счастлив, что отец долго не ворчал. Пабло в последние дни летает в облаках, соглашается почти на все, что просит парень, и только радует. Джорджиа вообще счастлива, готовится к ринопластике, а сама тем временем превращает их задний двор в оазис роскоши и покоя. Только Алисия ходит мрачнее тучи и все меньше появляется дома. Она постоянно раздражена, а на вопросы родителей или брата только огрызается. Феликс очень хочет помочь сестре, поддержать, но Алисия будто нарочно выстраивает между ними стену. Чего Феликс совсем не может понять, так это того, что периодически Алисия закатывает истерики из-за подарков или денег, которые ей дает отец. Феликс обожает щедрость папы и не понимает сестру, которая моментами обзывает ее подачками и клянется не притрагиваться к «проклятым» деньгам. Потом она долго сидит у себя, говорит с мамой и на время успокаивается.

Феликс уже привык, что, стоит ему где-то появиться, все школьные сообщества будут пестреть его фотографиями, поэтому долго думал об образе на праздник друга и не пожалел. Стоило ему войти в клуб, как все присутствующие забыли даже об имениннике. Но только прибывший на вечеринку Феликс еще не знал, что Эстебан пригласил его, чтобы покрасоваться, ведь он выиграл пари у своих друзей, таких же отморозков, и заполучил «ангела» Картахены. Об этом ему сказал сам Эстебан, который, выпив, начал вешаться на других, а на возмущения Феликса проболтался, что он всего лишь пари.

Наварро осведомлен, что Феликс на вечеринке, потому что сам разрешил Пабло его отпустить. Ему хочется, чтобы лучшие годы Феликса прошли весело, он жил полной жизнью, и он практически никогда ему ни в чем не отказывает. Только если это не касается вопросов безопасности мальчика. Наварро теперь стабильно получает доклады о жизни и состоянии Феликса, более того, не начинает свой день, не узнав, как дела у парня. Сегодня Гильермо, который в разгаре своей политической карьеры, приезжает к концу вечеринки своего «питомца», как зовет его Джорджиа, чтобы увидеть его хотя бы через стекло. Фотографии не отдают дань искрящейся улыбке Феликса, заражающей жизнью очерствевшую душу мужчины, и Наварро порой не может отказать себе в желании понаблюдать за ним со стороны. Буквально час назад трагически погиб партнер Гильермо, с которым они планировали начать крупное дело. Лука Висконти, занимающийся драгоценными камнями, получил в подарок от Гильермо одну из лучших его инвестиций, но остался недоволен. Любознательный Лука, осмелевший из-за благосклонности нового друга, позарился на Феликса, чью фотографию увидел на оставленном Кристофером в кабинете босса планшете. Лука, чьей идеей фикс стал белокурый мальчик, отказ Наварро не понял, сам нашел парня, но подойти к нему уже не успел. Наварро сделал ему другой подарок.

Наварро вновь поглядывает на часы, потому что надо бы уже ехать на игру в гольф с важными людьми, а Феликс все не показывается. Последние дни были достаточно тяжелыми для мужчины, поставки задержаны, а на бирже упал курс его холдинга. Все давит и раздражает, и Наварро не может найти покоя даже в стенах крепости, которую все еще отстраивает. Он так и сидит в Бентли, а его взгляд прикован к железной двери, из которой может выйти Феликс. Потому что Наварро знает, что, стоит Феликсу появиться в поле зрения, улыбнуться — не важно кому, тряхнуть копной своих отливающих золотом волос, как железный обруч, стискивающий грудь мужчины, лопнет. Это чувство сложно объяснить и самому себе, потому что то, что испытывает Наварро — это не влечение и не зависимость, а скорее, краткий миг покоя, первый глоток воздуха после удушья. Феликс для него — это свет, который пусть и не греет его, но дает ему жить, ведь, стоит увидеть мальчишку хотя бы на секунду, все, что его заботит, испарится. Шум в голове утихнет, боль в висках отпустит. Наварро снова сможет дышать, вспомнит, для чего держит весь этот мир под контролем.

Но Феликс не появляется, а звонки все поступают. Наварро уже собирается приказать Кристоферу выдвигаться, как наконец-то видит вышедшего на тротуар парня, и сердце мужчины замирает. Вот оно, его лекарство, которое действует ровно столько, чтобы дожить до следующего. Под мягким светом фонаря волосы Феликса отливают серебром, а кожа парня кажется и вовсе прозрачной. На нем черный топ с одним рукавом, на шее блестит колье — подарок Наварро, выданный за подарок от матери, и он выглядит так, словно только вышел с показа какого-то молодежного дизайнера и явно был там звездой. Феликс подходит ближе к утопающей во мраке парковке, постоянно смотрит в телефон, словно ждет звонка, а может, следит за приближением такси. Феликс поднимает голову, и Наварро понимает, что он плачет. Тушь под глазами размазана, плечи парня вздрагивают, и он сам себя обнимает, будто так пытается удержать от разрушения. И в этот момент Феликс не похож на человека. Он как будто мираж, фея, созданная из света и боли. Наварро смотрит и чувствует, как мир перестает существовать — остаются только они двое: он и то существо под фонарем, такое хрупкое, что к нему страшно прикоснуться. Не его плоть, не его кровь. Но его. Его молитва, его грех, его спасение. Наварро, чье обычно молчащее сердце ноет из-за чужой-родной боли, не выдерживает, тянет руку к дверце под удивленным взглядом Кристофера. Он должен подойти, прижать его к себе, успокоить и заверить это чудо, что все будет хорошо, что, что бы его ни расстроило — Наварро это решит, обо всем позаботится. Наварро уже собирается дернуть ручку, как видит выбежавшего из клуба долговязого пацана, который, подбежав к Феликсу, начинает ему что-то объяснять. Феликс сперва отступает, машет рукой, словно и слушать не хочет, а потом кивает и, бросив взгляд на Бентли среди всех этих спортивных автомобилей, позволяет парню обхватить себя за плечи и увести обратно в клуб. Наварро наблюдает за тем, как легко чужая рука касается того, что для него священно, и ощущает, будто что-то внутри него тихо умирает. Между ними всего несколько шагов и бездонный океан лжи, в котором тонет все, что он так и не осмелился сказать. Наварро медленно убирает руку от дверцы.

Следующая глава уже есть на Бусти: https://boosty.to/liyamovadin

Мой тг канал по Стрей кидс называется Vendido: https://t.me/+j7iPmTUzx7dhZmQy