Vendido

Следующая глава уже есть на Бусти: https://boosty.to/liyamovadin/posts/e7ba0113-1879-4d12-929a-28ec7b58f823?share=post_link

Джи приходит в себя медленно, морщится из-за пульсирующей боли в голове и, коснувшись затылка, глухо стонет. Все тело ломит, во рту горечь, а пустой желудок напоминает парню, что ему не помешало бы поесть. Джи кое-как поднимает веки, смотрит на просторную, залитую мягким золотистым светом спальню и понимает, что не узнает это место. Он, охая, присаживается на постели и, заметив на тумбе рядом блистеры и воду, тянется к записке.

«Принимать каждые четыре часа».

Джи не трогает лекарство, опускает босые ноги на мрамор и идет к полураскрытым окнам, сквозь которые ветер приносит ему запах моря. Нужно срочно определить свое местоположение. Голова парня слегка кружится, но это не так страшно, как снова подступающая к горлу тошнота. Джи отодвигает в сторону длинные занавеси и, увидев за ними еще и дверь, открывает ее. Перед парнем открывается вид на раскинувшийся во влажном жарком воздухе двор тропического особняка, окруженный пальмами и белыми стенами. По дорожкам внизу разгуливают вооруженные мужчины, несколько массивных бронированных внедорожников блестят под солнцем, а на траве у бассейна лежат крупные собаки. Джи назвал бы этот тропический оазис раем, но здесь слишком много оружия, да и Дьяволу нет места в раю. Парень, который уже понял, в чьих именно он владениях, сделав глоток свежего воздуха, возвращается в комнату. Джи аккуратно из-за ноющих ребер натягивает на себя футболку, лежащую в кресле, и на ходу обдумывает, как ему незаметно выскользнуть из охраняемого особняка. На всякий случай, он пихает в карман блистер, если боль вернется, и оборачивается к открывшейся двери. Внутрь проходит Венсан в банном халате и босиком и, увидев парня на ногах, не скрывая радости, идет к нему.

— Хомячок, как я рад, что ты очухался, а то этот докторишка клялся, что все хорошо, но я ему не верил. Отпустите доктора! — орет на весь особняк мужчина.

— Какого черта я здесь делаю? — с недоумением смотрит на него Джи.

— Гостишь у меня.

— Где моя мать?

— В порядке она, под охраной, — подходит еще ближе Венсан, но Джи делает шаг назад и предупреждающе выставляет руку вперед.

— Обнимашек, значит, не будет? — расстроенно спрашивает его Венсан.

— Больной ублюдок, что ты натворил! — взрывается Хименес. — Как ты мог? Зачем ты, блять, меня сюда притащил, показал мне место своего проживания!

— Да чего вы все орете на меня! — хмурится Венсан. — Ты хотя бы не кричи.

— Уйди с дороги, — двигается к двери Джи, но Венсан моментально преграждает ему путь. — Я сказал отойди.

— Или что? — выгибает бровь мужчина.

— Вот что! — бьет его с размаха в челюсть Джи и сразу в солнечное сплетение. Венсан сгибается, но хватает его поперек и толкает к стене. Джи снова бьет, Венсан валит его, получает по челюсти, матерится и пытается обездвижить. Джи, вопреки своему плохому самочувствию, молотит его по лицу, делает захват ногами и, развернувшись, седлает.

— Мне нравится эта поза, — довольно скалится Венсан, расположившись под ним и уже не пытаясь выбраться.

— Убери своих псов, дай мне уйти, — нагнувшись, шипит Джи и морщится от боли в висках. — То, что ты устроил, думаешь, это нормально?

— Они бы тебя убили и, если уйдешь, убьют или посадят и будут пытать, — без сомнений отвечает Венсан.

— Я большой мальчик, поэтому дай мне самому разобраться и перестань ходить за мной тенью и решать мои проблемы! — выкрикивает ему в лицо Джи, а потом, соскользнув с него на пол, прислоняется спиной к стене.

— Ты — мой мальчик, и я что-то не видел желающих вытащить тебя оттуда или хотя бы того, кто не дал бы им так тебя избить, — поднявшись на ноги, падает в кресло Венсан и сразу же стонет от боли. — Надеюсь, лупя меня, ты хоть получаешь какое-то удовольствие, — сплевывает кровь на пол мужчина.

— Что мне делать? Как дальше быть? — глаза парня хаотично бегают по комнате.

— Может, поедим? — предлагает Лино.

— Ты больной, — устало, без агрессии усмехается Джи. — У тебя на все проблемы одно решение — поесть.

— Ничто так не поднимает настроение, как сочная вырезка, — мечтательно закатывает глаза Лино и касается пальцами губы. — Сука, как больно! Не поцелуешь?

Джи прожигает его недобрым взглядом.

— Понял, ты мне не поможешь, — вздыхает Лино и, обернувшись к двери, громко кричит: — Принесите лед!

В комнату в ту же секунду без стука проходит Кастильо, а Джи, чей мозг не сразу напоминает ему, что его защитник здесь же, подбирается. Кастильо сперва замирает у двери, не веря своим глазам, смотрит на сидящего на полу офицера, а потом срывается к нему и отлетает к стене, оказавшись прибитым к ней братом.

— Остынь, Бинни, — опасно сверкают глаза старшего, который удерживает мужчину за горло.

— Отец, я уебу ублюдка! — рычит Бинни, разглядывая его разбитое лицо. — Это он, да? Из-за него у нас столько проблем сейчас? Из-за него я, к чертям, фейерверк устроил?

— Я сказал, остынь, он свой, — аккуратно отпускает его Венсан.

— Моих парней ранили! — орет Бинни, срываясь вперед, но Лино снова толкает его к стене и видит, как младший достает пистолет.

Джи, который так и сидит на полу, шумно сглатывает.

— Опусти оружие, — цедит сквозь зубы Венсан, смотря на пистолет, направленный на Джи.

— Он затуманил тебе мозг, отец, ты не понимаешь, — мотает головой Кастильо. — Этот ублюдок нас сдаст!

— Я все контролирую, — старается звучать спокойно Венсан, не провоцировать еще больше брата, чьи глаза горят огнем безумия.

— Ты нихуя не контролируешь с ним! — машет пистолетом Кастильо, но Венсан ловко бьет его по руке и, перехватив пистолет, направляет на брата. В следующую же секунду он нажимает защелку у основания рукояти и вытаскивает магазин.

— Ты успокоился? — протягивает ему оружие Венсан, но Бинни со злостью толкает его в грудь и смотрит с обжигающей обидой.

— Из-за вот этой мрази, — кивает на офицера Кастильо. — Ты наставил на меня пушку из-за этой мрази!

— Уйди, — холодно приказывает ему Венсан.

— Отец...

— Я сказал, уйди! — кричит Лино, у которого даже вены на шее вздулись, пугает своим взглядом и голосом не только Кастильо, но и Джи.

Бинни, демонстративно сплюнув на пол, покидает комнату, а Венсан так и остается стоять спиной к Джи. На пару минут в комнате повисает тишина, потому что один чувствует неподъемную вину, а второй все никак не может отойти от шока из-за сцены, разыгравшейся между братьями.

— Мне надо прилечь, — доносится до Венсана слабый голос, и он, обернувшись, смотрит на держащегося за тумбу Джи. Венсан сразу идет к нему, берет его под локоть и, не встречая ожидаемого сопротивления, помогает лечь на кровать.

Джи ложится на спину, смотрит на потолок, а потом, все же не сдержавшись, переплетает их пальцы и слабо улыбается, заметив свои разбитые костяшки.

— Все будет хорошо, Хомячок, — устраивается рядом Венсан и, даже осмелившись, целует его в щеку. — Вот увидишь, я обо всем позабочусь.

— Ты не можешь контролировать все, а я вообще ничего не контролирую, — тихо говорит Джи, вжимаясь лбом в его плечо. — Что ты натворил, Венсан? Ты мне логово показал, а им доказал, что ты не легенда и наша связь реальна.

— Я знаю, но я все разрулю, — зарывается лицом в его волосы мужчина, — и с Бинни тоже. Я его обидел. Это первый раз, когда я поднял на него оружие.

— Если встать на его место, то его будет не за что судить, он борется за свое, — слабо улыбается Джи. — Я хочу увидеть маму, Венсан, хочу вернуть свою жизнь.

— Ты правда хочешь ее вернуть? — приподнявшись на локтях, внимательно смотрит на него Лино. — Потому что тебе тогда было спокойно?

— Да, я был слепым, как к системе, так и к любви Карлы, но я ведь ничего не чувствовал. Точнее, я не чувствовал этого страха, боли, неопределенности, — покусывает свои губы парень.

— Хочешь вернуться в неведение, потому что оно — блаженство? — треснуто улыбается Венсан.

— Я думаю об этом, учитывая, что сейчас моя жизнь, как поезд, летящий вниз с обрыва, — тихо говорит парень.

— Он не слетит, я, как Халк, буду его держать, — объявляет Лино.

— Ты все шутишь, и я не понимаю, откуда в тебе столько безразличия ко всему, что происходит, — недоумевает Джи. — Как ты вообще можешь жить так легко, зная, что на тебя охотятся, что твои руки по локоть в крови? Ты родился таким? Научи и меня быть таким пофигистичным.

— Пофигистичным? — с горечью улыбается Венсан. — Эх, Хомячок, я никогда не был пофигистичным, напротив, я тот, кто сжирает себя мыслями. Но мне пришлось рано вырасти, может, поэтому я по-другому отношусь к жизни. Я живу не сегодняшним днем, а следующим часом, потому что знаю, что после его истечения меня может уже не быть, — говорит спокойно, но Джи чувствует обреченность в его голосе, которая шипами вонзается и в его сердце. — Я причиняю много боли, я знаю, но я вижу только свою цель, как и с тобой. Мне все остальное не важно. Столько лет моей целью и смыслом был только Доминион, поэтому я и рвал всех остальных, поднял его, получил все, что хотел. Теперь моя цель только ты, и я не остановлюсь.

— Неужели ты никогда не хотел жить как все? Как обычный человек? — спрашивает Джи, убирая волосы с его лба.

— Хотел бы, но как? — с искренним недоумением смотрит на него Лино. — Я изначально был другим и вырос в других условиях. Это как пытаться склеить разбитую вазу, ведь трещины все равно можно будет разглядеть. Вот и я рано понял, что, маскируясь — лучше не сделаю. Я принял себя таким как есть, состоящим из осколков, просто режу я ими других. Бинни как мой ребенок, он тот, ради кого я держался, пусть он и мутит порой. Теперь есть ты, и я сделаю все, чтобы не потерять тебя.

— Ты уже это доказал, но я не хочу такой жертвы, — тянется к нему Джи. — Я правда не хочу.

— Ты откажешься от меня и вернешься в ту жизнь к Карлам, Руи и другим? Ты бросишь меня, Хомячок? — целует его в нос Венсан. — Выберешь Слоана, Рамоса, остальных, кто использует тебя и твоих коллег? Знаешь, сколько раз мы скашивали ваши отряды, потому что нам заранее все сливали те, кто вас и посылал? Участок твоего капитана на побережье куплен на деньги картеля. Зам министра транспорта, который толкает громкие речи по телеку, получает лично от Доминион конверт каждый праздник. За такой подарок он забывает про проверку пары наших контейнеров в порту. И все довольны. Вы рискуете своими головами за тех, кто давно продал и вас, и свои принципы, пока они сидят в кабинетах с флагами и читают сводки о погибших, потягивая кофе. А ты потом хоронишь друзей. Я хотя бы не вру. Я плохой человек, но мне никогда не будет плевать на твою жизнь. Никогда.

— Я знаю, — прислоняется лбом к его лбу парень. — И я не могу даже искренне злиться на тебя, потому что я тебя...

— Нет, — прикладывает палец к его губам Венсан. — Не говори этого.

— Почему? — не понимая, смотрит на него Джи.

— Не надо, — обнимает его Венсан. — Я знаю, что делаю тебе больно, я не хочу сделать еще больнее. Я тебя люблю. Это единственное, что имеет значение. А теперь спи, надо тебе восстановиться, когда проснешься, я буду здесь. Я всегда буду там, где ты.

Еще пару недель назад услышать от Джи «люблю» было чуть ли не идеей фикс для Венсана. Он думал, что, как только парень озвучит свои чувства, счастливее него в Картахене никого не останется. Сейчас Венсану не нужно слышать эти три слова, потому что он читает их в этих черных глазах-бусинках. Потому что тот, кто живет следующим часом, не должен позволить любящему его сердцу озвучить слова, после которых редко кто находит дорогу к старому себе. Джи и так переживает потрясения с момента их знакомства, и так грустит по старой, пусть и фейковой, жизни. Лино хочет, чтобы у него остался хотя бы шанс туда вернуться, если в конце этого часа он сам уже станет пищей для червей.

***

Джи, который принял все прописанные ему лекарства, просыпается в одиночестве, но слышит шум из ванной и понимает, что Венсан все же уснул с ним рядом. Парень, который чувствует себя сегодня намного лучше, первым делом идет к шторам и, открыв их, позволяет солнечному свету попасть внутрь. Потом Джи снимает с себя пропахшую потом одежду и, так и оставив ее на полу, толкает дверь в ванную. Он, не говоря ни слова, проходит под душ, под которым стоит Венсан, и, обвив руками его шею, целует ошарашенного мужчину.

— Ты же не прощаешься? — отстраняется теперь уже нахмуренный Венсан и смотрит в его глаза.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что ты сам пришел, а тебе это несвойственно, — все еще не может поверить своему счастью мужчина.

— Я захотел и пришел, поэтому молчи и лучше поцелуй меня, — шепчет ему в губы Джи и сразу получает то, что просил. Венсан вжимает его спиной в кафель, долго не может оторваться от губ и, стараясь не причинять лишней боли его и так пострадавшим бокам, ласкает. Пар в душевой клубится, поднимается к потолку, но Джи уверен, что это не горячая вода греет его заледеневшее от страха неизвестности нутро, а именно эти сильные руки, которые сеют хаос вокруг, но бережно держат сердце парня. Сейчас, переплетаясь с ним в одно, он не думает о грядущем, оставляет свои страхи за пределами мраморной душевой и льнет к телу, которое еще вчера доказало, что оно его щит. Такое, казалось бы, простое напоминание о том, что, если двое любят, они прикроют друг друга собой, но для Джи это непривычно, слишком ново и не менее будоражаще. Он никогда не думал, что однажды встретит человека, чьи слова всегда будут совпадать с действиями, а чье «люблю» будет нерушимой клятвой. Капли скользят по покрытому шрамами телу, Джи касается каждого губами и, пусть Венсан не разрешил ему озвучить свои чувства, мысленно клянется, что не позволит появиться новым. Надо будет — собой его прикроет. Их отношения неправильные, не умещающиеся в какие-либо рамки, но это не значит, что они не имеют права быть. Тем более если быть без него Джи уже кажется невозможным. Джи, возможно, самый эгоистичный человек Картахены, который вот так вот без остатка отдался тому, кто зовется «тьмой», но он уже и не пытается объяснить своему сердцу, где заканчивается белое и начинается черное. Он принимает, что он серый. Что все вокруг него тоже серое. Работа, чуть не убившая его, люди, с которыми он шел под пули, женщина, с которой он был готов построить семью, друг, которого он называл братом — все серые.

«Почему я должен быть «черным», а ты «белым»? Кто это решил за нас? Почему мы не можем просто слиться и быть серым, Джи? Серым, нашим единственным цветом. Да, я преступник, а ты полицейский. И что? Что это меняет, если я дышу только тобой?»

И Джи дышит только им. Он выгибается, трется о него всем телом и сам цепляется за руки, гладящие его живот. Даже сейчас, в момент, когда они одно целое и кожа к коже, Венсану его мало. Это дикое болезненное желание быть всегда рядом, как минимум на расстоянии вытянутой руки, испепеляет Венсана. Его бы воля, и Джи жил бы у него. Он ел бы на его кухне, ходил бы по его саду, надевал бы его футболки и по утрам открывал бы глаза только в его постели. Но Венсан слишком любит его, чтобы давить, и все, что ему остается — это терпеливо ждать и тихо изнывать от желания, которое пока никак не сбудется. Джи оборачивается через плечо, словно слышит его мысли, смотрит на него с бесконечной любовью, и Венсана отпускает. Пусть он не с ним, не живет под куполом, который для него отстроил бы Венсан, пока он подпускает его так близко, смотрит с любовью и сам целует — Лино справится. Прядь волос прилипает к щеке парня, Венсан убирает ее пальцами и, не сдержавшись, целует.

— У тебя нездоровая одержимость моими щеками, — улыбается Джи.

— Ты осунулся за последние дни, что неудивительно, учитывая, через что тебе пришлось пройти, но щечки на месте, и я лично прослежу, чтобы ты их никогда не потерял, — серьезно говорит Венсан.

— Не лучший момент для смеха, — кусает губы Джи, продолжая двигаться навстречу размашистым толчкам, но Лино разворачивает его к себе лицом и, подхватив под ягодицами, заставляет обвить ногами свой торс.

Глаза в глаза, вот так открыто и без стеснения, потому что отныне им скрывать больше нечего. Еще через десять минут они выходят из душевой, и, пока Джи одевается, Венсан с полотенцем вокруг бедер разговаривает по телефону.

— Хочу маму увидеть, — натянув на себя свежую одежду из гардероба Венсана, говорит остановившийся у кровати Джи. Венсан, который с улыбкой рассматривает парня в одежде на два размера больше, не сразу отвечает.

— Вернись на землю, — бурчит недовольный Джи, прекрасно понимая, чего он так довольно ухмыляется.

— Хомячок, пока это небезопасно, они пасут твой дом, и мы с тобой в розыске...

— Тем более! — восклицает Джи. — Она там небось с ума сходит, извелась вся, а я тут собираюсь на завтрак лопать говядину премиум-класса, — кивает на поднос, заваленный блюдами, парень.

— Ей уже сказали, что ты не пострадал и в безопасности, мой парень там, глаз с нее не сводит, — не уступает Лино. — Тебе надо поесть, набраться сил, в конце концов, дать синякам зажить. Ты женщину до гроба своим видом доведешь.

— Пожалуйста, Венсан, я знаю, что ей страшно, я должен ее успокоить, — просит Джи. — Дай мне хотя бы телефон, я позвоню ей.

— Нельзя, ее телефон прослушивают, но дай мне еще сутки хотя бы, я должен убрать собак, то есть купить, — ерошит свои все еще влажные после душа волосы Лино. — Обещаю, ты очень скоро поедешь к ней. А пока отдохни, погуляй здесь, для тебя все двери открыты.

***

Терраса старинного особняка в центре Картахены залита мягким светом тяжелых люстр. Под навесом звучит джаз, ненавязчиво вплетаясь в смех и негромкие разговоры дипломатов. Наварро до того, как официально закончить очередной рабочий день и вернуться на ранчо, заехал на прием консула США. Будь страна не из тройки геополитических игроков, Наварро выслал бы сюда своего помощника, но американцам, особенно учитывая их пристальное внимание к сенатору, лучше подарить свое личное присутствие. Наварро держит бокал шампанского в руке, с вежливой улыбкой слушает собеседника, а сам периодически поглядывает на стоящего у барной стойки Слоана. Агент, которому надоело быть мишенью взгляда хищника, первым подходит к нему.

— Сенатор, чудесный вечер, — говорит Слоан, протягивая руку, которую ему не сразу пожимают. Это показательная пауза, лучше всего демонстрирующая истинное отношение Наварро к собеседнику. Хотя он скрывать этого и не пытался.

— Приятно видеть вас вне ваших владений. Говорят, вы редко покидаете свой золотой трон, — подносит к губам стакан с коньяком Слоан.

— Лишь когда хочется напомнить, что даже за пределами трона моя власть не теряет веса, — легонько улыбается Гильермо.

— Или когда стоит проверить, насколько далеко можно уйти, прежде чем трон рухнет, — парирует Слоан.

— Агент Слоан, мне, конечно, приятно видеть, что вы все еще на свободе, учитывая, что ваши методы не всегда выдерживают проверку конституцией, но не оступитесь. Ваша работа с картелями и так тяжелая, а вы еще и в политику углубляетесь.

— Не с картелями, а против картелей, — исправляет его Слоан. — Вы же знаете, я всегда действую в интересах правды.

— Правда, — мягко повторяет Наварро, — интересная штука. Ее так легко перекроить под нужный размер. Особенно, когда речь идет о политике и законе.

— А вы, как я слышал, давно научились их смешивать, — отвечает Слоан, делая глоток. — Закон, политику и, иногда, кое-что третье.

— Третье вам вряд ли по зубам, — спокойно отвечает Наварро, зная, что он говорит про его личную жизнь. — Но, агент, в отличие от вас, я не бегаю по следам. Я сам выбираю, куда направить шаг.

— Осторожно, сенатор. Даже самый осторожный шаг может оставить отпечаток, — Слоан прищуривается, в голосе появляется едва уловимое удовольствие. — И когда-нибудь я его найду.

— Вы можете искать сколько угодно, — Наварро говорит тихо, почти доброжелательно. — Но вы все время идете по моим следам, а значит, я по-прежнему впереди.

Он делает глоток и отходит, словно разговор был всего лишь обменом любезностями. Музыка продолжает играть, гости смеются, официанты разносят бокалы, а Слоан так и стоит, с этим проклятым чувством поражения, которое приходит не от слабости, а от признания чужого мастерства. Он знает, что Наварро снова без усилий, без угроз, одним лишь словом выиграл раунд. Но в этот раз, впервые за все годы, у Слоана есть то, чего не было раньше — ключ, маленький фрагмент, который может обернуться дверью в чужую тайну. Он улыбается сам себе, глядя в отражение бокала, и шепчет едва слышно:

— До следующего раза, сенатор. На этот раз последнее слово будет за мной.

Наварро кивает телохранителю, открывшему для него дверцу роллс-ройса, и, сев на сиденье, приказывает двигаться. Снаружи мигают огни колонны автомобилей, в зеркалах отражается блеск вечернего города, а в салоне стоит давящая тишина. Наварро думает, а Кристофер терпеливо ждет указаний, которые обязательно будут, ведь Наварро только что покинул «американскую» землю.

— Подними все, что у нас есть на Слоана. Все контакты, счета, связи. Пусть люди в Вашингтоне аккуратно начнут копать. Только официально, без грязи, — разрывает тишину Гильермо.

— Без грязи? — выгибает бровь Кристофер. — Мы уже пробовали так, но дальше временного отстранения, которое закончилось куда раньше, чем мы предполагали, мы не зашли. Для человека, который может убрать любого одним звонком, ты стал удивительно осторожным.

— Потому что этого убрать я пока не могу, — стучит пальцами по подлокотнику Наварро. — Слоан — не одиночка. За ним стоят люди из Конгресса, Пентагона, возможно, даже разведка. Если он исчезнет, они сразу поймут, откуда удар.

— А если он опять выйдет на Феликса?

— Если это произойдет, значит, ты не выполняешь свою работу, — в голосе мужчины скользит угроза. — Это грязная игра, Кристофер, но плевать, я выиграю и ее. Он не смог меня взять через дела, теперь пытается через чувства. Он выходит на Феликса, говорит с ним за моей спиной, выбирая правду, которая выгодна только ему, делает из меня чудовище. А в чем заключается твоя работа? Правильно, в том, чтобы ни мне, ни тем, кто мне дорог, ничего не грозило. Поэтому пусть наши копают под Слоана, а ты держи его подальше от Феликса. Как ты это сделаешь — твое дело. Я тебя в ресурсах не ограничиваю.

— Феликс ведь не поверит, что Слоан враг, — осторожно говорит Кристофер. — Его я убедить не могу.

— Феликс слишком чист, чтобы сразу видеть подлость в людях, — устало говорит Гильермо. — Он верит людям, и это то, что я в нем люблю, и то, что делает его слабым. В любом случае, мне сейчас нужно, чтобы Слоан нарушил протокол, а он пока затаился. Надо подумать, как его спровоцировать и заодно убрать его внимание от Венсана после нападений на участки. Я прожил достаточно, чтобы понимать, что все, что мне дорого, рано или поздно пытаются обратить против меня. Феликса я им не отдам.

***

Бинни находится в пригороде Картахены, в обветшалом домике в одном из беднейших районов города. Венсан до последнего сомневается, что ему все правильно доложили и его брат, который любит проводить вечера в самых дорогих заведениях города, торчит именно здесь. Сомнения рассеиваются, стоит старшему увидеть сперва автомобиль Бинни на неухоженной лужайке, а позади него еще автомобиль его парней. Венсан коротко кивает вытянувшимся при виде главного телохранителям и громко стучит в дверь. Он слышит топот ног по ту сторону, и через минуту ему открывает дверь приятная женщина средних лет.

— Добрый вечер, — растерявшись, выпаливает Венсан, все еще пытаясь понять, что его брат здесь делает. — Кастильо тут?

— Здесь, — кивает ему уже напуганная женщина, которая пусть и не знает, кто именно перед ней, но чувствует, что кто-то явно выше ее друга.

Венсан проходит в дом, которому не помешал бы ремонт, и, нахмурившись, рассматривает комично дорогой при этом всем интерьер. Женщина кивает в сторону стоящего к ним спиной дивана, и Венсан видит устроившегося на нем в одной майке и шортах брата. Он медленно идет к нему, но Бинни, в руках которого бутылка пива, даже бровью не ведет.

— Какого, блять, черта я перся в эту жопу мира, чтобы тебя найти...

— Тихо, дети спят, — шипит Бинни, не дав брату разойтись.

— Дети? — вылупив глаза, смотрит на него Венсан.

— Иди к ним, — мягко, шокирующе несвойственно для него, обращается Бинни к женщине, и та, кивнув, сразу удаляется.

— Что, блять, происходит? — старается не повышать голос Венсан, хотя его и распирает от количества вопросов. — Что это за место? Кто она? Какие дети? Я думал, ты горе запиваешь где-то в Fuego!

— Если бы ты мной интересовался, то знал бы, что я давно там не торчу, — зевает Бинни, почесывая затылок.

— Но что ты тут делаешь?

— Это мое убежище, — хмыкает младший.

— А она?

— Моя женщина, — без сомнений отвечает Кастильо.

— А дети?

— Мои дети.

— Так я дядя? — падает на диван Венсан.

— Нет, ты нам никто, — отодвигается Бинни и снова прикладывается к бутылке.

— Я пришел извиниться, — опускает глаза Венсан. — Я знаю, что облажался.

— Не стоит, я не прощу. Ты поднял на меня пушку. Ты поднял пушку! — зло смотрит на него младший.

— Знаю, хуйню сделал, сорвался, — тянется к нему Венсан, но мужчина уже вжимается в подлокотник, всем своим видом демонстрируя, что сдаваться не планирует.

— Ты всегда на взводе, но такого никогда не делал, — качает головой Бинни. — Он что, важнее меня? Он теперь твоя семья? — с обидой смотрит на брата.

— Бинни.

— Что, Венсан? — кривит рот младший. — Мне было хуево после случившегося. Я не знал, что делать, и пришел сюда. Здесь мне всегда рады и могут со мной просто молчать. Здесь никто на меня пушку не наставит, и не потому, что пушек в доме с детьми нет, а потому, что они считают меня семьей. Именно так в них и поступают.

— Мне очень жаль, Бинни, правда, — виновато говорит Венсан, которого каждое слово брата заставляет все больше ненавидеть себя. — Твое место никто никогда не займет, клянусь, ты всегда будешь моим мелким, — подавшись вперед, вопреки сопротивлению ерошит его волосы. — Ты же знаешь, как сильно я люблю тебя и что наша семья важнее всего.

— Он не наша семья, — отрезает Бинни.

— Я хочу, чтобы он был ей, малыш.

— Отец, он коп! — взрывается Бинни.

— Я люблю его, — слабая улыбка трогает губы старшего.

— Отец.

— Я правда люблю его, но я и тебя люблю, не заставляй меня выбирать, прошу, — хмурится Венсан.

— Потому что ты выберешь его, — цокает языком Бинни.

— Нет, я просто не буду выбирать и все, — твердо говорит Венсан. — И своего братика я никому не отдам, — валит его на диван и, несмотря на то, что получает кулаками в бока, щекочет.

— Тихо, им на занятия завтра! — запыхавшись, выбирается из-под него Бинни.

— Простишь меня? — прислоняется к его плечу Венсан и жалобно смотрит.

— Не хочу, — хмыкает Бинни. — Я ревновал тебя к твоим шлюхам, но тут другое. Тут все хуже.

— Вот поэтому и прости меня, — снова щекочет его Венсан.

— Не могу, ты меня обидел, — бурчит Бинни.

— Ну приставь пушку ко мне! — тянется к поясу Венсан.

— Я под нее за тебя встану! — твердо объявляет Бинни.

— Я этого не допущу, — обнимает его за плечи Венсан. — Так можно пивка и твоему подлецу-брату?

— Валяй, — кивает на нераспечатанные бутылки на столе Бинни.

***

Ночь после приезда на ранчо Феликс проводит так, как и мечтал — в объятиях Гильермо. Они не занимаются любовью, несмотря на долгое для них обоих воздержание, но лежат в одной постели и разговаривают обо всем. Феликс лежит, повернувшись к нему, голова на подушке, он даже не моргает, настолько внимательно слушает мужчину. Наварро рассказывает, что в детстве любил бандеха пайсу — огромную тарелку с фасолью, рисом, жареными бананами и говядиной, которую приносила соседка по воскресеньям. Что он всегда съедал все мясо первым, а фасоль оставлял напоследок, потому что любил разминать ее с рисом, пока все не превращалось в густую, теплую массу с запахом кориандра. Что мороженое из манго казалось ему тогда самым вкусным в мире, потому что его покупали только, когда дела шли хорошо.

Феликс улыбается, ему кажется, что он видит маленького счастливого Гильермо с липкими от мороженого руками. А потом Наварро рассказывает, что у него был друг, которого он считал чуть ли не своим братом. С ним они пытались прорваться в мир больших денег, пробовали разные виды заработка. Он говорит об этом с легкой, теплой грустью, упоминает, что даже мечтал построить дом прямо на берегу, чтобы просыпаться под шум прибоя и запах соли.

Феликс слушает, не перебивает, ценит то, как человек, которого боятся и уважают все в городе, сейчас открыл ему дверь в ту часть себя, куда никому не позволял входить. Наварро ни разу не упоминает темные стороны своего детства, словно нарочно опускает все моменты с матерью, а Феликс и не спрашивает. По словам Наварро, море — это единственное, чему он никогда не изменял. Где бы он ни жил, он всегда выбирал вид на побережье.

— Я должен видеть воду, — говорит он, — чтобы помнить, что все можно начать заново. Даже после шторма, ведь вода бурлит, поднимается, а на рассвете нового дня — море гладкое как зеркало.

— В этом мы похожи, я в детстве любил бегать к морю, когда отец брал меня с собой на работу, — Феликс двигается ближе, кладет ладонь на его грудь и не видит, как сильно мрачнеет мужчина от его слов.

— Я не был... — Наварро делает короткую паузу, ищет слово, — чувствительным человеком. Ни к чужой боли, ни к своей. Не потому что не хотел, просто этому никто не учил.

Он говорит, что в детстве его никто не обнимал, не спрашивал как он и не говорил, что гордится им. И, наверное, поэтому он привык не ждать от людей ничего.

— Я долго думал, что это нормально, — размышляет вслух Наварро, глядя в потолок. — Что так и должно быть: ты просто живешь, делаешь, что нужно, и идешь дальше без чувств, без сожалений, — он на мгновение улыбается, как будто вспоминает что-то, и продолжает: — Но все же были моменты, когда я чувствовал себя человеком. Такие мгновения редкие для меня, но именно одно из них когда-то давно подарило мне смысл.

Наварро не углубляется в рассказ про это мгновение, и они, слушая дыхание друг друга, так и засыпают. Наварро, как и обычно, просыпается в пять и начинает собираться на работу. Феликс, который тоже проснулся, не видит смысла спать дальше, учитывая, что через три часа и ему надо ехать на работу. Он пьет кофе с любимым, потом, пока Гильермо бреется, гуляет по заставленной цветами гостиной в одной белой футболке, еле прикрывающей его ягодицы. Еще ночью, приехав на ранчо, Феликс обнаружил корзины цветов, которыми заставлен главный зал. Наварро сказал, что заказывал их каждый день потому, что хотел, чтобы в день, когда Феликс вернется, его ждали свежие цветы. Феликс, услышав это, пробурчал, что, значит, мужчина был уверен, что он вернется, но Наварро на это только усмехнулся. Феликс нюхает камелии, подходит к корзине с розами, не замечает остановившегося в проеме Гильермо, который с нежностью наблюдает за ним. Феликс с его взъерошенными волосами, босоногий и в футболке похож на бабочку, которая порхает от цветка к цветку, и Наварро не хочет пугать его и нарушать его покой. Еще пару лет назад Наварро даже мечтать себе запрещал, что эта фея в белой футболке будет разгуливать и по его собственности, но он хорошо помнит похожую сцену в чужом особняке с другим мужчиной, которая пробудила в нем такую ревность, что она чуть не сожгла его заживо.

Сейчас все так, как и должно быть, поэтому он просто любуется Феликсом и думает, что все же красота — древнейшая форма власти. Она не требует слов, не нуждается в доказательствах. Она просто есть и уже побеждает. Стендаль писал, что «красота — это обещание счастья», но Наварро рано понял, что под этим обещанием скрывается чудовищная ложь, ведь красота редко приносит счастье тому, кому принадлежит. Она ослепляет, заставляет людей забывать кто они, отравляет ревностью и желанием обладать. Великая сила, обернувшаяся проклятием. В Феликсе есть та редкая, почти болезненная красота, которая тревожит, как давно затянувшаяся рана, но все равно не дает покоя. Его красота, как огонь, для Наварро, и пламя ее не на поверхности, не там, где видят ее все. И, может быть, именно поэтому она так манит, ведь в ней он видит обещание гибели, завуалированное под счастье, и все равно пытается ее спасти.

Гильермо Наварро обладал подобной красотой, пусть сам этого тогда не осознавал. Он слышал об этом от детей, с которыми играл, от их родителей, в чьих взглядах чаще мелькала ревность к чужому дитя, которое совершенно по сравнению с их ребенком. Маленький Гильермо не понимал, что в его внешности такого особенного, и уж точно не верил, что красота принесет ему раны. Не верил, пока на него не начали охотиться. Пока мама, радуя его своим теплом и желанием проводить с ним время, не начала брать его с собой на свои взрослые встречи. Не верил, пока в ходе одной из них мама не убрала в карман купюры, а его не оставила одного в комнате с бородатым мужчиной, пахнущим табачным дымом. Это была ночь, когда Гильермо четко осознал, что красота — проклятие, принял это вместе со вкусом чужой крови, которую так и не смог до конца выблевать. Тому мужчине зашивали руки, а мама больше его никуда не брала, потому что Гильермо сказал ей, что может выкопать еще одну яму рядом с могилой отца. Тогда он и прекратил ее любить. Вот так вот сердце, бьющееся ради одной женщины, умолкло. Вот так вот Гильермо Наварро и перестал верить в любовь.

Феликс, заметив мужчину, идет к нему, а тот, сразу же притянув его к себе за талию, целует. Сейчас, в это мгновенье, когда они разделяют одно дыхание на двоих, не существует лжи, проблем, «протоколов» и бывших. Сейчас есть два одиночества, которые только вместе чувствуют эту жизнь. Феликс провожает Гильермо на работу, а сам, вернувшись внутрь, продолжает слоняться по особняку. Странно, прошло не так много времени, но он и по нему соскучился. Этот огромный особняк, который в первый приезд Феликса сюда напугал его своими размерами и ощущением пустоты и отсутствия уюта, вот так незаметно стал и для него домом. Оказалось, что уют — это не про стены, а про человека, с которым за ними прячешься. Так, гуляя по комнатам, Феликс добирается до кабинета Гильермо и, устроившись в его кресле, представляет себя большим боссом. Он даже изображает интонацию и взгляд Наварро, когда тот раздает поручения, а потом начинает рассматривать его бумаги и папки. Вряд ли Гильермо будет против, учитывая, что дверь в кабинет он не запирает. Закончив рассматривать все, что есть на столе, и поняв, что тут ничего интересного нет, Феликс отодвигает встроенный в стол ящичек. Его взгляд сразу цепляется за фотографию в рамке, и он, подняв ее, смотрит на Софию Наварро.

— Плохая ты женщина, София, — фыркает Феликс. — Как ты могла не любить его?

Парень, который испытывает к матери любимого реальную ненависть, убирает фотографию в ящичек и замечает блеснувшую цепочку на его дне. Феликс поднимает к глазам украшение, на котором выгравировано имя женщины, и рассматривает.

— До сих пор хранит, надо же.

Он уже собирается убрать цепочку в ящичек, как, повернув медальон, видит позади него выгравированную комбинацию цифр. Феликс не зациклился бы на них, если бы не смутное ощущение, что он их уже видел. Точно, две повторяющиеся цифры от кода сейфа, который он запомнил в ту ночь, и по количеству их столько же. Феликс фотографирует цифры на телефон и, не раздумывая, бежит в комнату с сейфом. Вряд ли Гильермо это понравится, но парню слишком любопытно, и не столько содержимое сейфа, сколько желание проверить догадку с цифрами.

Спустя пять минут Феликс сидит перед открытым сейфом и, не веря, смотрит на его содержимое. Он достает оттуда телефоны, листает папки, рассматривает многочисленные флэшки и замечает на нескольких из них название печально известного в стране картеля. Вполне возможно, что это файлы по работе Наварро, как политика, ведь он постоянно выступает с инициативами против картеля, но если и нет, то Феликсу уже неинтересно. Он даже читать содержимое отказывается, собирает все, что вытащил из сейфа, обратно в него и захлопывает дверцу. Отныне они вдвоем против всех. Феликс не будет копаться в документах любимого и причинять боль себе и ему. И дело не в том, что неведение — счастье. Дело в том, что Феликсу уже плевать, замешан Наварро или нет. Феликс любит его и получает в ответ любовь, пусть и неозвученную, но доказываемую ему действиями каждый день. Феликс уже все решил, пора начать следовать своим установкам и перестать примерять роль жертвы. Он больше не жертва, он тот, кто сделал выбор, и его выбор — Гильермо Наварро. Вне зависимости от того, насколько грязные у него руки. «Когда любят, ведь не предают?» — сказал ему Наварро в ту ночь в доме семьи Яна, и Феликс это запомнил.

***

Наварро пишет к вечеру, что хочет поужинать в центре, и Феликс после работы едет в известный в городе ресторан аутентичной колумбийской кухни.

Парень, который смущен, что они так открыто вместе на публике, учитывая, что ресторан переполнен, двигается к столику, а Гильермо, завидев его, сразу поднимается.

— Ты слишком осмелел, — все еще растерянно говорит Феликс, которому некомфортно из-за взглядов, направленных на них.

— Нет, я просто знаю, где и что можно, а где нельзя, — улыбается мужчина. — Много лет как шефом в этом ресторане работает моя давняя знакомая — Мария, и поверь, попробовав ее блюда, ты их вкус не забудешь.

— Я уже бывал здесь, правда давно, — улыбается ему Феликс, а Наварро, на чье лицо ложится тень от неприятных воспоминаний, решает сконцентрироваться на блеснувшем на его пальце кольце.

— Ты его не снимаешь?

— Нет, оно слишком красивое, — отвечает Феликс и тянется за бокалом вина.

За стеклом мерцают огни Картахены, теплый морской воздух проникает внутрь сквозь приоткрытые окна, а из глубины зала доносятся звуки гитары. Феликс с удовольствием ест рис с морепродуктами, рассказывает про свой день, а Гильермо, держа меж пальцев стакан с виски, внимательно его слушает. Феликс искренне наслаждается едой и редким ощущением покоя. Он ловит себя на мысли, что не хочет, чтобы этот вечер заканчивался, в то же время не может игнорировать навязчивые взгляды, направленные к их столику. Одни из них он чувствует аж кожей.

— Бесит, — отложив вилку, тянется за салфеткой парень.

— В чем дело? — хмурится Наварро.

— Я сижу напротив тебя, но я словно невидимка, этот придурок так и жрет тебя глазами! — косится в сторону соседнего столика Феликс, со злостью смотрит на блондина, который ужинает с красивой женщиной лет сорока.

— Да он просто знакомый, поэтому и смотрит, — усмехается Гильермо.

— Не понял.

— Я спал с ним, — как ни в чем не бывало объявляет мужчина.

— Охренеть, — разинув рот, смотрит на него Феликс.

— Мы же договорились, что не лжем друг другу больше, — щурится Наварро.

— Еще с кем-то здесь ты спал? — еле скрывая раздражение, спрашивает Феликс.

— Нет.

— Не скажешь, — не верит ему Феликс.

— Тут поверь на слово, — подается вперед Наварро. — Они смотрят не из-за меня, а из-за того, что я с самым красивым мальчиком в Картахене.

— Это правда, — сразу улыбается Феликс.

— Сенатор, — отвлекает их от диалога подошедший к столику мужчина средних лет, и Гильермо, поднявшись с места, подает ему руку. Они пару минут обсуждают какие-то судебные дела, а потом мужчина прощается с Наварро, бросив напоследок:

— С наступающим, кстати.

— С чем он тебя поздравлял? — как только он отходит, спрашивает любимого Феликс.

— У меня день рождения завтра. Мини-юбилей, — тянется к виски Наварро.

— Да блин! — выпаливает Феликс. — Я же твою биографию читал, а про это забыл.

— Не важно, я не люблю праздновать свой день рождения, — с улыбкой говорит Наварро.

— Тебе будет тридцать пять, хорошо сохранился, — подмигивает ему Феликс.

— Отомщу тебе за это, — усмехается Наварро.

— Так как ты мой босс, завтра я не работаю, — объявляет парень.

— Белла, я не хочу праздника, я их не люблю, — строго говорит мужчина.

— Кто сказал, что я буду устраивать праздник, — хмыкает Феликс. — Я поеду тратить твои деньги на шоппинг.

— Тогда считай, что у тебя отгул.

***

С самого утра, проводив Гильермо на работу, Феликс сидит в интернете в поиске способа устроить незабываемый день рождения своему мужчине. Он бы закатил вечеринку, но не знает друзей Гильермо и не уверен, что может приглашать кого-то на ранчо, учитывая, что живет с сенатором. В то же время, не хочется расстраивать Гильермо, ведь он был серьезен в том, что против вечеринок и никогда свой день рождения не праздновал. В любом случае, Феликс своего любимого без праздника не оставит, просто сделает так, чтобы довольны остались они оба. Он спускается на кухню за банановым молоком, а возвращаясь, видит стоящего в гостиной Кристофера.

— Ты же знаешь, что его нет. Зачем ты пришел? — ставит стакан на стойку недовольный парень, которому безумно неприятно гнать от себя того, к кому он на самом деле испытывает только теплые чувства.

— Нам надо поговорить, — подходит ближе Кристофер. — Не выходи за него, Феликс, прошу, не совершай ошибку.

— Надо же, ты опустил прелюдии, — хмурится Феликс. — Только тут такое дело, я больше никого не слушаю. Я отныне делаю только то, что хочу сам.

— Ты не понимаешь, вы помирились, у вас рай якобы, но это иллюзия, — не отступает Кристофер. — Это не будет долго длиться. Тот, у кого нет сердца, ничего тебе не даст.

— Моего сердца хватит нам обоим, — с горечью улыбается Феликс. — И мое сердце не позволит мне больше играть с твоими чувствами или подвергать тебя опасности. Прошу, забудь о том, что было, и не приходи, когда нет Гильермо.

— Забыть? — кривит губы Кристофер. — Как я должен забыть, если ты уже слишком глубоко? Ты выбираешь зло, и пусть я сам не добро, но мои чувства к тебе искренние.

— Я люблю его, Кристофер, да, я по-свински поступил, меня тянуло к тебе, но люблю я его и причинять тебе боль не хочу, — тихо говорит Феликс. — Пусть он зло, но он мое зло. Я знаю, что не важно, буду я с ним или нет, я всегда буду любить только его. Его, каким бы плохим человеком он ни был. Это мой осознанный выбор. Сделай выбор и ты, и пусть твой будет правильным — не забывай, что ты на него работаешь, и не подвергай себя риску из-за ревности.

— Это не просто ревность! — цедит сквозь зубы Кристофер. — Я не хочу терять тебя, молча смотреть на то, как ты совершаешь ошибку за ошибкой. Ты слишком мне дорог, Феликс, и я не всегда буду зависеть от него. Я не клялся служить ему до гроба.

— Но сейчас это так, и я не хочу, чтобы ты потерял работу или что еще хуже...

— То есть, ты не отрицаешь, что знаешь, кто твой любовник и на что он способен? — выгибает бровь Кристофер.

— Не язви.

— Скажи это. Скажи, Феликс, — становится вплотную Кристофер. — Признай, что живешь с монстром добровольно и спасать тебя из его лап не надо.

— Он не монстр! Не со мной! — кричит ему в лицо Феликс. — Мне плевать, кем его считаешь ты и остальные. И ты не прав, меня давно уже не надо спасать. Я сам со всем прекрасно справляюсь.

— Думаю, уже завтра ты прибежишь плакаться на моей груди, но я не позволю, я напомню тебе про твой выбор, — твердо говорит мужчина.

— Обещаю, плакать я больше не буду, — с вызовом смотрит в его глаза Феликс.

— Тебе нравится разрушать себя? Валяй, — ядовито выплевывает слова Кристофер. — Продолжай подыхать ради своего Наварро, у которого таких, как ты, были и будут еще сотни. Он ведь прав — ты глупый ребенок, который дальше своего носа не видит.

— Кто ты такой, чтобы указывать мне как жить и унижать меня? — взрывается Феликс и толкает его в грудь. Кристофер и с места не двигается, зато хватает его за запястья и, притянув к себе, жестко целует в губы. Феликс со злостью отталкивает его, но не успевает и слова сказать, как оба оборачиваются к вошедшему в гостиную Наварро.

— Встречу перенесли, — снимает пиджак Гильермо и, бросив его в кресло, идет к побледневшему Феликсу и сразу же вытянувшемуся Кристоферу. — Крис, ты не с парнями? Я думал, ты на завод поехал.

— Да, я зашел...

— Я его позвал, хотел кое-что узнать по поводу твоей вечеринки, — перебивает мужчину Феликс.

— Никаких вечеринок, — хмурится Гильермо и, притянув парня к себе, жадно целует его в губы. Феликса смущает такая показательная перед Кристофером страсть, но Гильермо не отрывается от его губ, только углубляет поцелуй, словно нарочно пытает своего помощника.

— Будем весь вечер книги читать, — отодвинувшись, выравнивает дыхание Феликс и, мельком бросив взгляд на Кристофера, видит по его лицу, насколько ему была неприятна эта картина. Кристофер ревнует, и, спасибо годам выправки, ему все еще удается скрыть жажду крови одного конкретного человека.

— Будем, конечно, — усмехается Наварро и поворачивается к своему помощнику. — Кстати, Кристофер, и тебе не помешало бы, — сощурившись, смотрит на мужчину. — Начни с «Отелло» Шекспира. Прекрасная вещь. Про дружбу, верность, ревность и то, как тонка грань между ними. Только не торопись с выводами, — взгляд мужчины темнеет. — До конца пьесы предателя всегда считают другом.

— Ладно, никакой вечеринки не будет, — решает разрядить резко ставшую тяжелой атмосферу в комнате Феликс. — Оба покиньте особняк, у меня дела.

— Я только заехал, — не отпускает его Гильермо.

— Я сказал, оба, — Феликс неумолим.

Наварро нехотя забирает пиджак, и, как только мужчины скрываются за дверью, Феликс, забыв о молоке, наливает себе виски. Его все еще трясет от страха, потому что в какой-то момент показалось, что Наварро видел их поцелуй. В любом случае, ему, видимо, показалось, иначе Гильермо не был бы в таком игривом настроении. Хотя выбор книги все равно заставляет сосать под ложечкой.

***

Наварро до того, как поехать в Парадиз, играет партию в гольф с Венсаном, который даже в пик их вражды ни разу не нарушал традицию и лично приезжал поздравить его с днем рождения. Наварро открыто об этом никогда не говорил, но он всегда подсознательно ждал поздравления только от одного человека в этот день и рад, что даже появление в его жизни Феликса не заставило Венсана лишить его этого. Гильермо возвращается на ранчо к девяти. Он перекидывается парой слов с главой охраны во дворе и, поднявшись по ступенькам, заходит в гостиную, которую освещает только свет десятка свечей, расставленных по всему помещению. На дубовом столе посередине комнаты на спине головой к нему лежит Феликс. Парень обнажен, если не учитывать шелковый шарф от Hermes, завязанный в виде банта на его бедрах. Его белоснежные волосы свисают со стола, на запястьях и пальцах поблескивают украшения.

— Готовить я не умею, но ужин все равно подал, — расслабленно говорит Феликс, услышав шум позади.

Наварро снимает пиджак и, откинув его в сторону, медленно подходит к столу, на котором его главное угощение.

— С днем рождения, любимый, — улыбается ему Феликс, а Наварро скользит жадным взглядом по обнаженной коже. Ангел, распятый на столе, вызывает только греховные мысли, и Наварро разрывает между жадностью и желанием. В то же время даже сейчас, когда Феликс так открыто предлагает ему себя, в Наварро, как и все эти годы, все еще преобладает страх к нему прикоснуться, чтобы не осквернить. Наварро привык владеть людьми, ломать их, подчинять, но перед Феликсом он теряет свою власть. Каждый раз на протяжении стольких лет, видя его, первым ему всегда хотелось склонить голову, а не тянуть грязные руки. Феликс весь словно соткан из света и воздуха. Он создан не для грязи, чужих рук или желаний, одно из которых прямо сейчас съедает Наварро заживо. Феликс создан как напоминание, что этот мир когда-то был чист.

И все же тело мужчины его не слушается, отзывается на каждое движение Феликса, на очертания его ключиц, на отливающие золотом волосы. Наварро сжимает челюсть, собирается, а Феликс не щадит. Он даже ничего не делает, никаких томных взглядов, покусывания губ или движений бедрами. Ему не нужно соблазнять того, кто и так на коленях. Феликс просто смотрит прямо в глаза, и в его взгляде нет ничего преднамеренного, только искренность и беззащитность. Все то, что и делает сильнейшего мужчину слабым. Прикоснуться к нему было идеей фикс Наварро последний год, но он не разрешал себе эту прихоть, потому что твердо знал, что если коснется — не сможет остановиться. Знал, что Феликса трогать нельзя, иначе все разрушится. В итоге он это все же сделал, а сейчас еле успевает закрывать дыры, грозящиеся поглотить их такое короткое счастье. Миру, людям, их друзьям и врагам, даже самому Феликсу, возможно, не понять, что его любовь к нему — это единственная молитва, которую Наварро знает. Больная, земная, но для него все так же по-прежнему святая.

— Отныне я люблю свои дни рождения, — усмехается Наварро, поймав пальцами прядку его волос. — Где можно посмотреть меню?

— Начнем с аперитивов, — мягко присаживается на столе Феликс и, раздвинув ноги, тянет мужчину за воротник к себе. Он медленно, тягуче целует его в губы, дразнит языком, который пропадает в чужом рту, а сам играет с его ремнем. Феликс отрывается от его губ, томно смотрит в глаза, словно ждет разрешения, а Наварро любуется тем, как сверкают драгоценные камни на коже, с которой он бы ел.

— Можно? — касается языком своей верхней губы Феликс, а Гильермо, хотя и мешкает, но в итоге кивает. В прошлый раз Феликса обидел его отказ, и Гильермо не хочется портить настроение тому, кто устроил для него такой праздник. Он все равно не сможет объяснить этому мальчику, что его место не на коленях перед ним, а в сердце, как единственный свет, разгоняющий в нем тьму. Феликс сразу соскальзывает со стола на пол и, опираясь о колени, снова тянется к его ремню. Он, не торопясь, расстегивает брюки мужчины, при этом сам смотрит только на его лицо, читает с него эмоции. Феликс обхватывает пальцами пока еще только реагирующий на его прикосновения член и проводит ими по всей длине.

— Хочу, чтобы ты был честен, я не обижусь, — хрипло просит Феликс и, поймав кивок мужчины, касается языком головки. Он понемногу вбирает в себя член, проводит языком по всей длине, повторяет. Феликс знает, что без должного опыта вряд ли блестяще справится со своей миссией, но надеется, что сможет подарить хоть какое-то удовольствие своему мужчине.

— Тише, не надо пытаться заглотить все, — гладит его по волосам Наварро.

Феликс слушается, продолжает концентрироваться на головке и медленно насаживается на член ртом. Кажется, все заглотить все равно будет невозможно, поэтому Феликс, помогая себе рукой, причмокивая, сосет его и чувствует, как Наварро оттягивает его волосы у корней.

— Высунь язык, — приказывает мужчина, и Феликс подчиняется. Гильермо сам, придерживая член, водит им по его языку, а парень, у которого уже саднят уголки рта, пытается все шире его раскрыть.

— Расслабь горло, — еще один приказ, но Феликс не особо понимает, как его выполнить, и в итоге заходится кашлем.

— Все хорошо, — Гильермо с нежностью поглаживает его по щеке. — Не торопись, тут главное не финал, а сам процесс. Вот так, расслабляй, — без каких-либо резких движений, осторожно толкается в его рот Наварро, и Феликс, который уже рад, что ему удалось заглотить большую половину, сам подается вперед. Слюна капает с подбородка парня на пол, шея болит, но он настолько вовлечен в процесс, что ничего не замечает. Он причмокивает, когда Наварро выходит, облизывает член по всей длине и, запустив его за щеку, начинает активно двигать головой. Наварро, теперь придерживая его голову обеими руками, глубоко трахает его в рот, а сам не может перестать наблюдать за кукольным лицом. Феликс даже в такой максимально грязный момент выглядит как ангел. Его волосы переливаются жемчугами меж чужих пальцев, глаза блестят от влаги, губы горят алым огнем. Он ангельски красив и демонически соблазнителен. Дыхание Феликса сбивчиво, он хрипит из-за забившейся в горло слюны и смазки, но не останавливается, жадно сосет член и, услышав короткий стон, сорвавшийся с губ Гильермо, поднимает на него глаза. Их взгляды пересекаются, Наварро, который получает явное удовольствие от этой аморальной и сладкой картины, и Феликс, который все-таки своего добился. Наварро, трахая его, даже на пике страсти боится порвать его задницу, действует аккуратно, а теперь этим же членом растягивает его щеки, заставляет давиться им. Он надавливает на его макушку, Феликс заглатывает член полностью, чувствует, как он бьется о заднюю стенку глотки, и, к собственному восторгу, не поперхнувшись, его принимает.

— Можно я распакую подарок? — отстраняется Гильермо, которому мало контакта, где он не может касаться каждого сантиметра его тела. Феликс, который сам горит от жажды почувствовать его в своей заднице, кивает и вкладывает свою руку в протянутую ладонь. Стоит парню подняться, как Гильермо ловко берет его на руки и идет к лестнице. Пройдя в спальню, мужчина опускает его на кровать и, не дав потянуться, просовывает пальцы под шарфик и легко сдирает его с его бедер. Феликс, чьи лопатки холодят простыни, сразу же приглашающе раздвигает ноги и, чуть ли не капая слюной себе на грудь, наблюдает за тем, как мужчина раздевается. Ногти вонзаются в чужую спину, стоит ощутить его вес на себе, ноги крепко обвивают торс Наварро, и Феликс, прошептав «я готов», направляет его член в себя.

— Не лишай меня больше удовольствия, — мстительно кусает мочку его уха Наварро и толкается.

— Возьми меня так, как хочешь, я твой подарок, и я разрешаю, — томно шепчет Феликс и ловит отблески огня в чужих глазах. Всегда после секса с ним Наварро чувствует укол, казалось бы, неврожденной совести, ведь, сдаваясь жажде или злости, он и Феликсу причинял боль в постели. И сейчас, с трудом балансируя на грани жажды и заботы, он понимает, что с утра совесть снова посетит его. Пальцы Наварро, до этого поглаживающие его скулы, смыкаются на горле, Феликс выгибается до хруста в позвонках из-за распирающего его члена, но не может соскочить. Наварро, прибив его к кровати рукой, глубоко трахает и не дает шевельнуться. Феликс закатывает глаза от удовольствия, граничащего с болью, потому что член не просто бьет по простате, но и перемалывает его нутро. Одновременно Наварро пальцами отсекает ему доступ к кислороду, заставляя парня терять рассудок, то ли от того, что он задыхается, то ли от удовольствия. Феликса растаскивает между эмоциями, хрип становится тише, Наварро расслабляет пальцы, снова толкается. Он заставляет парня обхватить свои колени, максимально раскрывает себе доступ и, продолжая трахать его, любуется обессиленным от его напора ангелом, теперь уже распятым на его постели. Феликс весь потный, измазанный в слюне и собственной сперме, он громко стонет, полосует ногтями его грудь, но все равно молит не останавливаться. Хотя его слова значения не имеют, потому что Наварро и не собирается. Он трахает его со звериным голодом, словно доступа к телу ждал век, и Феликса кроет от мощи чужой страсти, от жадности, от того, как мужчина еле балансирует на грани, лишь бы не сломать, но при этом все равно сожрать его.

— Это не все, — еле выдыхает Феликс, перед которым скачет люстра. Он просовывает руку под подушку и, достав оттуда пробку, протягивает ему.

— Ты не был доволен в прошлый раз, — лижет его губы Гильермо, которому нравится каждый из сегодняшних подарков.

— Тогда ты сделал это против моей воли, а теперь я сам хочу, и...

Наварро затыкает его мокрым поцелуем, и Феликс снова бурно кончает. Его трясет от эмоций, которые не вышли с удовольствием, но выползают из него слезами. Наварро кончает следом, выйдя из него, сразу же проталкивает в него пробку и падает рядом. Он тоже взмокший, волосы прилипли к лицу, грудь вздымается, но он сам тянется к парню. Целует его скулы, подбородок, губы и, прижав к себе, успокаивает. Дыхание парня понемногу выравнивается, и он, вжавшись лицом в его грудь, притихает.

Под утро Феликс жует подушку, потому что Наварро, вытащив пробку, толкается в него, используя свою же сперму как смазку. Феликса кроет от того, как грязно и сладко Наварро его трахает, и, как бы парень ни старался продержаться, он понимает, что снова кончит первым. Они оба встречают рассвет выдохшимися, а Наварро, поднеся к губам его руку, нежно целует ее.

— С твоим первым днем рождения со мной, любимый, — устроившись на его груди, мурлычет Феликс. — Пора сделать последний подарок.

— Ты меня разбаловал, я теперь каждый год буду ждать этих подарков, — улыбается Гильермо. — Какой последний?

— Да.

— Что да? — спрашивает Гильермо.

— Я согласен стать твоим мужем.

Наварро смотрит на него и будто бы не верит, что ему только что подарили, как он думал, невозможное. Он даже моргать боится, ведь что, если «да» Феликса ему померещилось. Феликс повторяет свой ответ, и взгляд мужчины словно оживает. Он улыбается, крепче прижимает парня к себе, а Феликс видит, как в его глазах отражается тихое, редкое счастье, от которого перехватывает дыхание. Это впервые за долгое время, когда Наварро не думает ни о власти, ни о страхе, ни о прошлом. Только о нем. О мальчике, подарившем ему то, что, он был убежден, он не заслуживает — семью.

***

Солнце уже садится, но Джи не торопится внутрь. Он стоит в огромном саду перед особняком, который пропитан запахом манго, и с восторгом наблюдает за величественными павлинами, свободно бродящими между деревьев. Чуть вдали от них мелькает пара розовых фламинго. Если не оборачиваться к разгуливающим с автоматами людям на главном дворе, кажется, что здесь, на территории особняка, протекает обычная мирная жизнь. Нет слежки, допросов, погони за плохими парнями. Есть только ветер с моря и ощущение умиротворения, к сожалению, являющееся всего лишь гостем внутри Джи.

— Красивые, да?

Джи резко оборачивается на голос из-за спины и смотрит на идущего к нему Венсана. Мужчина в белых брюках и гавайской рубашке, меж зубов зажата сигара, и весь его вид скорее кричит о том, что он мелкий бизнесмен, но явно не глава картеля Доминион.

— Не смотри на меня так, Хомячок, я их не мучаю, — кивает на птиц Лино. — У меня ветеринары получают больше, чем доктора в городе. Эти птичьи короли едят лучше, чем половина Картахены.

Он останавливается рядом с парнем и, положив руку на сердце, словно клянется, продолжает:

— Люди думают, мол, наркобарон, значит, жестокий. А я, между прочим, животных люблю. Даже больше, чем людей. Они хотя бы не лгут.

— Ага. Наверное, просто потому, что говорить не умеют, — хмыкает Джи, не отводя взгляда от павлина, распустившего хвост. — Что от мамы слышно? Я тебя с утра не видел.

— Я тоже соскучился, — подмигивает ему Венсан. — Все еще думаю, как тебя провести без того, чтобы тебя забрали. Тебя разыскивает вся Картахена, а ее дом в кольце наблюдения. Обещаю, я придумаю, как все провернуть, а ты пока не суйся к ней. Не только ты рискуешь, но и она. Пойдем лучше искупаемся.

— Чего? — хмурится Джи.

— В море. Оно прямо здесь. Море не задает вопросов, — улыбается Венсан и идет в сторону от дома, по дорожке из белого камня, ведущей к пляжу. Джи еле поспевает за ним и, оказавшись на закрытом пляже, который омывает синяя вода, зачарованно выдыхает.

Венсан на ходу раздевается, швыряет на песок рубашку, брюки и даже боксеры и полностью обнаженным заходит в воду по пояс.

— Ну же, Хомячок, давай проверим, умеешь ли ты хоть иногда жить.

Джи так и стоит на берегу, стараясь не поддаваться на его провокации, но улыбку скрыть не может. Этот счастливый прямо сейчас мужчина, плескающийся в воде, будто не тот же человек, кто вчера еще подорвал половину Картахены ради того, кто сейчас молчит перед ним.

— Идем же! — снова зовет его Венсан. — Проблемы всегда будут, Хомячок, но оставь их богу. Все равно ты поступишь так, как придется, чего себя изводить?

Джи так и стоит на песке, ветер играет с его кудряшками, а соленые капли впиваются в раны на лице. Венсан тем временем ныряет в пену, выныривает, его волосы прилипают ко лбу, а сам он сияет, как мальчишка.

— Чувствуешь? — кричит он, расплескивая воду руками. — Ты жив, Джи! Ты, блять, жив! Остальное решаемо. Идем, дай морю вылечить твои раны.

— Ладно, — стягивает с себя футболку Джи и, отбросив в сторону и штаны, бежит к нему. Венсан сразу же хватает его за запястье и, утащив подальше, толкает в воду.

— Отпусти, псих! — рычит Джи без злости и, вынырнув, забрызгивает его водой.

— Не отпущу, ты мой трофей, — вместе с ним падает в воду Лино.

Джи отлично плавает, поэтому, стоит Венсану ослабить хватку, парень сразу отплывает в сторону и искренне наслаждается недовольным лицом мужчины.

— Давай плыви ко мне, или ты только на словах все умеешь, — хохочет Джи и, заметив, как стремительно Венсан приближается, начинает отплывать. Венсан все равно ловит его, обвивает руками поясницу и, повернув лицом к себе, кусает нос.

Джи, не ожидающий такой странной ласки, разинув рот, смотрит на него, а Венсан, пальцами вытирая капли с его лица, всматривается в его глаза.

— Жизнь — это главное, что есть у человека, Хомячок. Это понимаешь, когда взамен потерянных денег зарабатываешь новые, сожженные дома отстраиваешь, предательства переживаешь. Смерть не пережить, поэтому, пока ты жив, все остальное решаемо. Со всем остальным ты справишься. Не позволяй мыслям так сильно тревожить тебя, потому что бесполезно. Думай — не думай, все равно все как-то решится, а ты радуйся. Прям как я. Каждый день — это праздник жизни, и, пока мы живы, похуй на все.

Венсан смотрит прямо, говорит серьезно, а Джи как завороженный его слушает. Стоит мужчине умолкнуть, как парень сам подается вперед, обвивает руками его шею и целует. Соленый вкус губ, шум волн, засыпающее в красной колыбели солнце над головой — все сужается до этого мига, когда две души переплетаются в одну. Закон и преступник. Зло и добро. Серое и серое.

— Люблю тебя, мой Хомячок, — шепчет Венсан ему в губы и, выругавшись, падает спиной в воду. Джи, который его туда и толкнул, громко и заливисто смеется, шепчет «я тоже» скрытому под толщей воды мужчине и, почувствовав крепкие руки, обвившие его поясницу, и сам пропадает под ней.

***

«Доброе утро, mi amor», — Феликс с улыбкой читает сообщение и, повернувшись на спину на кровати, потягивается. Мышцы после вчерашней ночи ноют, горло саднит, но, несмотря на все это, Феликс счастлив и убежден, что это утро лучшее из всех. Солнечные лучи пробиваются сквозь полураскрытые шторы, ложатся на простыни, на подушку, считают его веснушки и падают на руку, на которой сверкает кольцо. То самое кольцо, которое он носит уже как несколько дней, но именно вчера ночью с коротким «да», сорвавшимся с губ Феликса, оно превратилось в символ их с Гильермо любви. Он поднимается с кровати и босиком, напевая про себя что-то невнятное, идет в ванную.

— Доброе утро, будущий супруг Гильермо Наварро, — улыбается своему отражению в зеркале Феликс и тянется за зубной щеткой. — Феликс Наварро. Белла Наварро! Надо придумать себе красивую подпись!

Одежду этим утром Феликс выбирает дольше, чем обычно. Все кажется слишком простым, ведь, пусть пока никто не знает про новость, он хочет выглядеть роскошно для такого значимого дня в его жизни. В итоге он тянется за белой шелковой блузкой, вспомнив, что Гильермо говорил, что ему идет белый, и завершает образ широким ремнем. Приехав к офису, Феликс не заезжает на парковку, а оставив машину перед зданием, идет в кофейню за кофе и круассаном. Проходя мимо киоска, он ловит на стекле свое отражение и снова совсем по-детски улыбается. Наверное, коллеги будут издеваться над ним за его спиной, но Феликс не может ничего поделать со своими губами, которые постоянно расползаются в улыбке. Не важно, сегодня Феликс жених Наварро, и пусть весь мир об этом знает.

Он забирает кофе и выпечку, переходит дорогу к офису и, опустившись на корточки, здоровается с любвеобильным песиком, которого выгуливает хозяйка. Песик довольно виляет хвостом, женщина улыбается парню, и Феликсу кажется, что весь город радуется вместе с ним. Даже небо сегодня ярко-голубое, будто бы специально для него.

Количество работы и проблема с новым заказчиком не портят настроение Феликса. Наварро пишет в обед, спрашивает, как у него дела, а Феликс перезванивает и предупреждает, что вечером зайдет к родителям, поделиться новостью, от которой его разрывает. Он немного ворчит, что Наварро не попросил его руки у отца, но мужчина отрезает, что парень ему не принадлежит, и главное, ответ Феликса.

— Я скучаю, поэтому долго там не задерживайся, — просит Наварро.

— У тебя впереди вся жизнь со мной, еще надоем.

— Никогда.

Феликс приезжает домой к ужину, с удовольствием ест приготовленный мамой с любовью мясной пирог, а потом вместе с родителями пьет кофе с пирожными на диване в гостиной. Он уже заметил, как мама поглядывает на кольцо, но все ждет Алисию, чтобы сделать объявление при всех родных. Наконец-то, пообещавшая быть дома еще полтора часа назад Алисия приезжает, и Феликс, как и родители, сразу замечает, что она не совсем трезвая.

— Я вообще-то сказал, что это важно, у меня хорошие новости, могла бы приехать и тут уже с нами праздновать, — с обидой кивает на неоткрытую бутылку шампанского на столе недовольный парень.

— Я без вас начала, а с вами продолжу, — хохочет Алисия и падает в кресло. — Ну выкладывай, что в этот раз тебе предложили. Пост президента страны?

— Лучше, — хмыкает Феликс и, подняв руку, демонстрирует всем присутствующим кольцо. Мама прикрывает ладонями рот, отец так и замирает с чашкой в руке, и только Алисия, кажется, ничего не понимает.

— Он сделал мне предложение! — счастливо улыбается Феликс в ожидании бурной реакции.

— Нет! — выпаливает, к его удивлению, Алисия, не сводя глаз с кольца.

— Поздравляю, сынок, — раскрыв объятия, идет к нему Джорджиа.

— Но он же сенатор, — наконец-то вернув себе дар речи, заявляет Пабло. — Хотя, не важно, поздравляю.

— Нет! — привлекает внимание всех присутствующих подскочившая на ноги Алисия.

— Прекрати, не порть праздник брату, а еще лучше иди к себе и прими душ, — хватает ее за руку Джорджиа, но та, оттолкнув мать, мотает головой.

— Нет, Ликси, не делай этого! — с ужасом в глазах смотрит на Феликса сестра.

— Алисия, пожалуйста, хотя бы сегодня не расстраивай меня, — дрогнувшим голосом просит Феликс, которого разъедает обида на реакцию сестры.

— Ты не можешь быть с ним, не так, не настолько серьезно, Ликси, пожалуйста, не соглашайся, — слезы брызгают из глаз девушки, а ее челюсть дрожит. — Это должно было закончиться, все бы прошло, он бы...

— Прекрати! — кричит на дочь Пабло, и Феликс аж вздрагивает из-за того, что никогда ранее не слышал столько злости в голосе отца. — Уведи ее, она не в себе, — смотрит на жену мужчина, и та, несмотря на попытки дочери сопротивляться, тащит ее к лестнице.

— В чем дело? Почему ты так себя ведешь? Я даже поздравления от тебя не заслужил? — еле держится, чтобы не разреветься, Феликс, хотя слезы дерут его горло. — Я думал, мы семья, а в ней радуются чужому счастью!

— У тебя нет семьи! — кричит со ступенек Алисия, которую никак не может угомонить Джорджиа. — Они тебя продали, Ликси. Этот дом, счета, роскошная жизнь — все, что у нас есть, это плата за тебя! Спроси их, спроси, как мы сюда переехали! Как портовый грузчик вдруг заимел свою компанию! Мой бедный Ликси-Пикси. Мне так жаль, мне очень жаль, — сползает на ступеньки заливающаяся слезами девушка, изо всех сил держится за перила и смотрит так пронзительно, что не оставляет и шанса усомниться в ее словах.

Отец тоже срывается к лестнице, но Алисия отбивается, продолжает кричать, и каждое ее слово заставляет волосы на голове Феликса шевелиться.

— Ты раб! Ты товар, который не смог уехать в Бразилию, не может покрасить свои волосы, ты даже в университет поступил, который для тебя выбрал он! — без остановки тараторит Алисия, открывает на истончившейся за десять минут душе новые раны. — Как по-твоему обычный бизнесмен остановил бы картели? Почему, стоило тебе пожаловаться на слежку, машины пропадали? Он их к тебе и приставлял! Ты был под наблюдением всю свою жизнь! Прочитай их контракты, прочитай и поймешь, что никакой работы между отцом и Фалкон нет, что он получает деньги просто так! И он продолжает их получать каждый месяц, потому что это плата за тебя!

— Заткнись, дура! — шипит Пабло, буквально волочит девушку по ступенькам.

— Беги, Ликси, беги и не оборачивайся! — вопит на весь дом сестра. — Он заплатил за тебя больше, чем стоимость этого кольца. За твою жизнь, за образование, за твой кофе в каждой кофейне, за все пироги, что ты жрешь от тиа Луизы!

Феликс отшатывается назад, прислоняется к столу и часто-часто моргает, потому что кажется, что еще секунда и темнота поглотит весь свет, который он видит. Он вздрагивает, услышав громкий хлопок двери, за которой все-таки закрыли Алисию, и с трудом фокусирует внимание на лестнице.

— Не слушай ее, она пьяна, а еще завистливая! — идет к нему мама, пряча свои исцарапанные дочерью запястья. — Она всегда завидовала тебе, вот сорвалась, что ты первый пойдешь под венец, — она говорит и говорит, но Феликс не слушает, он смотрит на ее лицо и по нему открыто читает, что она лжет. Джорджиа растеряна, придумывает слова на ходу и за помощью постоянно оборачивается к мужу.

— Не надо, — мотает головой Феликс. — Не надо мне лгать. Она говорила правду, да? Зачем ей придумывать такое? Зачем?

— Ликси, прошу, не нужно слушать пьяницу, — хватает его за плечо Пабло, но парень с силой отталкивает отца и загнанно смотрит на родителей.

— Допустим, хорошо, она лжет, — пятится назад Феликс. — Дай мне контракты, дай свои счета. Ты говорил, вы работали вместе когда-то, а она говорит, что он до сих пор платит тебе. Дай мне счета! — кричит парень и видит, как мнется отец.

— Все не так, — выпаливает Джорджиа, у которой язык заплетается от нервов. — Это просто бред, она сошла с ума.

— Так докажите это! Покажите мне бумаги, работу отца, счета, объясните, откуда у нас все эти деньги! — восклицает Феликс. Пусть слова Алисии звучали как истина, он все еще в глубине души надеется, что их опровергнут. Что ему не дадут утонуть в этой уже подбирающейся к нему пугающей беспросветной тьме. Феликс как оставшийся наедине с надвигающейся трагедией мальчик, которому и помощи ждать неоткуда, ведь сейчас вместо родных на него чудовища смотрят.

— Вы не можете, — вылетает из смирившегося со всем парня со свистом. — Я позвоню ему, я спрошу у него, — засовывает руку в карман за телефоном Феликс, но Джорджиа срывается к нему и умоляет этого не делать.

— Не подходи! — кричит парень, которого трясет. Он открывает и закрывает рот, пытаясь вдохнуть, и, вновь привалившись к стене, пытается вспомнить, что он пытался сделать секунду назад.

— Звони ему, Пабло! Позвони сам! — оборачивается к мужу Джорджиа, и тот сразу тянется за телефоном. Феликс, который из-за трясущихся рук уронил телефон, слышит из трубки отца голос своего любимого и, издав короткий стон, сползает на пол. Пабло говорит Гильермо, чтобы он срочно приехал, потому что Феликс все знает, и кажется, сердце парня, до этого стучащее в его ушах, резко умолкает.

— О боже, — прикрывает ладонями лицо Феликс. — Этого не может быть, нет, это невозможно, — держась за стену, поднимается на не слушающиеся его ноги парень и, спотыкаясь, двигается к двери.

— Куда ты, Феликс? — пытается остановить его мама, но он отталкивает ее, и женщина бьется о кресло.

— Не подходите, я за себя не отвечаю! — сверкают безумием глаза Феликса. — Не смейте даже прикасаться ко мне! — рычит он и, выйдя на лужайку, сразу сгибается, опираясь о свои колени руками, блюет под ноги. Организм не справляется с пережитым стрессом, воздуха не хватает. Кажется, что легкие сжались до размера кулака. Феликс, едва держась на ногах, делает еще шаг к машине, но его снова качает. Желудочный сок разъедает горло, глаза слезятся, Феликс рукавом утирает нос и, кое-как выпрямившись, пытается собрать воедино разрозненную картину мира перед глазами.

Еще десять минут назад он был самым счастливым человеком в Картахене, а сейчас ему кажется, что его же кости из него наружу лезут. Он не понимает до конца смысл брошенных в истерике Алисией слов, но в голове отчетливо бьется «продали». Феликс видит отрывками свою жизнь, цепляется за слово «вендидо» и, прислонившись к капоту, чтобы не лечь уже на траву, ищет ключи.

— Не говори ему, сынок, — выбегает наружу Джорджиа со слезами на глазах. — Умоляю, не говори, что это Алисия.

— Ты ее защищаешь? — еле двигает губами истощенный последними новостями парень. — Я умираю, мама, ты защищаешь ее.

— Мы не хотели, он заставил, клянусь, мы не виноваты, Ликси, мы любим тебя, — задыхаясь от слез, повторяет Джорджиа, но Феликс ни одному ее слову не верит. Он вообще уже никому не верит, даже себе, потому что та правда, которую он только недавно принял и учился жить с ней, тоже оказалась прахом. Он так и стоит посередине лужайки и дышит рваными вдохами, будто легкие вдруг разучились принимать воздух. Феликс даже не замечает, что все последние минуты плачет, и, только поднеся руку к лицу, понимает, что оно мокрое. Слезы, которые должны принести облегчение, не приносят ничего. Правда, озвученная голосом сестры, разрастается в нем ядерным грибом, и отчаянно хочется сорвать с себя кожу, чтобы хоть как-то избавиться от этой реальности, в которой все оказывается ложью.

Он снова глухо стонет, бегает пустым взглядом по двору, по дому, в котором провел все последние годы, по женщине, которую звал мамой, но прямо сейчас считает чужее всех чужих, и задыхается. Это невозможно, нереально, слишком жестоко. Феликс не хочет знать всего, задавать вопросы, углубляться в смысл брошенных Алисией слов, потому что уже сказанного хватает, чтобы он чувствовал крошки собственных костей на языке. Хватает, чтобы жизнь, которую он любил и за которую так сильно цеплялся, внезапно потеряла весь смысл и оставила от него одну пустую оболочку.

Феликс, понимая, что оставаться в эпицентре лжи у него сил не хватит, отрывается от капота. Он садится за руль, с третьего раза разворачивает машину, снося мамины цветы, и, выехав на дорогу, давит на педаль. Феликс почти ничего не видит перед собой, но сейчас его мало интересует риск въехать в стену. Его вообще ничего, кроме желания исчезнуть, не интересует, потому что он уже знает, что эту правду не переживет. Чувствует это каждой клеткой своего организма и даже мечтает сдохнуть. Так не будет страшно, не будет этого разъедающего его разочарования, когда боль причинил не один близкий, а все, абсолютно все, кто у него есть. Ему не удается проехать и пятидесяти метров, как из соседнего дома прямо поперек дороги вылетает автомобиль их соседа Хуана и под лай его собак останавливается посередине дороги. Феликс еле успевает надавить по тормозам, чтобы не въехать в него, и сигналит мужчине в надежде, что тот отодвинет машину. Хуан и с места не двигается.

— Какого черта...

Феликс морщится из-за света фар, бьющих в лицо, и, перестав сигналить, смотрит по сторонам. Все, происходящее вокруг, прямо сейчас похоже на кадры из фильма, и Феликс точно зритель, потому что герой бы не выжил. Тиа Луиза стоит на своей лужайке, Лаура выходит на дорогу, вытирая руки о фартук, а сзади его уже догоняют родители.

— Тиа Луиза, вызовите полицию! — вывалившись из машины, кричит женщине Феликс, но она не реагирует, только смотрит, как актриса, внезапно забывшая свою реплику.

— Помогите мне, пожалуйста, кто-нибудь, — парень оборачивается к Лауре, которая каждое утро махала ему рукой, и встречается с холодным безучастным взглядом. Он двигается к машине соседа, кричит сорванным голосом, пытаясь получить хоть какую-то реакцию, но Феликса для них словно не существует. Будто бы они все и правда в немом кино, и крик, который раздирает его глотку, слышит только он сам. Черное небо, по которому паутиной расползается лунный свет, похоже на застывшую декорацию. Все эти дома, тянущиеся по обе стороны от дороги — картина, нарисованная наспех художником. А люди и вовсе манекены, потому что иначе Феликс не понимает, почему никто на него не реагирует. Почему внезапно любимое «солнышко» этой улицы оказалось самым одиноким человеком на земле.

— Вы все знали... — осознание выедает мозг Феликса кислотой. — О господи, вы все знали, — давит рвущуюся наружу истерику ладонью, прижатой ко рту.

Он так и слоняется от автомобиля до тротуара и обратно, напоминает выпотрошенную марионетку, которой управляет кто-то свыше. Феликс не чувствует себя живым. Он даже не мертвый, а просто все еще существующий. Просто сильный организм, который все еще держится, несмотря на то, что желание жить в нем погасло, упорно цепляется за жизнь, и хотя Феликс в мыслях уже давно размазан по асфальту, он все еще стоит на ногах. Даже собственное имя кажется ему теперь чужим. Может быть, его никогда и не было. Может быть, все это время он играл роль, которую ему написали, с детством, с любовью, с памятью, выдуманными построчно. Он смотрит на свое отражение в окне автомобиля и не узнает. Он пытается вспомнить хоть один момент, который все еще казался бы настоящим, но не может, потому что мир Феликса никогда и не был реальным, просто ему позволяли в него верить.

Его снова слепит свет фар, теперь со стороны. Феликс оборачивается и видит, как сзади его машины останавливается Роллс-Ройс. Колени парня моментально подкашиваются, он опускается на асфальт, хрипя из-за невозможности сделать вдох, а луна перед глазами начинает моргать. Он не успевает провалиться в спасительную темноту, как резко приходит невесомость и запах парфюма, из-за которого он широко распахивает веки, бьется в чужих руках, как раненая птица.

— Пусти меня. Не трогай! Не трогай! — не узнает свой голос Феликс. — Как ты мог? Как они могли?

— Тише, все будет хорошо, — вжимает его в себя Гильермо, обнимает обеими руками, потому что Феликса колотит так, что он слышит стук его зубов и боится, что парень рассыплется. — Все будет хорошо, пожалуйста, успокойся.

— Пусти! — кусает его изо всех сил в плечо Феликс и, выбравшись из его объятий, отползает в сторону. — Они все, да? Все знают, что я товар? Они что, работают на тебя? Что это, я не могу понять! Что это за сюр?

Он вопит, проглатывает слова и, вцепившись пальцами в корни своих волос, рвет их, отрезвляя себя болью.

— Никто не зовет полицию, — крики переходят в истерический смех, заставляющий поежиться всех, кто его слышит. — Никто никого не зовет, а все меня любили, они все меня любили! — обхватывает себя за плечи парень, продолжая покачиваться на асфальте. В этот раз накрывшая его волна истерики держится дольше предыдущей, он не может взять себя в руки, справиться со спутавшимся сознанием, и с трудом отдирает себя от асфальта.

— Я поеду, — бормочет Феликс. — Мне надо, я должен...

— Куда ты поедешь? Позволь мне тебе все объяснить, — преграждает ему путь Наварро.

— Ты ничего не будешь объяснять, никто не будет, — качает головой Феликс, ища опору в воздухе, но только не в нем. — Я вас всех ненавижу. Всех! Скажи, пусть уберут машину, дай мне уехать.

— Куда?

— На край света, — пятится к своему автомобилю Феликс, а Наварро идет на него. — Сколько лет? Пять? Шесть? С самого рождения? Кто ты? Кто, блять, я? Ты долбанный извращенец и психопат! Ты больной! Больной! — сорвавшись к нему, молотит его по груди, по лицу, сил почти нет, он толком и не попадает, бьется как попавшийся в клетку зверек, а потом сам же отталкивает.

— Все совсем не так, поедем отсюда, я все тебе расскажу, — кивает Кристоферу Наварро, а Феликс, заметив, что тот распахивает дверь Роллс-Ройса, начинает истошно вопить.

— Хватит! Хватит говорить, что все расскажешь, объяснишь, не имеет значения, пойми ты уже! — не дается в руки парень. — Ты меня сломал, они меня сломали. Все, что я хочу — это не видеть вас всех! Никого! Не надо, Кристофер, пожалуйста, — оборачивается к мужчине. — Не делай этого. Не выполняй его приказы.

— Куда я тебя отпущу? Куда тебе идти? — пытается поймать его руку Наварро.

— К Яну! Я поеду к Яну, прошу, дай мне уехать, иначе я сейчас умру, — шепчет парень, царапая ногтями до крови собственное горло, которое сжалось и не дает дышать, и осекается, увидев, как Гильермо прикрывает веки.

— Он не сможет помочь тебе, Белла.

— И он? — выходит из Феликса вместе с очередным стоном, а Наварро подтверждает его догадку, опустив свои глаза. — Он тоже знал? Это актеры? Все вокруг меня актеры? — накрывает ладонью лицо, громко рыдает, заставляя Наварро сделать шаг назад, потому что кажется, что если он к нему прикоснется, то Феликса разорвет и все вокруг будет покрыто его кровавыми ошметками.

— У меня никого нет? Никого? — убирает ладони, смотрит щемяще, совсем как ребенок, который понял, что помощи не будет.

— Есть я, и я никогда тебя не оставлю, — делает к нему несмелый шаг Наварро, но Феликс отодвигается.

— Попробуй меня остановить, и, я клянусь тебе, я въеду в стену, — судорожно вздохнув, открывает дверцу автомобиля Феликс. — Я убью себя. Лучше я въеду в стену, чем увижу тебя или разрешу тебе тронуть меня.

— Не говори так, пожалуйста, я никогда не хотел тебе зла, Белла. Ты часть меня, ты вся моя семья, все, что у меня есть...

— Но купил! Ты, блять, меня купил!

— Купил, потому что иначе не смог бы защитить.

— Лжец! — выплевывает слова Феликс. — Отойди, иначе я тебя перееду, я сделаю это, а потом въеду в этого ублюдка передо мной.

— Хорошо, все что угодно, только не вреди себе, — отступает Наварро. — Я буду ждать тебя на ранчо. Приедешь, мы поговорим. В этот раз без тайн. Обещаю.

Феликс захлопывает дверь и, дождавшись, пока Хуан уберет машину, давит на педаль. Оставляет позади не просто людей, ближе которых никого не имел, но и всю свою жизнь, оказавшуюся иллюзией.

Все вокруг выглядит по-прежнему, но в этом «по-прежнему» не осталось ни капли правды. Даже ветер за окном кажется искусственным, запрограммированным, чтобы шевелить листья в нужный момент. Феликс прикрывает веки, и в этой тьме, непозволительной за рулем, он видит всплывающие лица матери, отца, друзей. Все они теперь фальшивые, как маски, надетые поверх безликих теней. Даже воспоминания больше не принадлежат ему. Феликс продолжает давить на педаль и роется в них, сам не зная, что именно там ищет. Фальшивые лица, поддельные улыбки, уют, в который он верил, семья, которую безоговорочно любил. С самого детства Феликс рос в заботе и любви, притом было не важно, есть ли его родителям, что положить сегодня на стол или нет. Они никогда не лишали их с сестрой своей теплоты, даже когда сами отчаянно боролись за выживание. Феликс снова плачет, вспоминая долгие вечера, когда сидел на диване между родителями, шутливо злился, что папа треплет его по волосам и портит укладку, а мама перекармливает. Он же их ребенок. И если Наварро можно оправдать тем, что ему всегда было плевать на его чувства и он рассматривал его как «мясо», то как Феликсу жить с мыслью, что его родные так чудовищно с ним поступали? Как вообще можно принять это, если изначально все было правильно. Именно, что правильно. Он вырос в благополучной и понимающей семье, хотя, видит бог, лучше бы был одним из тех, кому достались плохие родители. Так ведь было бы легче. Всегда легче ненавидеть, когда есть хоть малейший повод, но как ненавидеть тех, кто не просто повторял «люблю», а заставил его в это поверить. Как вообще можно поступать так с частичкой себя. Даже если их заставили, даже если выбора и правда не было — они не должны были столько лет лгать своему дитя. Феликс их никогда не поймет. Доехав до начала улицы, он бросает машину на дороге, вбегает по ступенькам на крыльцо друга, на котором подолгу сидел с ним с сигаретой в зубах и обсуждал бывших. Ян открывает дверь, сонно трет глаза, а Феликс ничего не говорит, с размаху бьет его кулаком в лицо, потом в живот и снова в лицо.

— Сука. Каково это было притворяться моим другом? Сколько он тебе заплатил? — рычит Феликс, который, вопреки боли, пронзившей его руки, продолжает лупить несопротивляющегося парня.

— Феликс, — выхаркивает кровь на крыльцо Ян.

— За деньги меня терпел, поддерживал, говорил, как брат мне! Мразь! — плюет на него Феликс.

— Так и было, — ползает по крыльцу Ян. — Так и было в начале, но ты стал мне другом, ты правда был мне как брат, — заваливается на бок, смотрит на прислонившегося к перилам, притихшего парня. — Мой отец — его человек, нам приказали переехать и чтобы я пошел в твою школу и сдружился. Так и было, ты прав, но я привязался, ты правда мой единственный друг.

— Тварь, какая же ты тварь, — поднимает лицо к небу Феликс, не понимая, откуда в нем столько слез.

— Ты не простишь, ты и не должен, но у меня не было выбора. Ликси, пожалуйста, — кричит Ян, но Феликс спускается вниз со ступенек и приваливается к машине. Воздух со свистом покидает легкие, Феликса снова мутит. Сил двигаться дальше нет, он опускается на бордюр, прислоняется к «подарку» и навзрыд плачет. Наварро прав — ему даже идти некуда. Точнее не к кому, потому что людей вокруг Феликса нет. Есть только монстры, которых он считал своей семьей. Хотя к главному монстру он пойдет. Он должен. Феликса все равно больше нет. Все, что он называл жизнью до этого момента — закончилось, но прежде, чем поставить точку, он сделает то, на чем с момента их известного ему знакомства настаивал Наварро. Он поступит по-взрослому, пойдет за ответами и выслушает его. Даже если правда остановит его сердце. Феликс садится за руль, вытирает кровь с костяшек прямо о брюки и выезжает со двора того, кого еще час назад считал своим братом. Он запрещает себе думать по дороге на ранчо, и не потому, что каждое воспоминание вылезает из него кровавыми слезами, а потому, что боится, что иначе не доедет. На каждом повороте, при виде любого дерева или бордюра, Феликс еле сдерживается, чтобы не вывернуть руль. Больно так, что кажется, только смерть и может закончить его страдания. Она и может, но умирать, так и не узнав, за что с ним так поступили, он не будет.

Уже на подъезде к ранчо Феликс замечает, что один из следующих за ним автомобилей сбрасывает скорость и не заезжает за ним в ворота. Наварро все равно сделал это, все равно приставил к нему хвост, несмотря на угрозы парня. Феликс тормозит у ступенек и сразу видит караулящего на них Кристофера. Мужчина спускается вниз, сам открывает для него дверцу и не двигается, чтобы пропустить его.

— Еще один актер театра Наварро, — кривит губы Феликс, чей голос от долгих рыданий сел, и выходит из автомобиля. — Я сказал, что убью себя, если подойдете ко мне, но тебе плевать. Хотя да, тебе плевать на меня, ведь, я уверен, ты столько лет с ним, а значит, знал правду и выбирал молчать. И тебе было поручено следить за мной? — спрашивает парень. — Это он приказал тем псам за мной присмотреть, чтоб я с обрыва не съехал? Конечно, столько денег вложил, зачем ему мертвый я! — громко смеется и резко притихает из-за подкатившей к горлу тошноты.

Кристофер молчит.

— Почему, Кристофер? За что они так со мной? За что ты так? Что я вам всем сделал?

— Ты ни в чем не виноват, — опускает глаза мужчина. — Ты ведь был просто ребенком, ты бы, может, правду никогда бы и не узнал. И лучше так, чем то, через что тебе еще придется пройти.

— Сколько лет это продолжается? Сколько лет этот извращенец сталкерит меня?

Кристофер молчит.

— Отвечай! Я ведь все равно узнаю правду! Когда и зачем он меня купил? Хотел развлечься? — не может остановить поток вопросов, которые готовил для Наварро, Феликс.

— Семь лет где-то, — нехотя говорит Кристофер.

Семь лет жизни во лжи. Семь лет, играя роль, прописанную ему другими. Феликс отшатывается, Кристофер легонько подхватывает его под локтем, чтобы парень не упал, но он сразу же отскакивает от него, как ужаленный, и смотрит загнанно.

— Прости, — шепчет Кристофер и смотрит вслед обошедшему его парню.

Кристофер — ничтожество, которое снова проиграло. Он должен был остановить его, не дать ему дорваться до Наварро, воспользоваться, возможно, последним шансом на искупление, но Кристофер всего лишь пес. Он чужая тень, тот, кто только и умеет, что выполнять приказы, и господ у него теперь двое. Феликс приказал отойти — Кристофер выполнил. Феликс исчезает за дверью, и мрачный особняк проглатывает его, как лучик света. Кристофер остается снаружи, сжимает ладони в кулаки и слушает свое глухо бьющееся в груди сердце. Он знает, что после разговора с Наварро все будет решено. Феликс или возненавидит их обоих, или выберет Гильермо, и Кристоферу останется лишь то, что он и так делал всегда — стоять у двери и охранять чужое счастье.

Спустя пару минут Феликс на ватных ногах проходит в гостиную, которая тонет в полумраке, и сразу видит сидящего боком к нему в кресле Наварро. Гильермо в рубашке, в руке стакан с виски, а взгляд направлен на стену напротив. Он словно не удивлен приезду Феликса, а, более того, ждал его.

— Ты вырос, Белла, — подносит к губам стакан мужчина, так и не глядя на него.

— Спасибо тебе за это, — проходит к креслу напротив пораженный своей выносливостью Феликс и тяжело опускается в него. — Я готов слушать правду и только ее.

— Правда тебя сломает, поэтому я так усердно пытался ее закопать, — ерошит свои волосы Гильермо, впервые в жизни не находит в себе сил смотреть на источник своего личного света. — Я защищал не себя, Белла, мне это не надо. Я защищал тебя. Всегда, с самого первого дня, я защищал только тебя.

— Ты в этой истории не рыцарь, Гильермо, а главное зло, поэтому рассказывай, я переживу, — наливает и себе виски Феликс, но, в отличие от Наварро, добавляет в свой стакан лед. Он подносит трясущийся в руках стакан к губам, делает глоток и, боясь уронить его, ставит на подлокотник кресла.

— У тебя кровь, — хмурится Наварро, все же заметив его костяшки. Он поднимается на ноги, идет к шкафам у стены и спустя пару минут возвращается с аптечкой. Феликс все это время молча наблюдает за ним, но, стоит Наварро опуститься на колени перед ним и потянуться к руке, как дергается назад и вжимается в спинку кресла.

— Обработай раны, — больше не делает попыток Гильермо, ставит аптечку на столик перед ним и, нехотя поднявшись с места, возвращается в свое кресло.

— Оставь свою лживую заботу и расскажи уже, — Феликс к аптечке не притрагивается.

— Я сделаю это, хотя не хочу, но у меня просьба, Белла, — потирает подбородок мужчина, подбирает слова. — Выключи звук и смотри.

— Не понял, — хмурится Феликс.

— Что бы я или другие тебе ни говорили или ни обещали — это пустой звук. Выключи этот звук и смотри на действия, делай выводы только по ним и суди тоже по ним.

— Как скажешь, — снова тянется за стаканом Феликс, но рука так и замирает в воздухе, потому что он слышит:

— Тебе было двенадцать, когда я впервые увидел тебя.