Vendido

Следующая глава уже есть на Бусти: https://boosty.to/liyamovadin/posts/c1f7ba05-a340-404f-9422-0988f9894472?share=post_link

Феликс прощается с Кристофером, заверив его, что поедет к родителям, и, дождавшись, пока гелендеваген исчезнет за поворотом, набирает Яна.

— Ваш дом у моря свободен же сейчас? — выпаливает парень в трубку, стоит другу ответить.

— Ну да, — растерянно отвечает Ян.

— Я заеду за ключами, побуду немного там.

— Что-то случилось? Я тоже приеду, — сразу предлагает Ян.

— Не приезжай, прошу. Я все расскажу, когда сам пойму, только никому не говори, где я. Никому, даже моим родителям, — просит Феликс.

— Хорошо, бро, я не дома, мама тебе ключи даст.

Феликс выключает оба телефона и, стараясь концентрироваться на дороге, отправляется к дому друга. Прежде чем поехать к морю, Феликс сворачивает в супермаркет, берет первую попавшуюся бутылку виски, черную краску для волос и несколько пачек сигарет. Приехав на дачу, Феликс обыскивает шкафчики на кухне и, достав миску, начинает смешивать краску. Оставив миску с краской на столе в гостиной, он снова тянется за телефоном и, включив его, набирает агента. Телефон Слоана выключен. Мысли жужжат в голове Феликса, он все еще не понимает, что происходит, но мозг уже бьет тревогу, что он погорячился и, сдав Наварро, переступил черту. Хотя какая разница, первым ее переступил Наварро. Феликс стаскивает резинку с волос, подходит к зеркалу в гостиной и с трудом узнает собственное отражение. Лицо у парня бледное, под глазами тени, искусанные от нервов губы дрожат. Он смотрит на себя, но видит истощенного и выгоревшего человека, который словно прошел через пожар, но не успел понять, что он обжегся. Среди всей этой лжи, умело замаскированной под заботу, Феликс потерял себя. Он никогда не ставил под сомнение слова отца и эту же ошибку чуть не совершил с Наварро, который пусть и больно, но опустил его лицом в асфальт, скрыв от него Гаэля. В том, что этот парень существует и его мужчина правда все еще любит его — Феликс не сомневается. Одно его лицо с фотографии, так сильно врезавшейся в память, лучшее тому доказательство. Феликс подается ближе к зеркалу, касается подушечками пальцев своего лица и, поймав свой взгляд, болезненно морщится. В этих глазах нет больше злости, надежды и даже боли. В них одна пустота, которую Феликс уже никогда никем и ничем не заполнит. Он отходит обратно к столу, тянется за миской с краской, решив не пачкать чужой дом и покраситься в ванной, но замирает на месте, заметив свет фар, озаривший окна.

— Только не это, — подбегает к окну парень и с ужасом смотрит на Роллс, за которым останавливается гелендеваген. Феликс прислоняется к стене, пытается дышать, но его трясет. Наварро не в полиции, хотя парень был убежден, что Слоан его уже взял. Феликс, раскрывая страшное прошлое своего мужчины на пике своей эмоциональной уязвимости, не думал о том, что ему придется посмотреть в его глаза. Он не учел, что самое тяжелое будет не просто сдать Наварро, а суметь выстоять перед ним, прекрасно зная, что именно Феликс натворил. В любом случае, бежать уже смысла нет, и Феликс, успокаивая себя тем, что в случившемся виноваты они оба, собирается с духом. Все закончится здесь и сейчас.

Феликс отходит от окна, ставит миску с разведенной краской на стол, а сам, прислонившись к нему, ждет, когда дверь откроется. Наварро проходит внутрь через минуту. Он без пиджака, всегда тщательно уложенные волосы ниспадают на лоб, но взгляд как всегда невозмутим. Кристофер заходит следом и, усиленно стараясь не смотреть на Феликса, остается на пороге.

— Ты ко мне без охраны подходить боишься? — несмотря на страх, кивает на Кристофера Феликс.

— Чего мне бояться моего мальчика? — усмехается Гильермо и медленно идет к нему. — Ты не приехал на ранчо, не появился дома, не отвечал на звонки, и я начал беспокоиться.

— Как ты меня нашел? Ты не можешь знать про этот домик, — пятится назад Феликс, стараясь держать между ними расстояние. Чем дальше — тем лучше, потому что, когда Гильермо близко, Феликс не то что разговаривать, он и мысли оформить не в состоянии. Наварро обладает удивительной способностью подавлять чужую волю одним своим присутствием. И пусть Феликс сейчас на пике злости и обиды, лучше не рисковать, не дать ему снова сломать себя взглядом.

— А ты прятался? В следующий раз прячься лучше и мы сыграем. Прошлый раз тебе ведь понравился, — игнорирует его попытки отдалиться Наварро и все же касается его скул. — Что это? — кивает на миску.

— О, это краска для волос, — блестят безумием глаза парня. — Ни один салон в центре не согласился сделать меня брюнетом, представь? Все отказали.

— Ты не говорил, что хочешь сменить имидж, — выгибает бровь Наварро.

— Все мне отказали! — рычит Феликс. — Что происходит, Гильермо? Это какой-то хоррор, и я проснусь?

— Не совсем тебя понимаю, но поедем в любой салон, и мне ответят за то, что не исполнили твое желание, — предлагает Наварро.

— Ты издеваешься? — нервно смеется Феликс. — Они не красят меня, потому что, я знаю, это твоих рук дело. Или чьих? Что за бред? — хаотично бегает глазами по комнате парень.

— Ты серьезно думаешь, что тебе не красят волосы из-за меня? — хмурится Наварро. — Я не могу поймать связь, Белла, я вообще не понимаю, что с тобой, но вижу, что ты расстроен, — с нежностью берет его за руку, а Феликс сразу же свою отбирает.

— Позволь мне тебя успокоить, — все равно тянется Наварро и, поймав парня, грубо вжимает в себя. Феликс дергается, пытается молотить его по груди, но мужчина все крепче прижимает его к себе, не дает двинуться.

— Тихо, все хорошо, дыши, Феликс, нет ничего в этом мире, что стоило бы того, чтобы ты так нервничал. Ничего.

— Я его копия, Гильермо, копия твоей большой любви Гаэля! — кричит ему в лицо парень, на ресницах которого виснут слезы. — Я хочу быть сильным, хочу быть тем, кто не будет срываться, но я не могу не плакать и ненавижу себя за это! За что так со мной? — утыкается лицом в его плечо не в поисках близости, а от выскабливающей нутро злости на себя за то, что он снова показывает свои слезы.

— Откуда ты знаешь про Гаэля? — за затылок вдавливает его лицом в свою грудь Наварро, нежно поглаживает по позвоночнику.

— Так ты не отрицаешь, — выходит слишком жалобно, словно подсознательно Феликс все равно ждал другой правды, ждал лжи, от нее бы так больно не было. Столько всего разом навалилось на его плечи, а потрошит именно мысль о другом. О том, что тот, кому он, не сомневаясь, говорил «люблю», выбрал когда-то другого. Того, кем Феликсу никогда не стать. Алисия говорила, что нет никого губительнее, чем человек, у которого была та самая первая любовь. «Они не забывают, Ликси, цепляются за этот образ всю жизнь. Гуляют с тобой, женятся, заводят детей, но ты все равно будешь видеть отражение той самой большой любви вокруг вас, а главное, в его глазах. Это как чума, которая разъедает тебя медленно, и казалось бы, он любит и тебя, но ты точно знаешь, что так, как ее — не полюбит никогда. Ты или смиряешься и остаешься, продолжая травиться ревностью к той, кого не существует, или не выдерживаешь и уходишь». Впервые в жизни Феликс пробует эту горькую правду на себе.

— Не важно, откуда, важно, что он твоя любовь, а я ее замена. Ты сломал меня, Гильермо. Ты меня уничтожил, — трет ладонями раскрасневшееся лицо парень.

— Гаэль никогда не был моей любовью, и да, он существует, — оторвав его от себя, смотрит прямо в его глаза Наварро. — Я не рассказывал тебе о бывших, потому что не видел в этом смысла. Как не вижу его и в том, чтобы знать о твоих. Я сам с ним расстался, Феликс, сам от него отказался. С тобой я не расстанусь никогда, потому что ты...

— Его копия! — перебивает его Феликс. — Иначе я не понимаю, почему мы так похожи с ним!

— Я не знаю, что сказать, а это со мной не случается, — вздыхает Наварро. — Может, просто потому что у меня вкус такой.

— Вот именно, Гильермо, тебе нравится блонд, ты это говорил раньше, когда я хотел покраситься, переубеждал меня, что так мне лучше. Значит, поэтому меня никто и не красит. Я не идиот, я знаю, на что ты способен, — усиленно качает головой Феликс, будто бы так выбросит из нее эти терзающие его мысли.

— Я не отрицаю, что люблю золото в твоих волосах, ты похож с ними на одуванчик, — усмехается Наварро, а Кристофер, услышав слово, которое не слышал уже много лет, прислоняется плечом к стене. «Одуванчик», — мысленно повторяет про себя мужчина, вспомнив, что до «Белла» это и было то, как Гильермо называл Феликса. Бедный несчастный одуванчик, чьи «парашютики» прямо сейчас разлетаются по этой гостиной, и, кажется, даже Наварро в этот раз не удержать его от саморазрушения.

— Мне нравишься в первую очередь ты, — продолжает Наварро, — будь у тебя на голове хоть зеленый.

— То есть тебе нормально, если я сейчас намажу эту смесь на свои волосы? — показывает на миску Феликс.

— Я сам могу тебя покрасить, ты научишь, и думаю, это очень интимно, — тянется к его щеке мужчина.

— Не трогай! — сбрасывает с себя его руку Феликс. — В глаза мне смотри. Откуда ты знаешь моего отца? Почему ты сразу не сказал мне, что вы знакомы? А вы знакомы давно, и я это уже точно знаю! Что ты скрываешь?

— Этот змей отравил твой мозг, и он об этом пожалеет, — темнеет взгляд Наварро. — Да, мы вели с Пабло бизнес, но не напрямую, а моя дочерняя компания, на которую он работал. Думаешь, я лично знаю всех, с кем работаю? Их же тысячи. Зачем я тогда плачу другим?

— Ты мог бы сказать, что вы знакомы, сразу же! Ты этого не сделал. Ты мог бы сказать это, когда отец приехал на ранчо, но ты снова солгал! — кричит Феликс. — Поэтому мне не нужны ответы, ты солжешь. Ты так и будешь лгать мне из раза в раз, потому что ты прав, я глупый ребенок, который был убежден, что родным и любимым надо верить по умолчанию.

— Я не лгал, Феликс, я не договаривал...

— У нас с тобой не может быть будущего, построенного на лжи, моя психика этого больше не вывозит, — отмахивается парень.

— Феликс...

— Я сказал все!

— Ты расстроен, имеешь право, но я подумал, что, если скажу на ранчо, что с ним Falcon Group вели дела, ты себя накрутишь, — осторожно говорит Наварро.

— Так поздравляю, ты был прав. Только там я бы это переварил и принял, но теперь все кончено. Между нами все кончено, Гильермо, — цедит сквозь зубы Феликс и ищет глазами ключи.

— Прекрати, ты успокоишься, мы поговорим, ты поймешь, что эмоции затуманили твой разум, и у нас с тобой снова все будет хорошо, — вопреки исходящей от парня агрессии тянется к нему Гильермо.

— Я сдал тебя! — кричит на него Феликс и отшатывается под его мрачным взглядом. — У нас ничего больше не будет хорошо, потому что я сдал тебя полиции, ФБР, я сам не знаю кому, — прикрывает ладонями лицо. — Я сказал им, что ты убийца, и они ищут труп твоего отца. Ты сядешь, Гильермо, и судей ты уже не обманешь, они ведь не такие идиоты, как я, — убирает руки и смотрит в его глаза. — Ненавидь меня, оскорби, ударь, в конце концов, но не смотри так. Ну же.

Наварро так и стоит в паре шагов, ерошит пальцами свои волосы, и Феликс замечает сперва легкую улыбку на его губах, а потом мужчина громко смеется.

— Ох, Белла, я не ошибся, решив, что ты мой мальчик. Ты правда мой, — сквозь смех говорит Гильермо.

— Почему ты смеешься? — с нотками истерики в голосе спрашивает парень и сам делает к нему шаг. — Что смешного! Ты не слышал, что я сказал? Они знают, что ты убил своего отца! Трупа нет... — осекается Феликс и, широко раскрыв глаза, смотрит на мужчину. — Ты снова меня обманул.

— Не обманывал, — подходит к нему Гильермо, — но следов не оставил. А ты меня предал, мой мальчик. Ты меня разочаровал.

— То есть ты не понесешь ответственности, — двигается в сторону Феликс. — Ты снова выйдешь сухим из воды, ты не почувствуешь масштаб моей обиды и боли, — растерянно смотрит на него, потом на Кристофера и снова на Наварро. Получается, Феликс сдал одного их самых могущественных людей города, и если до этого он успокаивал себя тем, что даже при желании Наварро ему не сможет навредить, учитывая, что его закуют в наручники, то сейчас надеяться не на что. Наварро никогда ему не угрожал, и даже в моменты их ссор Феликс не чувствовал рядом с ним страха, но сейчас все поменялось. Сейчас он совершил нечто, за что его и правда могут наказать, и Феликсу впервые страшно рядом с тем, кого он считал частью себя.

— Я тебе говорил, что твои ошибки я прощаю по умолчанию, поэтому не бойся, — вкрадчиво шепчет Наварро, который отчетливо видит страх в чужих глазах. — Я тебе вреда не причиню. Только такие отношения с тобой я и приемлю, хотя ты разрушаешь меня знатно, Белла, и заставляешь задуматься о том, правда ли ты меня любишь. Говорят же, когда любят — не предают.

— Когда любят — любимому не лгут, но что ты знаешь о любви? — прислоняется плечом к стене Феликс, потому что стоять уже сил нет.

— Есть большая разница между не договаривать и лгать, — качает головой Наварро. — А еще есть ложь во благо, ведь посмотри на себя. Ты расходишься по швам из-за высосанного из пальца бреда, что было бы с тобой, знай ты всю правду? Я бы потерял тебя, Белла.

— Какую правду? — загнанно смотрит на него парень.

— Эту же, но с начала, — понимает, что сказал лишнее, Наварро.

— Снова лжешь, но я сыт по горло, — тянется за телефоном на столе и сигаретами Феликс. — Не знаю, как ты нашел мое убежище, но я еду к родителям, и, прошу, больше не приходи.

— Феликс, — ловит его за руку и тянет на себя мужчина. — Мы поедем домой, в наш дом, не сходи с ума.

— Пойми ты уже, все кончено, я не могу так больше жить! — кусает свои губы Феликс. — Я не понимаю, где правда, а где ложь, я даже не знаю, кого я люблю, потому что я не знаю тебя, Гильермо. Мы расстаемся, прими это.

— Невозможно, — не отпускает его руку Наварро, а Феликсу кажется, он впервые видит в его глазах нечто, отдаленно напоминающее то ли страх, то ли панику.

— У тебя нет выбора, — выбирается из его объятий Феликс и пятится к двери. Наварро следом не идет, и Феликс, убедившись, что расстояние между ними достаточное, оборачивается к двери и натыкается на преградившего ему путь Кристофера.

— Отойди, — шипит парень, но Кристофер с места не двигается, только в глаза не смотрит.

— Отойди, ты такое же чудовище! — толкает его в грудь Феликс. — Я сыт по горло вашей чертовой заботой! Я ненавижу вас обоих, ненавижу все, что касается тебя, — оборачивается к Гильермо. — Дай мне уйти, мне надо, я не могу смотреть на тебя. Дай мне время, в конце концов!

— Я не знаю, почему тебя не покрасили, но повторяю, я вызову к тебе любого мастера, просто пожелай, — двигается к нему Наварро, и Феликс понимает, что Кристофера ему все равно не обойти, и отходит к окну.

— Твой отец работал с моей компанией, и я виноват, что скрыл это, прошу прощения, — останавливается напротив него мужчина. — Я не убивал Гутьеррес, клянусь могилой моей матери, а ты должен знать, как она была мне дорога. Я знаю, кто забивает тебе голову, и разберусь с этим, но моя вина только в работе твоего отца с моей компанией. Поедем к Гаэлю прямо сейчас, спроси у него, когда он видел меня в последний раз, были ли у нас вообще отношения эти годы и кто их прекратил. Пожалуйста, Феликс, не разрушай нас из-за обиды.

— Это слишком, — прислоняется затылком к стене Феликс. — Я тебя предал. Я сдал тебя, Гильермо! Где твоя злость и обида? Что с тобой вообще не так?

— Ты мне важнее обид, мой мальчик, — с нежностью говорит мужчина.

— Так не бывает, — качает головой Феликс. — Я обиды не прощаю, я их все помню: и твой холод, и грубость, и то, что ты трахал другого. Ты не можешь меня простить, ты должен был меня как минимум ударить.

— В твоей голове я убийца и наркобарон, логично, что ты думаешь, что я должен был тебя избить, но я не такой. Все, чего я хочу — это поехать с тобой домой, принять душ и лечь спать вместе, — всматривается в его глаза Гильермо.

— Этого не будет, — хочет его обойти Феликс.

— Прошу, я правда тебя прошу, и я это плохо умею, — ловит его Наварро. — Поехали домой, не езжай к ним, не надо, — ломает сопротивление, вжимает в себя.

— Отпусти меня, ты же видишь, как мне плохо с тобой, — обмякает парень, потому что физическая борьба с ним ни к чему не приведет, а у Феликса на каждый вдох сил и так еле хватает.

— Ты же вернешься? — обнимает его Наварро. — Сколько тебе надо времени? — хаотично целует в лоб, в скулы. — Завтра? Я приеду за тобой завтра. Послезавтра? Неделя? Ты же вернешься, Белла? Скажи, что вернешься, — обхватывает ладонями его лицо, смотрит прямо в глаза.

— Отпусти меня, — прикрывает веки Феликс, который не в состоянии смотреть в черное озеро перед ним. — Я буду ходить на работу, жить у родителей, но тебя видеть не хочу. Мне нужно обо всем подумать, Гильермо. Пожалуйста.

— Хорошо, я не ломаю твою волю, и я отпущу, — убирает руки Наварро, подавляет в себе дикое желание не слушать его, перекинуть через плечо и забрать на ранчо. — Я буду ждать тебя, мой мальчик, и очень сильно скучать. Обещаю, я искуплю вину.

— Ты же сам говорил, что я могу уйти в любой момент, что ты не будешь жить с тем, кто не хочет, — разбито улыбается Феликс.

— Я вновь солгал, — делает шаг назад мужчина, открывая для него путь к двери. — Я без тебя не могу, Белла.

— Отвезешь ключи Яну, — больше не оборачиваясь, идет к двери Феликс, обходит так и не сказавшего ничего Кристофера и выходит за порог. Через минуту двор оглушает рев мотора, а Наварро, опустившись на стул, берет в руки так и не тронутую бутылку виски и читает этикетку.

— Я его в средствах не ограничиваю, а он все равно покупает дерьмо, — кривит рот мужчина. Кристофер так и стоит на пороге, терпеливо ждет, когда босс перейдет к главному.

— Слоан — пиявка, которая присосалась к нему, и нам надо оборвать все связи между ними, — поставив бутылку на стол, смотрит на помощника Наварро. — Хочу, чтобы ты наблюдал за Феликсом круглосуточно, куда ходит, с кем говорит, сиди у него на хвосте и все мне докладывай. Ты же понимаешь, что я рискую потерять его, что ему причинят вред?

— Тут ничего не меняется, я и так делаю все...

— Меняется! — кричит на него Наварро, заставив мужчину вздрогнуть. — Я раньше знал, сколько птиц пролетело над его головой за день, а сейчас чертов фэбээровец пудрит ему мозги, а ты ничего не делаешь. Как этот пес на него вышел? Куда ты смотришь? Делай свою работу, Кристофер, — поднимается на ноги мужчина. — Он вернулся к ним и из-за тебя в том числе, поэтому, будь добр, убери за собой.

***

Дверь поддается легко, и Венсан, толкнув ее, проходит в квартиру и сразу замирает на пороге. На диване, ссутулившись, сидит Морена, ее плечи дрожат, а глаза красные от слез.

— Рауль? Это ты? — не веря, смотрит на него женщина, и Венсан сразу же идет к ней.

— Сеньора Морена, что случилось? Где Джи? — он опускается на корточки перед женщиной, осторожно касается ее руки.

— Его арестовали, Рауль, увели в наручниках, — слезы брызгают из глаз Морены. — Моего сыночка, моего мальчика, увели как преступника. Я не знаю, что мне делать, как быть. Я позвонила старшему, он приедет за мной, поедем в участок.

Венсан, увидев ее, уже понял, что случилось что-то плохое, но то, что он услышал, все равно его шокирует. Как они могли арестовать Хименеса, когда преступник на самом деле здесь он?

— Нет, вы никуда не поедете, вам и не стоит, — поднявшись, кладет подушку за ее спину Венсан. — Я знаю Джи и уверен, что ему и так плохо, что это случилось при вас, поэтому не ломайте его еще больше. Вам не нужно видеть и запоминать сына по ту сторону решеток. Обещаю, он сам придет, а я сделаю все, чтобы решить это недоразумение.

Венсан, которого разрывает от желания уже сорваться за парнем, выяснить, что происходит, давит свои порывы. Морена сейчас самое главное, ведь Джи очень любит маму, и Венсану надо убедиться, что она успокоилась. Потом он пойдет за своим мальчиком и заставит всех, кто посмел пролить слезы женщины, подарившей ему его сердце, пожалеть об этом. Пока он идет к островку, наполняет стакан водой и передает его женщине.

— Сеньора Морена, не плачьте, — просит ее Венсан. — Не переживайте. Я же сказал, все решу, я вам в этом клянусь, — мнется, не зная, какие правильные слова подобрать.

— Но как? — в голосе Морены звучит отчаянная надежда, но и недоверие. — Как ты решишь? Я слышала твое имя, Рауль. Причем здесь ты, почему они говорили, что Джи укрывает тебя?

— Поверьте, это ошибка, — берет ее руки в свои Венсан. — Джи хотят подставить, а значит, готовы придумать что угодно для этого.

Венсан говорит спокойно, а у самого внутри пульсирует ярость. Он уже выстраивает в голове цепочку последующих действий, думает, с чего начать, кого купить, кого запугать, где проломить стену. Морена не знает и не должна знать, что рядом с ней сидит не просто «Рауль» — друг ее сына и весельчак, обожающий ее пироги. Рядом с ней Венсан Лино, глава картеля, человек, для которого закон всегда был лишь декорацией, и теперь она обрушилась на голову того, кто клялся защищать его своей жизнью.

Венсан достает телефон и, набрав номер, отходит к холодильнику.

— Чапо, — тихо говорит он в трубку. — У нас проблема, срочно поднимайся.

Через три минуты дверь распахивается, и в квартиру вбегает Чапо, который в последний момент успевает убрать за спину пистолет. Венсан, оставив Морену, сразу идет к нему и тянет его за собой обратно к двери.

— Хомячка арестовали, и мне надо решить этот вопрос, ты тем временем останешься с его матерью, проследишь за ней, — говорит он помощнику.

— Мне выйти на большого босса? — спрашивает Чапо.

— Блять, не хочу его помощи, пусть он все и сделает, но сперва мне всю кровь выпьет, — раздраженно говорит Венсан. — Ты же знаешь его, все эти высокомерные речи, наставления, — он бросает взгляд в сторону Морены, которая все еще сидит поникшая на диване, прижимает к себе плед и вздыхает. — Ладно, видимо, придется, но я сам с ним свяжусь, ты позаботься о женщине.

Венсан возвращается к дивану и, заверив Морену, что едет за лучшим адвокатом в городе, с трудом убеждает ее не ехать с ним, а подождать их здесь с Чапо. Пообещав позвонить ей сразу же, как будут новости, Венсан покидает квартиру.

Венсан садится за руль гелендевагена и сразу же закуривает. Он понимает, что под арестом Джи нет ничего, кроме попытки вытащить его на свет, но не может унять переживающее за любимого сердце. Как же, наверное, Джи сейчас тяжело, Венсан словно видит перед собой его полные боли глаза, ведь полиция — его семья, но они при первой же возможности забрали его мальчика, сломали его прямо перед его матерью. Венсан помнит, как тяжело Джи давались разговоры о смерти отца и как, говоря о том страшном прошлом, он всегда упоминал маму, ее эмоции, чувства, то, как он не хотел бы, чтобы она когда-либо проходила через подобное, и в то же время так и не смог отказаться от своего дела. Джи Хименес — лучший полицейский этого города, единственный, кто до сих пор с честью выполнял работу, не поддаваясь грязным сделкам, и кого так и не смогли купить ни Доминион, ни остальные. Джи подвело только сердце, но даже его парень до последнего отчаянно пытался заткнуть, а эти твари посмели надеть наручники на него. Его бы выбор, и Венсан разнес бы все вокруг, камня на камне бы не оставил. Он уже представляет, как один за другим взрываются участки, как разбиваются стекла, как кладут в ямы тех, кто посмел прикоснуться к его человеку. Но нельзя. Венсан сам свой поводок натягивает, ведь Джи это не понравится. Он еле выстраивает мир между ними, но он слишком хрупок, чтобы снова ставить его под риск, только потому что кровь застилает Венсану глаза. А еще Венсан помнит обещание Наварро, что будет решать все разговорами. И пусть Венсан не желает унижаться перед Наварро, учитывая, что тот только недавно сделал ему одолжение, придется. Венсан попробует решить все мирно, но в то же время обещает себе, что если законы и бумаги не вернут его офицера ему, то тогда он вернет его сам. А там уже будет плевать, сколько голов слетит с плеч. Даже если его собственная.

Наварро снимает трубку после второго гудка и, не дав Венсану открыть рот, заявляет:

— Офицера Хименеса отпустят, но нужно подождать несколько дней для формальностей. Нам нельзя ошибиться, Венсан, поэтому запасись терпением, и тогда его освобождение будет решением прокуратуры на основе того, что улики косвенные, прямой связи с картелем нет, значит, нет законных оснований держать его под арестом.

— Как ты сделал это? — вздох облегчения срывается с губ Венсана.

— Подключил Генеральную прокуратуру, а там достаточно людей, которые понимают, что скандал с арестом сына погибшего офицера сильно ударит по имиджу правоохранительных органов. Да и мать Хименеса наняла отличных адвокатов, — усмехается в трубку Наварро. — Сенатор Гарсиа захотел поднять свои баллы в глазах населения, сам профинансировал нужды несчастной вдовы героя этого города. Более того, она же с его подачи даст интервью газетам, и на днях везде будут заголовки о том, как «сын героя-полицейского арестован по надуманным обвинениям американцев». В таких условиях продолжать держать его в камере будет самоубийством для местной прокуратуры.

— Ты не должен был, но ты сделал, — Венсан впервые за долгие годы не знает, что сказать на чужую благосклонность. Еще давно они договорились работать автономно и решать свои проблемы сами, но сегодня перед ним тот же Гильермо, с которым он сидел часами в гараже и пил разведенный в жестяной банке кофе, после которого даже поцелуи были на вкус как горечь.

— Американец просчитался, — продолжает Наварро. — Он думал, что, схватив мальчика, вытащит тебя, но в Колумбии все решают не агенты ФБР, а те, кто сидит в креслах повыше. Так что я сделал все чисто. И никто никогда не свяжет ни тебя, ни меня с его освобождением. Хотя именно этого Слоан и хотел. Теперь сиди тихо и жди. Ни при каких условиях не высовывайся, Венсан. У меня и без тебя сейчас забот хватает.

***

Проснувшись, Феликс долго лежит в постели и, несмотря на дикое желание поесть, учитывая, что ел он последний раз вчера утром, вниз спускаться не хочет. Родители начнут задавать вопросы, а Феликс сам все еще до конца не понимает, почему он ушел от Наварро. Зато он точно знает, что возвращаться к нему не хочет. Хочется лежать весь день в кровати в комнате с закрытыми шторами, слушать свое измученное сердце и оплакивать отношения, которые толком так и не начались. Но Феликс уже большой мальчик и понимает, что, игнорируя проблемы, их не решить, поэтому, почистив зубы, первым делом набирает Слоана.

— Я не получу протокол, да? — спрашивает он, стоит агенту снять трубку.

— Нет тела — нет дела, — усмехается Слоан.

— Вижу, вы не сильно этим расстроены. В любом случае, я сожалею о том, что, поддавшись вашим речам, сделал такую глупость. Раз вы не хотите передать мне протокол, то прошу меня больше не беспокоить, — твердо говорит Феликс.

— Ты можешь получить его хоть сегодня, но ты не хочешь платить за него, а мы живем в капиталистическом мире, — спокойно отвечает Слоан. — Все, что от тебя нужно — это одно железное доказательство. Любая деталь, нить, которая связала бы его с Доминион, его телефон или ноутбук, фотография особого гостя на ранчо. Что угодно, и я бы лично передал тебе протокол.

— Я сказал, что я больше не при делах, все кончено.

— Он уже вышел на меня, Феликс, и попробует закопать, не дай ему это сделать, будь умнее...

Феликс вешает трубку, а потом выключает телефон и убирает его в свой рюкзак. Он сидит на краю кровати, ссутулившись, думает, что неплохо бы открыть окно, потому что кажется, что воздух в комнате пропитан всем, что он пережил за последние сутки. Ложь, сомнения, чужие голоса, которые диктуют, как ему жить, забота, под которой скрывается поиск собственной выгоды. Феликс устал. Все вокруг только и делают, что тянут его в разные стороны, не дают сконцентрироваться, увидеть, в конце концов, правду, которая закопана под толстым слоем лжи. Он и правда глупый потерянный ребенок, который верит всему, что слышит, но достаточно. Может, это даже к лучшему, что он не знает, что скрывает в себе этот чертов протокол? Одна деталь из него выбила всю почву из-под ног парня, что будет, когда он выяснит остальное? А главное, где гарантия, что это не бред, придуманный и даже реализованный Слоаном, чтобы перетянуть его на свою сторону? Феликс больше не будет слушать никого. Отныне только он сам решает, как ему быть, кому верить, кого подпускать к себе. Если он снова ошибется, то вина за это будет полностью на нем, и не придется грызть свои пальцы от отчаяния, потому что он позволил вести себя на поводу. Пора ему, наконец, повзрослеть, не ждать спасителя, взять свою жизнь в собственные руки и держаться за свою веру, даже если будет больно. А первое его решение уже принесло боль. Он сам ушел от Наварро, сделал выбор, но глупое сердце не сотрудничает с разумом. Просыпаясь среди ночи, он машинально искал его рядом, утыкался лицом в подушку, представляя, что, как и вчера, утыкается в его грудь, и вместе с тоской чувствовал ненависть к себе. Он ведь не должен скучать по тому, кто причинил ему боль своим молчанием, своей привычкой держать все под контролем и именем бывшего, которое Феликс теперь никогда не забудет. Это Наварро разрушил то, что между ними было, но Феликс вопреки всему его любит. Как минимум за то, пусть уже кажущееся и ложным, чувство полной безопасности рядом с ним. За ощущение неприкосновенности и полное отсутствие страха. Феликс не понимает, откуда берет начало такая убежденность в том, что Наварро ему бы не навредил, но отрицать ее не может.

В любом случае, для тоски по любимому у него есть ночь, скорее много долгих одиноких ночей впереди, а сейчас ему нужно взять себя в руки и отправиться, наконец, за первыми ответами. Тем более Феликс уже решил, что, пусть сегодня среда и у него важное совещание у Джерома, он на работу не пойдет, а вместо этого подумает о том, хочет ли он вообще туда возвращаться.

Отец находится за столом на кухне, где он пьет кофе и ждет, пока Джорджиа закончит ворчать на домработницу и сама разгладит паровым утюгом его рубашку.

— Пап, хочу поговорить, — совершенно спокойно говорит Феликс и достает из шкафчика чашку. — Я задам вопрос, и тебе лучше ответить на него честно, потому что, если ты солжешь, я это сразу пойму.

— В чем дело, сынок? — забыв о рубашке, подходит к столу Джорджиа.

— Я слушаю, — отодвинув от себя чашку, говорит Пабло.

— Ты знаешь, что я всегда восхищался тобой и тем, как усердно ты трудился, чтобы мы ни в чем себе не отказывали, — начинает Феликс, прислонившись к холодильнику. — Я очень тебя люблю, пап, и ты всегда был тем самым отцом, о котором мечтали некоторые мои друзья. Ты был строгим порой, но всегда оставлял мне выбор. Ты никогда не унижал меня, не поднимал руку, не ставил условий. Я знаю, что ты любишь меня и хочешь мне только лучшее, но ложь, даже если она во благо, по твоему мнению, способна разрушить наши отношения.

— Ликси...

— Мам, пожалуйста, или оставь нас, или дай мне договорить, — перебивает ее парень. — Так вот, пап, почему, когда я увидел тебя на ранчо, ты отрицал, что знаешь Гильермо уже столько лет?

— Диос мио, опять этот Гильермо, — встряхивает рубашку Джорджиа, а Пабло делает глубокий вдох.

— Ты прав, я солгал, — тихо говорит Пабло, и Феликс аж выдыхает. Он боялся, что отец снова начнет все отрицать, и, учитывая доказательства, которые хранятся в сейфе в кабинете Пабло, Феликс потерял бы теперь еще и семью. Он бы не смог и часу провести в доме, где ему тоже лгали бы в лицо.

— Я не очень хорошо знаю именно Наварро, — продолжает мужчина. — Но я знаю его работника, который курирует порт, где мои склады. Через него мы и познакомились.

— Когда?

— Не помню точно, но где-то четыре или пять лет назад.

Снова правда.

— И почему ты мне сразу это не сказал? — хмурится Феликс. — Почему ни разу не открыл рот еще во времена, когда я прибегал домой с работы с рассказами о том, что встретил самого Наварро.

— Потому что я сглупил, — сокрушается Пабло. — Я думал, ничего у вас не выйдет, Ликси, ты не можешь меня осуждать. Я как отец до последнего отрицал реальность того, что ты в итоге будешь встречаться не просто с мужчиной настолько старше тебя, но и с тем, кто живет совершенно другой жизнью, чем мы. Я не грузил тебя этой информацией, потому что в глубине души я все ждал, что ваша интрижка закончится и Наварро не будет мелькать в твоей жизни. Я просто не видел смысла говорить о том, что в бизнесе мы где-то пересекаемся.

— Вы не просто пересекаетесь, ты кричал на него, — кривит рот Феликс. — Мне показалось, что вы чуть ли не на равных с ним. Я знаю методы работы Гильермо, и, поверь, даже его самый верный и любимый пес при нем через раз дышит.

— И это верно, но в этом уже твоя вина, — кивает Пабло. — Ваши отношения затуманили мой разум, я позволил себе подумать, что раз мой сын с ним, то я имею право выдвигать ему какие-то условия, о чем я сразу же пожалел. Я ничего не скрываю от тебя, Ликси, — поднявшись на ноги, идет к нему мужчина. — Все, что нас с твоей мамой заботит — это твое благополучие. Прости, что скрыл часть моего прошлого с Наварро, но я правда думал, что так будет лучше.

— Спасибо, что был честен, — кусает губу Феликс и позволяет отцу обнять его. Он сам утыкается лицом в его плечо и, вдохнув его родной запах, успокаивается.

— Я какое-то время поживу здесь, пока не решу, что дальше делать, — обращается к обоим родителям парень.

— Конечно, сынок, — идет к нему Джорджиа. — Это твой дом, и ты можешь жить здесь сколько захочешь.

До пяти вечера Феликс лежит на диване в гостиной, смотрит «Время приключений» и периодически общается с приходящей и снова уходящей по делам матерью. Наварро звонит семь раз, Феликс трубку не берет, но читает два сообщения, состоящие из одного слова «скучаю». К семи курьер приносит большую корзину ежевики и букет розовых пионов. Феликс набирает себе миску с ежевикой, а букет оставляет внизу. Ближе к полуночи пишет Кристофер, спрашивает, как у него дела. Ему Феликс отвечает:

— Не пиши мне и не приходи.

Ответа не приходит.

Четверг

С утра Феликс окончательно убеждается, что, пока не найдет новую работу, из Обелиска не уйдет. Дело не просто в отличной зарплате, особенно учитывая, что у него денег и без нее сейчас достаточно, а в занятости. Вчерашний день доказал Феликсу, что, если его голова не будет ничем забита — он или сойдет с ума, или бросится обратно на ранчо в объятия Наварро. Ничто лучше работы голову и не займет, поэтому уже два часа как Феликс сидит у себя в кабинете и раздает указания. Наварро звонит двенадцать раз и присылает снова два сообщения «скучаю». Феликс все игнорирует. Приехав домой, парень находит рядом со вчерашними цветами новый большой букет пионов, только в этот раз красного цвета, и бутылку дорогого вина, которое отдает матери. Родители за ужином спрашивают, как прошел его день, Феликс честно говорит, что пока ему тяжело, но уже лучше, чем вчера. Феликс всегда любил свой дом, но именно сейчас он сполна осознает, как сильно ему повезло с семьей. Родители ведут себя очень чутко, учитывая его болезненный разрыв с Наварро, не допрашивают и, более того, постоянно интересуются его состоянием и пытаются отвлечь. Мама оба вечера готовит его любимые блюда, отец без него не включает телевизор, по которому они начали смотреть новое шоу, и Феликс, который потерял Наварро, счастлив, что хотя бы семья у него осталась. Его переполняет от любви к родителям, и он корит себя, что периодически позволяет себе злиться на них по глупостям.

Пятница

После работы Феликс едет в паб на встречу с Яном и уже с первого глотка коктейля чувствует, как жизнь возвращается в него. Ян расспрашивает его про Наварро, Феликс опускает основные моменты и в целом говорит другу, что расстался с ним из-за постоянной лжи. Ян поддерживает парня, убеждает, что главное, чтобы ему было в отношениях комфортно, а если это не так, то «нахуй их». Просидев до девяти, парни расходятся, и Феликс уезжает домой с хорошим настроением. Ян обладает удивительной способностью смешить его даже самыми тупыми шутками, и Феликс счастлив, что у него есть такой заботливый брат, пусть и не по крови. Только тоска по Наварро так и не рассасывается, обвивает его сердце ядовитым плющом и заставляет оборачиваться на любой черного цвета автомобиль. Дома Феликса ждут букет тюльпанов и последняя коллекция украшений от Картье в полном составе. Наварро звонит восемь раз и присылает два сообщения «скучаю». Феликс игнорирует. Он уже собирается ложиться, когда приходит сообщение от Кристофера с просьбой выйти наружу, и Феликс, который искренне не хочет видеть его, выругавшись, идет на улицу. Кристофер иначе не уйдет.

— Зачем пришел? Я же сказал не приходи, — раздраженно говорит парень, остановившись напротив мужчины.

— Я не он, это он тебя слушается, — усмехается Кристофер и делает к нему шаг.

— Вот именно, ты не он, — отстраняется Феликс, всем своим видом демонстрируя, что он серьезен и не желает никакого контакта.

— Ты обижен на меня из-за того, что я не дал тебе уйти тем вечером.

— Нет, я просто прозрел, — скрещивает руки на груди Феликс. — Я знаю, что ты будешь выполнять его приказы, но тебя я в этом не виню. Так ведь всегда было, и это я предпочитал закрывать на это глаза. Скажи честно, Крис, прикажи он тебе запихать меня в багажник и отвезти к нему, ты же сделаешь это? — пристально смотрит в глаза, а мужчина молчит.

— Скажи! — кричит на него парень.

— Феликс, я знаю, что виноват, я прошу...

— Уходи, Крис, пожалуйста, — уже тихо говорит Феликс. — Так будет лучше для всех, а для тебя в первую очередь. Я не хочу больше создавать тебе проблем, а они будут, если ты не остановишься.

— Я не сдамся, я облажался, да, но я все исправлю, обещаю, только не отталкивай меня. Увидишь, я все решу, заберу тебя отсюда, ты сможешь начать новую жизнь, без этого ломающего тебя прошлого с Наварро, — хватает его за руку мужчина, смотрит с перемалывающей нутро нежностью, но Феликс не уступит. Он слишком привязан к Кристоферу, притом настолько, что даже обида его высосана из пальца, и именно поэтому он больше в поисках тепла не станет подвергать угрозе его работу или здоровье. Пусть открытых вспышек агрессии от Наварро Феликс не видел, но в глубине души он хорошо понимает, что сам не уверен в том, способен ли тот переступить черту.

— В этом мире есть только один человек, которому я прощаю все, Кристофер, и это не ты, — недрогнувшим голосом говорит парень, видит, как гаснет огонь в чужих глазах, и, развернувшись, быстрыми шагами идет к дому.

Кристофер так и стоит пару минут на лужайке, а потом, сев в автомобиль, со злостью стаскивает с себя кожанку и, швырнув ее на сидение рядом, выезжает со двора. Так не должно быть, это неправильно. Наварро всегда все получает легко, даже то, чего он не достоин. А ведь это Кристофер заботился о Феликсе, слонялся за ним как пес, решал все его проблемы и жертвовал своим временем, лишь бы убедиться, что у него все в порядке. Сейчас уже наплевать на то, что это была его работа. Кристофер был его тенью, а получил его в итоге Наварро. «Не приходи» — все еще звучит в ушах Кристофера как неумолкающее эхо. Будто ничего не стоит привязать к себе человека, а потом так легко сказать ему «не приходи». В то же время Кристофер хорошо понимает, что злится он не на Феликса. Он не способен злиться на того, кого столько лет оберегал, кого вытаскивал из передряг, о которых тот даже не догадывался. Он злится на Наварро. На человека, которому все достается без усилий, как будто сама жизнь склоняется перед ним и предлагает ему свои дары. Кристофер изо всех сил защищал Феликса, и в итоге именно Наварро, холодный, безэмоциональный, расчетливый человек, получает все, за что он расплачивался бессонными ночами.

Кристофер не понимает, почему все устроено именно так. Почему мир всегда склоняется перед теми, у кого нет сердца, и как Феликс может этого не видеть и так слепо доверять этому чудовищу. Феликс так легко выбирает его, ставит на вершине всего, словно все остальные не имеют значения.

Он закрывает глаза, пытаясь выдохнуть, но выдох превращается в тихий стон. Внутри все горит от обиды за прожитые впустую годы, за бесконечное «почти», за жизнь, в которой он не может без слова своего господина выбрать даже самое главное. Феликс никогда не узнает, как много он сделал ради него, и Наварро никогда не позволит этому измениться. Все, что Кристоферу остается — это глухая и ядовитая злость. Феликс прав — Кристофер его пес, но он ошибается, если думает, что пес не способен откусить голову своему хозяину.

Суббота

Первую половину дня Феликс проводит на лужайке перед домом тиа Луизы, помогает ей приводить ее в порядок, а потом ест ее пирог там же и запивает лимонадом. За ужином он молча слушает перепалку мамы и Алисии из-за идеи сестры улететь с новым ухажером в Буэнос-Айрес, а после вместе с отцом пьет кофе в саду. Наварро присылает букет нежно-голубых гортензий и звонит одиннадцать раз. Мама кричит, что цветы некуда ставить, а Феликс обещает завтра вынести их все в сад. Первое сообщение приходит Феликсу, когда он уже готовится ложиться спать:

— Я устал скучать.

Через минуту прилетает второе:

— Я тебя заберу.

Третье:

— Это была угроза.

Четвертое:

— Я очень скучаю, Белла.

Феликс несколько раз перечитывает его сообщения, а потом с улыбкой засыпает. Во сне он занимается любовью с Наварро, а проснувшись, ненавидит себя за свою слабость к нему.

Воскресенье

Утро начинается с курьера, который вносит в дом большую коробку с бантом, на которой выведен золотой логотип Pierre Marcolini, и передает Феликсу конверт. Внутри коробки Феликс находит черный шоколад и, оставив ее на столе, распечатывает конверт, из которого на пол падает черная банковская карта и визитка. Феликс поднимает визитку и, повернув, читает:

— Купи себе страну, я оплачу.

— Ты визу туда не получишь, — сразу же набирает сообщение парень и в ответ получает: Я чертовски сильно скучаю.

Вечер Феликс проводит у себя в кровати с Алисией, где они, обложившись чипсами и шоколадом, смотрят Декстера.

— Может, тебе искусственный член подарить? — ставит на паузу сериал Алисия и ждет, когда подавившийся чипсинкой Феликс прокашляется.

— Ты совсем уже, — шокированно смотрит на нее парень. — Тебе бы мозги подарить не помешало.

— Да просто страдаешь без него, я же вижу. Я знаю секс-шоп, где могут игрушку под член сделать. Отольют тебе член Наварро и можешь к нему не возвращаться.

— Теперь ты думаешь, что дело в сексе. Этап с тем, что я ним из-за денег, как я понял, мы прошли, — вздыхает Феликс. — Мне ты больше нравишься нетрезвой, я уже жалею, что твоя вечеринка отменилась.

— Да ладно, просто я знаю, что вы не расстанетесь, — тихо говорит Алисия. — Изначально я думала, что шанс все же есть, что ему не удастся так сильно влюбить тебя в себя и ты уйдешь, но потом поняла, что без вариантов. Ваша зависимость теперь уже взаимна.

— Я не буду спорить, потому что ты права, — тянется за колой на тумбе Феликс. — Я вроде ушел от него, чтобы собраться с мыслями, решить, что делать дальше, но не было ни секунды, когда я не думал о нем. Это пугает, Алисия, потому что кажется, что, если все правда закончится, не важно по чьей вине, я так и буду всю жизнь цепляться за его образ и скучать по нему.

— Нет ничего вечного, Ликси, я тебе это гарантирую, — подползает к нему ближе сестра. — Ты попробуй, продержись хотя бы месяц и увидишь, как чувства гаснут. У вас это что угодно, но не любовь! Ты должен поверить мне и не подпускать его к себе. По-другому эти отношения не закончатся, только ты можешь его остановить. Порви с ним официально, убеди его в том, что чувств у тебя нет, и он отступит. А потом собери вещи, уезжай в США, Европу, куда угодно. Придешь в себя, начнешь новую жизнь, и ничего из старой не будет напоминать тебе о нем.

— Почему ты так против наших отношений? — хмурится Феликс. — Потому что мы ссоримся и я страдаю? Я не могу понять, почему ты то нормально к нему относишься, то убеждаешь меня бежать от него.

— Потому что ваши отношения ненормальные, — отодвигается Алисия. — У тебя есть шанс все поменять, оставить эту долбанную Картахену и всех, кто здесь, и начать все снова. Ты можешь заработать этот шанс, если оттолкнешь Наварро, убедишь его, что его чувства невзаимны. Он сам тебе эту жизнь подарит.

— Я не понимаю тебя, честно, — слабо улыбается Феликс. — Ты хочешь мне что-то сказать?

— Да, беги отсюда, — твердо говорит Алисия. — До этого момента ты не мог, но теперь можешь. Все дороги перед тобой будут открыты, если Наварро поверит, что так тебе будет лучше.

— Разве это не говорит о том, что он меня любит? — задумывается Феликс. — Если ты права и он может отпустить меня и помочь мне справиться с баном на выезд, о котором говорил отец, то зачем мне бежать от того, кто так сильно любит, что может отпустить?

— Ради себя и собственного спокойствия. Я бы сбежала, я столько лет хочу уехать отсюда, столько раз собирала чемодан, но у меня нет той свободы, что сейчас появилась у тебя.

— Ты гонишь, — удивленно смотрит на нее Феликс. — Ты же довольна своей жизнью, и я ни разу не слышал, что ты хочешь уехать из Картахены! Да ты учиться могла бы в любой стране по соседству, но ты и не подавалась никуда!

— Я всегда этого хотела, но никогда об этом не говорила и ничего для этого не делала, — с горечью улыбается Алисия. — Потому что не могу оставить тебя, Ликси. Я и помочь тебе толком не могу, но знать, что мы в одном городе и я хотя бы могу увидеть тебя или срочно приехать, затмевает мое желание свалить. Я совершила непоправимую ошибку, которая лишила меня многого, и, если я лишусь и тебя, мне будет очень больно.

— Если ты об аварии, то все прошло уже, и тот человек не умер, — пытается успокоить ее Феликс. — И, Алисия, ты никогда меня не лишишься. Ты — моя единственная сестра, и хотя ты порой заноза в заднице, я люблю тебя.

— И я тебя люблю, Ликси Пикси, поэтому действуй с умом, не слушай никого, даже меня, и выбирай всегда себя.

Понедельник

С утра на работе Феликс проверяет контент-план на неделю, утверждает рекламные макеты и вполуха слушает переговоры своих ребят. Закончив с проверками, он выходит из своего кабинета в open space и идет к столу дизайнера, чтобы уточнить детали презентации перед встречей с подрядчиком. Здесь, как и всегда, стоит хаос, пахнет кофе, и ни на минуту не умолкают телефонные звонки. Внезапно шум вокруг глохнет, и Феликс, как и все, обернувшись, смотрит на вышедшего из лифта Джерома, за которым идет Наварро. Гильермо неторопливо передвигается, его шаги уверенные, взгляд, пробирающийся под кожу. Он в идеально сидящем на нем темно-синем костюме на белую рубашку. На запястье часы, блеск которых отражает свет из панорамных окон. В Наварро нет и намека на показную властность, только холодная, безошибочная уверенность человека, к которому мир привык прислушиваться. И поклоняться, потому что, несмотря на холодную войну, состоящую из молчания и отсутствия их в жизни друг друга, колени Феликса подгибаются. То, как этот мужчина действует на него, не описать словами. Легко Алисии говорить «расстанься», как можно расставаться с тем, кто одним своим появлением заставляет весь мир вокруг потерять свой цвет и значимость.

Взгляд Наварро скользит по open space, и все сразу же начинают суетиться. Кто-то прячет телефон, кто-то делает вид, что работает. Джером рассказывает о последних новостях компании, Наварро слушает, а потом, продолжая осматривать помещение, останавливает свой взгляд на замершем у стола Феликсе. Буквально на секунду, но ее хватает, чтобы сердце Феликса пропустило удар, и он на этот миг забыл обо всем — о ссоре, об обидах, о своих принципах.

— Надеюсь, вас не перегружают, и все хорошо, — обращается уже ко всем Наварро, а Феликс, отвернувшись, продолжает разговаривать с дизайнером. Он ничего из его слов не слышит, все его мысли о стоящем позади мужчине, чей взгляд прожигает его лопатки.

Наварро покидает этаж спустя десять минут, а Феликс уходит в кабинет и, сев в кресло, пытается успокоить бьющееся птицей в клетке сердце. Он отвлекается на входящее сообщение и, открыв его, читает:

— Вот настолько сильно я скучаю.

Феликс легонько улыбается и, убрав телефон, возвращается к работе.

Приехав домой, Феликс неприятно удивлен, что его ничего не ждет. Нет ни цветов, ни подарков, и парень не может скрыть, как это бьет по его самолюбию. Или Наварро устал и сегодняшним своим появлением предупредил его, что дальше он ждет действий от Феликса, или он просто заработался и о нем забыл, что хуже первого варианта. Человек ко всему привыкает, и Феликс привык, что каждый день получает как минимум букет цветов от того, кого сам и оттолкнул. Плевать, что их дом прямо сейчас напоминает цветник, Феликса аж подмывает написать Гильермо и высказать ему свое недовольство.

После душа парень спускается вниз, посмотреть с мамой сериал, но ничего на экране не видит. Все его мысли снова рядом с Гильермо и с предательски молчащим телефоном. Увидев его сегодня, Феликс словно потерял не просто свой относительный покой, установившийся только за последние два дня, но и себя. Он скучает по его запаху, по прикосновениям, местами нежным, местами прожигающим сердце сквозь плоть. Он скучает по его сворачивающим в узлы нутро взглядам, по ощущению собственного величия, которое дарит одно присутствие этого мужчины рядом. Он скучает по их ночам, когда после секса они лежали в его кровати, переплетенные в одно, по пальцам в своих волосах. По «Белла» его голосом, не слыша которое, хочется очень сильно плакать. Столько дерьма произошло между ними, а Феликс по-прежнему дико до ломоты в костях скучает по нему. Алисия права, они зависимые, а кто лучше Феликса знает, что от зависимости легко не избавиться? Наварро поклялся могилой матери, был готов отвезти его к своему бывшему и даже сам предложил его покрасить. Феликс все еще может злиться на него из-за отца, но он твердо знает, что Наварро не блефовал насчет остального. Тогда почему он продолжает пытать себя расстоянием, почему не возвращается к тому, к кому стремится его душа, и продолжает смотреть на дверь. А сегодня ведь даже цветов не было, и, видимо, Наварро и правда устал. Что, если Феликс ошибся? Что, если, действуя на эмоциях, которыми его постоянно корит Гильермо, он собственными руками разрушил свою первую настоящую любовь? То, что это взаимная любовь — он не сомневается. Наварро не говорил ему «люблю», но он сделал то, что доказывает его чувства лучше всего — он его простил. Человек, который известен своими жесткими методами, не терпит предателей, чуть все не потерял из-за того, что тот, кому он доверял, выдал его секрет. Феликс даже рад, что Наварро перепрятал тело, потому что, сдавая его Слоану, он не до конца осознавал, что может потерять его раз и навсегда. Наварро на это и слова грубого ему не сказал, хотя, видят небеса, Феликс, будь он на его месте, за такое ему бы в лицо плюнул. А Наварро его простил. Более того, он не отступает, продолжает бороться за них, а Феликс борется только за себя и лелеет обиду. Парень полностью уходит в мысли и вздрагивает, услышав, что отец его зовет.

— Он перед домом, думаю, тебе лучше выйти, — говорит Пабло, и Феликсу кажется, что он забыл как дышать. Он второпях кутается в мамин кардиган, прямо в домашних тапочках выбегает наружу и идет к Роллс Ройсу.

— Тебе же нельзя так демонстративно приезжать, — остановившись в двух шагах от Наварро, выпаливает Феликс, еле удерживает на себе маску, скрывающую то, как сильно ему хочется его обнять.

— Это не важно, — скользит взглядом по его лицу мужчина, наконец-то дышит, видя так им любимые веснушки. — Важно, что я хотел сам привезти подарок. Ты ведь сегодня ничего не получал.

— Подарки не помогут, — жует свои губы Феликс.

— Это не значит, что я должен остановиться, — протягивает ему красную бархатную коробочку Наварро, и Феликс, помешкав, все равно ее берет. Он поднимает крышку и как завороженный смотрит на кольцо с очень крупным бриллиантом.

— Ты уже присылал мне украшения, — с трудом оторвав взгляд от камня, смотрит на него Феликс.

— Это не просто кольцо, это доказательство того, насколько твое присутствие в моей жизни мне необходимо, — забрав коробочку, достает из нее кольцо мужчина.

— Ты делаешь мне предложение? — усмехается Феликс и, поймав его серьезный взгляд, шумно сглатывает. — Ты не можешь. Мы не можем, это невозможно.

— Возможно, но не в этой стране, — берет его руку в свою Наварро. — Не важно, что ты ответишь, оно все равно твое, — надевает на его палец кольцо.

— Гильермо... — смотрит на сверкающий под фонарями бриллиант Феликс.

— Вернись, Белла, может, я в чем-то и лгал, но я не лгал, говоря, что с ума по тебе схожу.

— Предложение без признания в любви, как мило, — слабо улыбается Феликс.

— Я уже признавался тебе в любви тем, что простил тебя, оберегаю тебя, делаю все, чтобы тебе было хорошо. Это не любовь? — приподнимает брови Наварро. — Поехали домой, утром улетим на Мальдивы, побудем вместе. Пожалуйста. Ты простил отца, но не можешь простить меня?

— Я тебе не ответил.

— Ответишь на Мальдивах, и в зависимости от ответа мы полетим или в Нью-Йорк или вернемся сюда.

— Ты серьезно? — все еще не может поверить Феликс. Совсем недавно он не просто не разрешал себе мечтать об этом, а был убежден, что, учитывая статус его мужчины — брак между ними невозможен. А сейчас радости в нем только наполовину, потому что вторую половину его мыслей занимает тревожность и страх, что это просто очередная игра Гильермо.

— Ты правда, несмотря на риски, готов заключить со мной брак?

— Брак с тобой, если все всплывет, принесет мне проблемы, как минимум я потеряю половину избирателей, но меня это не беспокоит, — спокойно говорит Наварро. — Эти дни, пока ты не подпускал меня к себе, я понял, что меня ничего, кроме твоего отсутствия рядом, не беспокоит.

— И ты делаешь мне предложение не потому, что любишь, а потому, что тебе стало одиноко, — чуть усмехается Феликс. — Интересно.

— Перестань везде искать двойное дно, Белла, — сжимает челюсть Наварро, который видит, как его слова теперь обращаются против него же, словно Феликс перехватил управление диалогом.

— А кто меня этому научил? — не сводит с него взгляд Феликс. — Ты и твоя ложь. Я прошел твою школу, Гильермо, и экзамены сдал на отлично.

Наварро молчит, а сам ловит себя на мысли, что слышит себя. Это его интонация, логика, его отражающие приемы, когда он так же легко оборачивает чужие слова против него же. Он видит перед собой не Феликса, а собственное точное отражение и одновременно чувствует восхищение и замешательство.

— Я вернусь с тобой на ранчо, но пока не уверен, что хочу лететь на Мальдивы и отвечать на твое предложение. Я посмотрю, сколько времени тебе понадобится в этот раз, чтобы все испортить, — лениво тянет Феликс.

— Я рад уже и этому, — скалится Наварро и, сократив межу ними расстояние, тянет его на себя и целует.

— Это ты напрасно, — обеспокоенно оглядывается по сторонам Феликс.

— Не важно, — снова целует его Гильермо, а потом, прикрыв веки, прислоняется лбом к его лбу. — Все, кроме тебя, мне давно уже не важно.

***

Джи сидит за металлическим столом в той же переговорной, где обычно сидел напротив, и смотрит на наручники на запястьях. Их нарочно не снимают даже в камере, не дают офицеру забыть об унижении. Отличная психологическая пытка. ФБР можно только аплодировать. Напротив, развалившись в кресле, расслабленно сидит Слоан, позади него стоит капитан Рамос, который будто бы стыдится смотреть бывшему подчиненному в лицо. У двери стоит Руи со взглядом побитого щенка, и если Джи и безразлично мнение двоих мужчин в этой комнате, то мысли Руи его заботят. Джи думает, как бы он сам поступил на его месте, и понимает, что так же. Руи ведь не знает правды, а доказательства им, офицерам, предъявлять и не должны. Есть приказ, который хороший полицейский обязан выполнить, и как жаль, что даже понимание этого, не уменьшает обиду Джи на друга.

— Вы арестовали меня перед моей матерью, устроили представление, надеюсь, это того стоило, — разминает затекшую шею Джи. — Хотя, чего надеяться, я знаю, что не стоило. Тот, против кого вы воюете, вам не по зубам.

— А я вижу, ты хорошо его знаешь, — цепляет только нужное ему из слов офицера Слоан.

— Я столько лет посвятил этой службе. Я работал в этом участке, рисковал своей жизнью, достойно служил DEA, а вы обвиняете меня в пособничестве картелю, — качает головой парень. — Я сам посадил семерых из этого картеля. Я сам вам их привел, капитан Рамос, — поднимает голову на мужчину у стены. — А вы позволяете ему заковать меня в наручники. Вы ни разу ко мне не обратились, ничего после моего срыва лично не спросили, просто выставили отсюда, как сломанную игрушку, избавились от бракованного офицера, отправив в отставку, обезопасили себя от пересудов и расследований, так еще и объявили всем, что у меня проблемы с психикой. Так работают у вас наверху? Так удерживают кресла?

— Ты не в праве бросаться обвинениями, и субординацию никто не отменял, — зло говорит Рамос.

— Субординация с тем, кто сам меня и отстранил — не действует, — кривит рот Джи. — Мы отправляемся на задания, проходим через бойню только потому что знаем, что прикрываем друг другу спины. А вы подставили мою под агента, который и не скрывает, что я всего лишь инструмент в его руках.

— Ты рискуешь увеличить обвинения против тебя, лучше помалкивай, — шипит Рамос и вместе с Руи покидает переговорную.

— Закон требует предоставить тебе бесплатного защитника, но тебе его уже выделили. Фонд. Можешь поверить? — привлекает его внимание до этого внимательно слушающий его монолог Слоан. — Лучшего адвоката в стране. И ты все еще настаиваешь, что не работаешь с Доминион?

— Я ни слова не скажу, — бросает Джи. — Да мне и говорить нечего.

— Хочешь — молчи, — пожимает плечами Слоан. — Твой выбор, хотя будь ты умнее, ты бы заговорил, — наклоняется к Джи. — Я арестовал тебя не потому, что ты знаешь что-то, чего не знаю я. Все равно я все выясню.

— Камеры вы, конечно, выключили? — Джи смотрит прямо ему в глаза.

— Бинго, — ухмыляется Слоан. — Мне нужен тот, кто придет или пошлет за тобой, Хименес. Твой арест — небольшая жертва ради такой рыбы, так что ты продолжишь сидеть здесь столько, сколько понадобится мне.

— Никто за мной не придет, — горько усмехается Джи.

— Ну что ж, может, ты и прав, ведь прошла почти неделя, и никто не пришел, — хмыкает Слоан. — Поэтому пора мне перейти к плану Б. Через несколько минут ты отправишься не в свою одиночку, а в камеру к тем, кого сам и посадил.

— Вы знаете, что я полицейский, — в шоке смотрит на него Джи. — Если вы посадите меня с ними, то я не выживу.

— Это уже не мои проблемы, — потягивается Слоан. — Ты сам связался с наркобароном.

— Это убийство, агент Слоан, — цедит сквозь зубы Джи, который до этого момента все еще надеялся увидеть маму, но, кажется, этого все же не случится. Джи не вчера в системе, он знает, как развязывают язык продажным копам, но он и правда не осведомлен про дела Доминион, и, более того, он не просто полицейский. Он тот, кто работает против картелей и кого в городе знают, а значит, его разорвут на куски сразу же, как за ним закроется решетка.

— Слушай меня внимательно, — продолжает Слоан. — Твой адвокат может ворваться сюда через пять минут. Может через час. А может завтра. Все его попытки до этого дня потерпели неудачу, ведь DEA контролирует твое дело, а значит, местная полиция не имеет права допускать его к тебе без нашего разрешения. Мало ли что еще случится, пока тебя вытащат за порог камеры.

Он делает паузу, будто дает Джи время переварить.

— Плюс сам понимаешь, бюрократия тут страшная, то система все время летит, то бумаги пропадают, твоя страна ведь не славится передовыми технологиями, — продолжает Слоан спокойно. — Пока будем дальше пытаться сделать все возможное, чтобы твой адвокат прорвался к тебе, ты посидишь в камере без наружного наблюдения. Интересно, сколько ты в ней просидишь, учитывая, что те, кто там, попали сюда по твоей вине. Я хорошо знаю свою работу, Хименес, дай мне его точки, места сходок, маршруты, расскажи все, что знаешь, и обещаю, ты останешься в переговорной до приезда адвоката.

Джи четко понимает все, что он ему говорит, как и то, что ему реально нечего дать Слоану. Лино никогда с ним за пределами его же квартиры не встречался, никуда не возил, ничего не показывал. Единственное, что Джи может сказать Слоану — это то, что Лино при нем убил Монтеро, дать адрес паба, но это не то, что нужно агенту, да и он ему не поверит, будет давить дальше, и в итоге Джи все равно окажется в камере с теми, кто жаждет его крови.

— Я не скажу ничего, — говорит тихо парень. — Мне нечего.

— Очень жаль, но твоя жертва будет напрасной, — вздыхает Слоан. — Я все равно найду Лино, а Рамос пойдет на повышение, ведь поймал крысу в своем участке и ударил по Доминион. Ты умрешь просто так, Хименес, — поднявшись с места, зовет офицеров.

— Сопроводите его в камеру три, — приказывает им Слоан, и полицейские, которых Джи не знает или просто не помнит, идут к нему.

— Ты сделал свой выбор. Посмотрим, понравится ли он тебе, — в дверях говорит ему Слоан, и Джи, сжимая закованные в наручники руки в кулаки, с высоко поднятой головой проходит мимо. Его ведут по коридору, по обе стороны которого мелькают знакомые лица — те, с кем он еще вчера работал бок о бок, пил кофе, делил смену. Но сейчас они отворачиваются. Кто-то прячет взгляд в бумаги, кто-то делает вид, что срочно печатает отчет. Один из молодых офицеров смотрит прямо на него, и Джи ловит в его глазах презрение, будто он видит в нем не коллегу, а «грязного предателя». Руи нигде не видно, Джи постоянно оглядывается, но, видимо, друг сбежал как трус, отказавшись быть свидетелем чужого линчевания. А жаль. Джи хотелось бы на пороге смерти увидеть хотя бы одно родное лицо. Кричать, пытаться призвать к совести — смысла нет, ведь это обычная практика, задержанного могут держать в камере до выяснения всех обстоятельств, Джи сам это делал. В то же время, стоит ему переступить порог камеры, и он или не выйдет из нее, или выйдет инвалидом, и Джи страшно.

— Я требую одиночную камеру! — кричит, обернувшись через плечо, Джи. — Рино, ты, да, на меня смотри! — обращается он к знакомому патрульному, пока его грубо толкают в лопатки. — Меня хотят убрать! Вы же знаете, кто в той камере! Я был на свадьбе твоей дочери, Хуан, не отворачивайся! Проверьте камеры, мать вашу, они все выключены!

Никто не реагирует. Никто и с места не двигается. У Джи начинается паника, но не потому, что ему страшно умереть, а от этой давящей тишины в ответ, будто он уже давно выброшен из мира живых. Будто он в каком-то немом кино, в котором исчезли все звуки, остались только его движущиеся губы, холодные взгляды, равнодушные силуэты. Он пытается снова кричать, вопреки тому, что его уже буквально волокут, но его крик расползается по помещению эхом и, не получив ничего в ответ, возвращается к нему пустотой.

— Они меня убьют! — еще одна попытка воззвать к их совести. — Они убьют меня, но никому из вас нет дела. Это братство? Это служение общей цели?

Тишина.

Мир вокруг Джи сговорился молчать, закрыть глаза на очередную жертву системы, картелей, чужой несправедливости, любви. И Джи внезапно понимает, что смерть, она, наверное, именно такая. Не просто пустота, а тишина, ведь он кричит, никто не оборачивается. Он смотрит им в глаза, но они его не видят. Смерть — это когда все, что было Джи Хименесом внезапно становится бесцветным, растворяется в воздухе. Каждый их равнодушный взгляд будто вырезает из него частичку жизни, и он остается пустой оболочкой, движущейся к двери, за которой его ждут. Значит, для них он уже умер, его уже убили, просто Джи сам этого еще не понял.

Полицейские у дверей камеры открывают решетку, его заталкивают внутрь, и решетка за спиной захлопывается. Джи очень кстати вспоминает фразу, которую когда-то давно любил повторять отец: «Бойтесь людей равнодушных — именно с их молчаливого согласия происходят все самые ужасные преступления на свете».

***

Двери участка распахиваются, и в холл врывается мужчина в идеально сидящем костюме, который сразу подходит к офицеру за стойкой.

— Я представляю интересы Джи Хименеса, — громко заявляет мужчина, протягивая свое удостоверение. — Требую немедленной встречи с моим подзащитным.

Дежурный офицер долго щелкает мышкой, а потом, подняв глаза, мямлит.

— Был небольшой инцидент. Хименес упал и сейчас у медиков. Его осматривают.

— Упал? — холодно переспрашивает адвокат. — При задержании он был без травм. Упал он у вас. Я хочу видеть его немедленно.

Он не ждет разрешения, развернувшись, идет быстрым шагом по коридору. За ним торопится сержант, что-то лепечет про «процедуры», но адвокат уже у двери медкабинета.

Джи сидит на кушетке, его губа разбита, под глазами кровоподтеки, а костяшки парня разодраны в мясо.

— Какие повреждения? — сразу спрашивает заполняющего форму медика адвокат.

— Ссадины, ушибы. Зафиксировано падение в камере, — пряча взгляд, докладывает медик, а Джи, несмотря на боль, из-за которой у него словно онемело лицо, издает смешок.

Слоан не дал забить его до смерти, но Джи этому уже не рад, ведь, значит, пытать его они не перестанут, и даже этот холеный адвокат с часами, как его полугодовая зарплата, ничего с этим не сделает. Система выбрала свою жертву, а Джи лучше всех знает, что лучше умереть, чем попасть в нее.

— Запишите точно мне все телесные повреждения при нахождении под стражей, — говорит адвокат. — Укажите время, характер травм и обстоятельства. Я требую отдельного акта медицинского освидетельствования и подаю жалобу на незаконное обращение с подзащитным. Хочу видеть протокол его задержания. Прямо сейчас.

Адвокат выходит из медкабинета, двери с грохотом закрываются за его спиной. Он идет через коридор наружу, достает телефон и набирает номер, по которому его до входа в участок инструктировал клиент.

— Я пока не могу его забрать, — голос адвоката дрожит от напряжения. — Его избили в участке. Я приму все необходимые меры. Я уже потребовал независимый медосмотр, акт освидетельствования, подключу прессу, прокуратуру...

На том конце трубки стоит тишина. Адвокат продолжает что-то докладывать, но Лино не слышит. Он сидит в автомобиле, сжимает руль так, что белеют костяшки, и пытается принять тот факт, что его мальчика избили. Лино клинит моментально, стоит представить, что тот, за каплю чьей крови он бы снес весь этот участок, прямо сейчас ее выхаркивает. Он представляет, как вцепится пальцами в горло Слоана, как вырвет его гортань, но все равно не почувствует удовлетворения, ведь Джи уже пострадал. Видят небеса, Лино старался сделать все правильно, он послушался Наварро, столько дней бездействовал и в итоге чуть не потерял своего мальчика. Плевать на все и на всех, Лино сделает все по-своему, и больше никто и никогда не посмеет причинить вреда его офицеру.

— Покинь участок, — перебивает адвоката Венсан.

Одна короткая фраза, но адвокат четко понимает, что это обещание, что стены этого места скоро содрогнутся, и вешает трубку. Венсан отдает первые распоряжения, а сам вспоминает все бессмысленные компромиссы, на которые шел, чтобы пытаться быть хорошим человеком. Но он не хороший человек. Он не является таким с момента, как зажег ту смесь в бутылке. Джи единственный в этом гребаном городе, кого он слушал, кому разрешал менять себя, а в процессе чуть не лишил себя его, но достаточно. Плевать на то, что скажет Наварро. Плевать, что подумает о нем Джи. Если пять дней назад Венсан еще пытался решить все по закону — сегодня эти «законы» выставили его мальчика на растерзание. Он вспоминает, как пытался быть благоразумным, давал шанс переговорам, документам, но правосудие, как и тогда, пятнадцать лет назад, показало ему свое истинное лицо. Или сжигаешь, или сгораешь, так с чего поджигателю становиться жертвой? Потому что он полюбил? Верно, Венсан Лино полюбил, и он сожжет Картахену ради своей любви.

Он так и держит телефон у уха, а сам жмет на педаль. Дорога, вечерний город — все смазывается перед глазами. Больше никаких процедур и мучительного ожидания, эту ночь Джи не проведет в участке, даже если для этого Венсану придется выйти из тени.

— Бинни, — говорит он в трубку, стоит собеседнику ответить. — Малыш, отец нашел тебе развлечение. Выводи наших на улицы. Цель — участки по всему городу. Отведи внимание.

— Понял, — раздается в ответ хриплый голос брата, а Венсан еще слышит на фоне музыку. — Какие планы?

— Сделай так, чтобы собаки не знали куда смотреть, остальное за мной.

Кастильо вешает трубку и, сразу поднявшись на ноги, бросает пару купюр на стол. Он заехал в паб всего лишь минут десять назад и только задумался о том, пить ли он приехал или увидеть работающую здесь Кассандру, как уже надо оставлять ее.

— Я же сказала, что угощаю, — останавливается рядом с подносом Кассандра, но мужчина и слушать не хочет. Он забирает кожанку со стула и, кивнув своим парням за соседним столом, идет на выход. На самом пороге он оборачивается, ловит взгляд так и смотрящей на него женщины и покидает паб.

***

Первый грохот раздается в центре Картахены в 19:17. Люди бросаются врассыпную, а на улочках, где минуту назад продавали кофе и жареные арепы, начинается всеобщая паника. Стекло из окон первого участка сыплется на потрескавшийся от жары асфальт. На юге у банковского квартала вспыхивает черный внедорожник, оставленный там картелем, а следом раздаются автоматные очереди. Пули прошивают витрины магазинов, в воздухе пахнет бензином и горячим металлом, и люди, которые проходили уже не через одну войну картелей, сотрясающую этот город, моментально освобождают улицы.

Вторую машину картель подрывает прямо у полицейского участка, в котором в данный момент и находится Джи Хименес. Взрывная волна выбивает двери, огонь поднимается на три этажа ввысь. Полицейские разбегаются по автомобилям, отовсюду слышны рации, передающие о все новых нападениях, и вместе с закатом в Картахену приходит очередная война. Только это впервые, когда крупнейший наркокартель региона объявляет вендетту своему городу не из-за конфискованного товара или срыва операции, а из-за полицейского. Полицейского, который стал личной одержимостью бога и дьявола Доминион.

— Началось, — смотрит из кабинета капитана на отстреливающихся от подъехавших на внедорожниках людей сидящий на полу Слоан. — Вот вам и доказательство того, что Джи Хименес его источник.

Рамос, который раздает указания, расположившись под своим столом, на это ничего не отвечает.

Джи, несмотря на помятые бока, выбегает из медпункта, кричит секретарше капитана, чтобы не смела вставать с пола, и, выхватив пистолет жмущегося к стене новичка, который еще пару дней назад с презрением смотрел на него, двигается к выходу. Снаружи слышны выстрелы, вовсю воют сирены, а под ногами хрустит стекло. Полицейские орут друг другу приказы, кто-то тащит раненого, кто-то, парализованный от страха, не может двинуться с места. Перед глазами Джи все плывет из-за дыма, красных вспышек сигнализации и искр от попаданий по металлическим дверям, но он не останавливается. Пусть его вторая семья и отказалась от него, приговорила к смерти, Джи поклялся защищать их своей жизнью, и он свою клятву выполнит. Так бы поступил его отец.

Джи, прячась за автомобилями, быстро оценивает ситуацию и насчитывает четыре бронированных внедорожника перед участком, из которых и поливают дождем из свинца. Он только занимает позицию, освобождает магазин и, ища глазами новое оружие, замечает прислонившегося к колесу изрешеченной патрульной машины Руи.

— Нет, только не это, — бросается сразу к другу Джи и, оказавшись рядом, видит, что тот зажимает ладонью плечо. Кровь сочится сквозь пальцы, а другой рукой Руи все равно отчаянно отстреливается.

— Руи! — крик Джи едва пробивается сквозь стоящий вокруг грохот. — Я здесь, все будет хорошо, — давит он на рану и выдыхает, поняв, что пуля прошла навылет.

— Это ты, да? — морщится от боли Руи и с обидой смотрит на друга. — Ты их позвал?

— Заткнись, дай мне оружие! — отбирает у него пистолет Джи и сам отстреливается.

— Ответь мне! — рычит Руи.

— То, что ты задаешь такой вопрос, дает мне право не отвечать, Руи, потому что друг такой хуйни не сказал бы, — раздраженно бросает через плечо Джи и пытается попасть в бензобак внедорожника. Ему это удается, машина взлетает на воздух, а он, воспользовавшись короткой паузой, хватает друга под плечо и пытается потащить внутрь. План проваливается, потому что прямо у входа взрывается граната, и Джи, упав рядом с Руи, заходится кашлем. Дым заволакивает все вокруг, земля под ногами содрогается, будто сам город рушится. Джи прижимает Руи к себе, обещает, что вытащит его, и, заметив тень рядом с собой, поднимает пистолет, но выстрелить не успевает, потому что его бьют прикладом прямо по голове.

Джи кажется, что он лежит в лодке посередине океана, его укачивают волны, а в лицо бьет ветер. Он с трудом разлепляет веки и глухо стонет из-за боли в затылке. Стоит глазам привыкнуть к темноте, Джи понимает, что сидит в двигающемся автомобиле с открытыми окнами, и даже знает, кто именно расположился рядом с ним. Он моментально подается вперед, вытаскивает из-за пояса шофера пистолет и приставляет его под подбородок Лино.

— Диос мио, ты не можешь убить отца своих будущих детей! — с усмешкой говорит Венсан и бросает ледяной взгляд на поднявших оружие своих людей.

— Что ты наделал! — нарочно больно давит дулом на его подбородок Джи, у которого снова темнеет перед глазами, но надо продержаться. Нельзя падать в бездну, если он не утащит туда с собой главное зло. — Ты что устроил? — рычит парень. — Мой друг, он ранен, я бросил его там из-за тебя. И ранен он из-за тебя!

— Ты что, медик? — чешет подбородок о пистолет Лино. — И вообще, Хомячок, нахуя тебе тот, кому на тебя насрать. Им всем на тебя насрать, что они и доказали. Это жизнь, и тут все четко. А теперь опусти пистолет, будь умничкой, а то Чапо нервничает, что ты его любимому боссу угрожаешь. Он сейчас сделает глупость, и, клянусь девой Марией, если не засунешь пушку в задницу, я вышибу тебе мозги! — орет он на резко отвернувшегося к лобовому стеклу Чапо.

— Меня тошнит, — рука Джи с пистолетом слабеет, Лино молниеносно забирает оружие, а парня выворачивает прямо под его ноги.

— У тебя может быть сотрясение, — ломает его слабое сопротивление Лино и, зарывшись пальцами в волосы, убирает их с его лица.

— Клянусь, я легонько его ударил, — оправдывается Чапо.

— Убью тебя...

— Это не он, — утирает рукавом губы Джи и приваливается к двери.

— Их убью. А ты спи, закрой глаза, представь, что ты на острове с кокосами и ветер играет с твоими волосами.

На это Джи ничего не говорит. Голова разрывается от боли, он слышит биение своего сердца в ушах и смотрит на фонари снаружи, которые тянутся в одну сплошную линию света. Мир перед Джи будто мигает. Веки тяжелеют, он их опускает и тут же вырывает себя из забытия обратно, вцепляется пальцами в сиденье, будто от этого зависит его жизнь. Ему нельзя отключаться, нужно собраться, дать отпор, узнать, как там Руи, успокоить маму, но линия света снова мигает. Свет — тьма, свет — тьма. Свет. Тьма. Она бережно окутывает его, уговаривает больше не бороться, и город за окном, свет, боль — все исчезает.

— Оставишь меня на Бокагранде, а его ко мне отвезете, — приказывает Чапо Венсан и, свернув свою куртку, подкладывает под голову Джи. — Сразу медика, пусть осмотрят. Только глаз с него не спускайте, этот хомяк бешеный и сам себя угробит. И свяжись с его матерью, успокой женщину, скажи, он скоро сам к ней приедет, а то новостей насмотрится, решит, что сына потеряла. И, блять, выстави у нее перед домом наших, вплоть до почтальона, в случае чего пусть сразу вывозят. Потом решу, что дальше делать.

— Сделаю.

***

Оперативный центр МВД гудит, на стенах мерцают экраны с прямой трансляцией того, что происходит на улицах. Журналисты вещают о том, что атаки удалось остановить, докладывают о пострадавших, а политики обсуждают введение чрезвычайного положения и разрабатывают план стабилизации, чтобы вернуть порядок и не допустить паники в городе.

Наварро стоит у стола, полностью игнорирует хаос перед собой и, поднеся к губам бумажный стаканчик с кофе, передумывает его пить.

— Согласен, он отвратительный, — кивает на стаканчик остановившийся рядом генерал.

— Мы ведь не кофе распивать собрались, — бесцветно отвечает ему Наварро, заставляя генерала пожалеть о сказанном, ведь перед ним человек, который всегда ставит страну и людей выше себя. — Главное сейчас — это безопасность гражданских. Мобилизуйте дополнительные силы, народ должен знать, что государство держит ситуацию под контролем. А мне нужно поговорить с Боготой.

Генерал кивает и отходит, а Наварро, обернувшись к окну, смотрит на горящий за стеклом город. Дым поднимается над крышами, как черные знамена войны, а уши закладывает от непрекращающегося воя сирен.

— Сукин сын, — думает Наварро, глядя на воющий город, и нехотя признается себе, что понимает его мотив. Лино спалил Картахену ради того, кто ему дорог, и даже проигнорировал наставления Наварро. Наварро очень зол на него, но в то же время злость эта неискренняя, ведь он сам пошел на немыслимое, чтобы не потерять одного конкретного человека. Спалил бы Наварро Картахену ради Феликса? Нет. Он спалил бы Колумбию ради него.

***

Наварро, который уже вернулся в свой офис, не смыкал глаз последние сутки, но не чувствует усталости. Когда он только начинал свой путь на вершину, порой не ложился почти двое суток, потому что горел целью, пытался успеть все и сразу. После атаки картеля на полицейские участки он словно вернулся в то прошлое, когда работа занимала не шестнадцать часов в сутки, а все двадцать четыре.

Дверь за его спиной тихо открывается, и Наварро, кивнув гостю, проходит за свой стол. Венсан опускается в кресло напротив него, перекидывает ногу через ногу и тянется к наполненному для него стакану виски. В этих стенах он без оружия и свиты, но все равно в каждом его движении есть невидимая, но хорошо ощутимая угроза. Сенатор и наркобарон. Когда-то просто двое мальчишек, взявших свою судьбу за глотку и заставивших ее подчиниться. Они начинали вместе, плечом к плечу, строили свое влияние, поднимались из грязи и пока ни разу обратно в нее не падали. Сейчас их разделяют титулы и методы, но связывает слишком многое, чтобы это было возможно забыть. И дело не только в прошлом, в котором было все — ненависть, страсть, злость, вражда. Дело в уважении. Все, что они когда-то пережили, переросло в нечто, что сегодня не назвать и дружбой, потому что их связь куда ближе и куда темнее. Они как повязанные на век два воина, которые знают цену друг другу и то, что без этого союза они давно были бы мертвы. Поэтому между ними нет и намека на чистую наивную дружбу, а только осознание, что каждый держит в руках часть судьбы другого.

— Молчать будем? — устав от тишины, спрашивает Венсан.

— Я все контролирую, Венсан. Все, — откидывается назад Наварро и пристально смотрит на собеседника. — Каждый следующий шаг своих врагов, мысли, которые пока их не озарили, мне удается поймать в пути. Ты — ошибка системы, баг, я никак не могу найти нужную кнопку, понять, что творится в твоей голове, и успевать предотвращать тот хаос, который ты творишь по щелчку пальцев.

— Он всегда был тебе на руку, чего жаловаться, — хмыкает Лино.

— То были другие времена, а теперь мы с тобой мишени, — спокойно продолжает Наварро. — На нас открыта охота, и что сделал ты? Ты объявил всему миру, что ты Венсан Лино. Ты сделал это, несмотря на то, что я уже вмешался, выслал тебе адвоката. Так сложно было попросить и в третий раз? Я бы их с землей сравнял, но не автоматами и гранатами.

— Нахуя мне просить, если у меня самого яйца стальные, — кривит рот Венсан. — Я забрал свое, и, пусть было много шума, ты не пострадаешь. Да и быть анонимом тоже скучно, может, я хочу, чтобы у меня автографы брали. Про Эскобара фильм же сняли, я тоже такой хочу.

— Мало нам было войны с органами, так теперь, благодаря тебе, начнется война картелей, потому что все знают твое слабое место, и ты посмел бить и по их объектам. И все из-за одного полицейского, — холодно говорит Наварро.

— Он того стоит, — смачивает горло Венсан. — И не выноси мне мозг. Будто ты сам никогда не взрывался.

— Но я учился на ошибках, — смеривает его ледяным взглядом мужчина. — Ты не учишься. Ты из раза в раз лезешь в самое пекло, не важно из-за своего брата или полицейского.

— Ты снес здание отеля, чтобы вырвать меня из лап картеля, кому ты заливаешь про учебу на ошибках? — выгибает бровь Лино.

— Снес, но потом стал решать вопросы без оружия и лишнего внимания, — отрезает Наварро.

— А я так не могу, уж прости, что я не стал тобой, — раздраженно говорит Венсан. — Это ты всегда мечтал управлять всеми и стать тем, кто читает их мысли. Я мечтал поджигать и смотреть, как мои враги поджариваются в огне. Такого меня ты и ценил. Как и я ценю тебя таким, какой ты есть. Так что кончай воспитывать меня после тридцати и или помоги убраться, или отойди в сторону.

— Не было такого, — задумывается Наварро. — Я вообще никогда не мечтал, я всегда ставил цели.

— Было! Это было после первого нашего крупного дела, мы лежали в постели, и я сказал, что, когда разбогатею, у меня будет куча шлюх, тачки и особняки, а ты сказал, что хочешь уметь управлять другими.

— Припоминаю, — усмехается Наварро, — но я тогда еще сказал, что люблю комфорт, а платить за секс мне не надо.

— Да ты хорош, — кивает Венсан.

— Разве нет? — щурится Наварро.

— Хорош, — смеется Венсан, на миг вернувшись в прошлое, где ему снова двадцать. — Гильермо, а ты помнишь, что я тогда сказал тебе, давай не доживем до тридцати, а ты сказал, что все у нас будет и не нужно думать о смерти. Ты ведь был прав.

— Говорю же, я всегда прав, но ты все равно делаешь все по-своему, — качает головой Гильермо.

— Обещаю, я все улажу, я ведь не действовал вслепую, — подается вперед Венсан. — Я не хочу, чтобы нас повязали, более того, я планирую дожить до свадьбы Бинни, увидеть племяшек.

— А сам? Ты хоть раз ставил целью выжить, спастись ради себя или семьи, которая у тебя могла бы быть? — пристально смотрит на него Наварро.

— Да ну, моим папку хоронить, нахуя надо, — фыркает Лино.

— У них будет дядя Гильермо, я позабочусь, — улыбается Наварро. — Но все же в следующий раз, бросаясь на амбразуру, думай и о себе.

— А ты? Ты так и не передумал насчет детей? Ты же сенатор, тебе полагается.

— Не передумал, — усмехается Наварро. — Этому миру не нужен второй я. Я давно нашел свой смысл, и он так и останется всей моей семьей. Мое продолжение мне не интересно.

— Вот мы и пришли к тому, что я говорил в начале, — поднимается на ноги Лино. — Много лет назад ты сказал мне, что не понимаешь, почему я так забочусь о Бинни, но в то же время тоже хочешь иметь кого-то родного, того, о ком заботился бы и кто бы взамен заботился о тебе.

— Я этого не говорил.

— Опять двадцать пять, — закатывает глаза Венсан. — Ладно, ты говорил о ведьме.

— Так ее называть могу только я, — отрезает Наварро.

— Прости, ты говорил о матери, которой было на тебя плевать настолько, что она готова была тебя продать за дозу и даже пыталась это сделать, — исправляется Венсан. — Тогда ты сказал, что не умеешь чувствовать, не знаешь, каково это любить кого-то, заботиться, потому что сам такого не испытывал. Ты был один против всего мира. Но потом ты нашел, кем заполнить эту пустоту. У меня тоже есть этот смысл и его чуть не убили, поэтому без нравоучений, пожалуйста, лучше помоги следы убрать.

Венсан покидает кабинет, а Наварро, взяв из ящичка гильотину, обрезает кончик сигары. Потом он тянется к телефону и, нажав на кнопку, просит соединить его с заместителем министра внутренних дел.

***

Четыре года назад, городская библиотека Картахены

— Беги от двери ведьмы Мэри, детишек нет у этой Мэри, лишь куклы — страшные, как звери... Какого черта, смотри куда прешь! — отшатнувшись, ловит чуть кубарем не слетевшего со ступенек вниз парня Венсан и, увидев его лицо, широко улыбается. — О, привет, Одуванчик.

— Простите, — резко выдернув свою руку, зло смотрит на него Феликс.

— Под ноги говорю, смотри, уебешься еще, куча голов поляжет.

— Псих, — фыркает Феликс и, смерив мужчину презрительным взглядом, идет к дороге. «Красивый псих», — думает про себя парень, двигаясь к остановке, и, разинув рот, смотрит на появившийся из-за поворота кортеж из внедорожников, между которыми плавно двигается бентли.

— Шишка, которая возомнила себя мафией, — бурчит под нос Феликс и машет подъезжающему автобусу.

Венсан заходит в библиотеку и сразу идет в самый конец, где, устроившись в тени книжных шкафов, листает книгу Гильермо.

— Я-то думал, в ангаре тебя перехвачу, ты всего как час прилетел, а уже, как прилежный студент, учишься, — падает на стул напротив друга Венсан, и тот сразу делает ему замечание не шуметь.

— Я позвал тебя сюда, потому что никто не будет искать наркобарона здесь, а будущий сенатор, проводящий время в городской библиотеке, которую кстати будет реставрировать из собственных средств — отрада для этого народа, — захлопывает книгу Наварро, и Венсан замечает написанное на обложке «Преступление и наказание».

— То есть, поэтому ты тут торчишь, а не потому, что Одуванчик здесь знаниями обогащается? — выгибает бровь Венсан и кивает вышедшему из тени Кристоферу.

— Он не любит читать, а пришел сюда, потому что в школе задали доклад и ему нужна старая хроника. Но я это исправлю, — усмехается Наварро. — Теперь переходи к делу.

— Держи, — Венсан достает из кармана флэшку и протягивает ее мужчине. — Тут все, что мои достали на судью Бенитеса, и уже могу сказать, что ты его размажешь.

— Хорошо, — Наварро передает флэшку Кристоферу. — Теперь можешь идти, но выходи не оттуда, откуда зашел.

— Когда ты уже с ним познакомишься? — поднявшись с места, спрашивает его Венсан.

Наварро на это только смеривает его холодным взглядом, а Лино, закатив глаза, идет к выходу.

Спустя десять минут Наварро, сопровождаемый своим личным помощником и телохранителем, идет к Бентли и опускается на заднее сиденье. Кристофер садится рядом с шофером и, по рации приказав своим выдвигаться, протягивает Наварро планшет.

— Тут фотографии последних дней, когда ты был в Боливии.

Наварро берет планшет в руки и по одной просматривает фотографии. На некоторых он подолгу останавливается, рассматривает каждую деталь, а его обычно холодное, невозмутимое лицо смягчается. Даже взгляд мужчины теплеет, а губы трогает легкая улыбка.

— Есть успехи с учебой? — не отрываясь от планшета, спрашивает Наварро.

— Вроде по-прежнему хочет стать психотерапевтом, но, судя по его отношению к учебе, это все так же на словах, — докладывает Кристофер.

— Так даже лучше, потому что профессия, которую он выбрал — слишком тяжелая, — задумывается Наварро. — В любом случае, пусть пробует, а если не получится, я знаю, куда его устроить. Что с языками?

— Пока горит и ходит на итальянский, но вот уроки этикета планирует бросить.

— Это кто? Я его не видел, — поворачивает планшет к Кристоферу Гильермо и указывает пальцем на парня, сидящего в кафе напротив Феликса.

— Новый друг, первое свидание.

— Не опасен? Ты его пробил? — хмурится Наварро.

— Проверял, чисто все.

— Хорошо, пусть мой мальчик развлекается, — листает дальше фотографии Наварро. — А это он где? Тут время 01:05, — снова поворачивает планшет, показывает фото, на котором Феликс стоит перед каким-то домом, двор которого усеян красными пластиковыми стаканчиками, в окружении еще двух парней.

— На вечеринку сбегал, — мнется Кристофер, надеясь, что Наварро увидит не все на этой фотографии, но, как и всегда, его надежда не оправдывается.

— Это ведь не сигарета у него между пальцев, — потемневшим взглядом смотрит на Кристофера мужчина.

— Мы все делаем, чтобы ему никто траву не продавал, но за детьми в школе уследить сложно, а косяк он там и добыл, — мямлит Кристофер.

— Зачем я трачу столько ресурсов на того пацана, если он не может найти тебе продавцов в школе и убрать эту мерзость от Феликса? — в голосе Наварро скользит раздражение.

— Ян этим занимается, как выяснит, кто источник, доложит, и я решу вопрос, — оправдывается Кристофер.

— Это же его бывший? — приблизив фото, разглядывает парня рядом с Феликсом Наварро.

— Да, хочет возобновить отношения.

— Не надо, — мрачнеет Наварро. — Не дай ему к нему подойти. Он дурно на него влияет, более того, он уже однажды заставил его страдать, а значит, снова это повторит.

— Ты прям как отец, — усмехается Кристофер, но сразу же об этом жалеет.

— Я все, что у него есть, и если забота о нем делает меня и его отцом, так тому и быть. Это мой мальчик, Кристофер, моя единственная семья, поэтому ты головой отвечаешь за его благополучие. Не забывай об этом.

Наварро блокирует экран планшета, возвращает его Кристоферу, а сам поворачивается к окну и смотрит на мелькающий за ним город. Улицы Картахены ему неинтересны, он их и не видит, все мысли Наварро сейчас о Феликсе. Он думает о том, как построить вокруг него стены из света, чтобы даже тень мрака не прорвалась внутрь. Как научить Феликса не ломать себя изнутри. Все, что имеет смысл для Наварро — это его смех, его покой, его безопасность. Наварро может заставить этот мир быть добрым к Феликсу, но с самим мальчиком ему не справиться. Феликс слишком молод, упрям и увлечен этой шумной, беспорядочной жизнью. Может, в книгах он найдет то, что ищет в дыме яда, который скуривает, и в шуме вокруг. Книги могут подарить ему желание понять себя, полюбить тишину и откроют в нем любопытство к познанию мира.

— Передай ее Пабло, — Наварро протягивает Кристоферу до этого лежащую на сиденье рядом книгу. — Хочу, чтобы Феликс ее прочитал. Пусть этот ублюдок найдет способ, как это устроить.

***

Феликс возвращается домой с учебы к десяти и, завидев автомобиль отца на лужайке, долго собирается с духом, чтобы войти. Он вроде собирался приехать к восьми, надеясь войти домой раньше Пабло, но по пути они с Яном встретили знакомых из другой школы и в итоге заболтались. Поняв, что лучше войти, пока отец не начал звонить, Феликс толкает дверь и, пробурчав «добрый вечер», быстрыми шагами двигается к своей комнате.

— А ну-ка подойди.

Феликс замирает на месте, услышав голос сидящего на диване папы, а потом, сделав глубокий вдох, идет к нему.

— Ты время видел? Что в это время делает на улицах подросток? — нахмурившись, смотрит на сына Пабло.

— Пап, клянусь, я вышел от Пипо в восемь, но по дороге пацанов встретил, заболтался, — взбирается на диван парень и прислоняется плечом ко все еще недовольному мужчине.

— Эта моська тебя от домашнего ареста не спасет, — строго говорит мужчина, но при этом ерошит его светлые волосы.

— Ну, пап, я ничего плохого не делал, мы в парке проторчали, — ноет Феликс, все больше обнимая мужчину. — Ты же знаешь, как я не люблю тебя расстраивать.

— Но расстраиваешь, Ликси, — все же оттаивает мужчина. — Мы живем не в самом безопасном городе страны, и я переживаю, мало ли на кого ты нарвешься в темноте.

Феликс знает, что папа правда переживает, и из-за этого ему одновременно стыдно и тепло. Пабло часто ворчит за его поздние приходы домой, но Феликс давно понял, что за этим ворчанием скрывается его любовь и забота. Феликс хотел бы быть послушным сыном, не расстраивать отца, но он слишком сильно любит вечеринки и бесцельные прогулки с друзьями.

— Завтра буду дома в семь, обещаю, — улыбается Феликс, подскочив на ноги, и видит, как отец качает головой, но уже улыбается в ответ.

Парень собирается к себе, но, заметив на камине книгу, подходит к нему и берет ее в руки.

— Откуда книжка? Ты же не читаешь, — поворачивается к отцу Феликс.

— Да купил, — отмахивается Пабло, просматривая новости на телефоне.

— Она потрепанная, пап, тебе старье подсунули, — вертит в руке книгу Феликс.

— Отвлекся на новости, — поднимает на него глаза мужчина. — Я ее на работе взял, мои обсуждали, не хочу отставать от своих работников.

— Русский писатель, я про него в школе слышал, — прочитав название книги, говорит Феликс.

— Вот раз так папу любишь, то помоги мне, — загорается Пабло. — Прочитай и мне расскажешь, про что она. Сам я вряд ли успею, времени нет, а после работы уже и сил.

— Не обещаю, я не очень люблю читать, когда можно найти фильм и посмотреть, — морщит нос Феликс. — Сейчас по всем книгам фильмы сняли.

— Ну не читай, твое дело, — расстроенно говорит Пабло. — Буду в перерывах на работе читать.

— Ладно, не дуйся, — смеется Феликс. — Ради любимого папочки, который не посадил меня под домашний арест, могу и прочитать, и пересказать.

Парень, забрав книгу, уходит к себе, а Пабло возвращается к новостям. После душа Феликс валится на кровать и тянется за телефоном, чтобы посидеть в социальных сетях, но взгляд цепляется за лежащую на тумбе книгу. Он берет ее в руки, открывает и сразу же на первой странице видит выведенное от руки черной гелевой ручкой «Одуванчик».

— Как мило, — усмехается про себя Феликс и, подложив за спину вторую подушку, включает светильник над кроватью и удобнее устраивается. — Если первые пять станиц не зайдут, найду краткое содержание.

«В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С—м переулке, на улицу и медленно, как бы в нерешимости, отправился к К—ну мосту».