Vendido

Следующая глава уже есть на бусти: https://boosty.to/liyamovadin/posts/b502d3ca-24c6-4cb0-b871-de2c1a078640?share=post_link

— Чапо заявился, Лино арестовали.

Гильермо, который сидит на пустой террасе ресторана, опускает чашку с недопитым кофе на блюдечко и выдерживает так сильно ненавидимую Кристофером паузу. Молчание Наварро всегда означает две вещи: или у него нет мгновенного ответа и он задумывается, что само по себе уже плохо — ведь у Гильермо всегда должны быть ответы на все. Или он настолько зол из-за услышанного, что подавляет первичный порыв агрессии и позволяет собеседнику отделаться малой кровью. Судя по его потемневшему взгляду, речь идет именно о втором.

— Чапо разве не знает, что он не может объявляться на моей территории? — пропускает мимо ушей слова про арест Наварро.

— Он позвал меня на нейтральную, протокол был соблюден, — осторожно говорит Кристофер.

— Мне нужно поговорить с Венсаном.

— Он в участке, не может связаться напрямую, чтобы не вывести на тебя...

— Думаешь, я этого не знаю? — выгибает бровь Наварро, смерив мужчину презрительным взглядом. Кристофер никогда не сталкивался с особым проявлением чувств со стороны Наварро, но замечает, что в последнее время тот стал с ним холоднее обычного.

— Делай свою работу — подними наших в органах, организуй мне телефонный разговор с Лино без прослушки и всего остального, — продолжает мужчина.

— Хорошо, — кивает Кристофер.

— Сейчас.

Спустя двадцать минут Наварро тянется за новой чашкой кофе, а Кристофер, передав ему трубку, отходит в сторону.

Тринадцать лет назад, Картахена

В пропахшем сыростью гараже стоит полумрак. Свисающая с потолка и покрытая слоем пыли лампочка покачивается из-за врывающегося внутрь ветра и отбрасывает длинные, неровные тени на бетонный пол. У стены стоят несколько коробок, самая верхняя из которых открыта и обнажает взору присутствующих пакеты с белым порошком. Но среди всего этого хаоса особо выделяются собранные самим Наварро полки. Несмотря на то, что у него дома уже есть небольшая библиотека, Гильермо, который большую часть времени проводит на переговорах в гараже, держит важные для него книги и файлы и здесь. На нижней полке стопками лежат толстые тома Конституции Колумбии с закладками, Уголовный и Уголовно-процессуальный кодексы. Венсан пару раз брал их в руки и знает, что каждый из них пестрит заметками от руки Гильермо. Рядом с ними лежат несколько учебников по юриспруденции и финансовому праву, журналы и вырезки из ведущих газет Колумбии. Также Наварро постоянно изучает распечатанные судебные приговоры, собранные им из библиотек и архивов. На самой верхней полке лежат потрепанные книги по психологии, среди которых «48 законов власти» Роберта Грина, военный трактат «Искусство войны» Сунь-цзы, несколько папок с копиями документов о крупных делах против политиков и бизнесменов, брошюры о банковских махинациях и статьи о том, как работают офшоры. Эти полки выбиваются из общей атмосферы помещения, но Венсан уже понимает, что он в гараже не просто мелкого наркоторговца, но будущего стратегa. Который, к слову, прямо сейчас сильно недоволен. Гильермо ходит из стороны в сторону, напевая считалку про ведьму Мэри, а Венсан так и сидит на капоте старого форда и поджигает уже третью сигарету.

— Перестань ее бормотать, — ворчит Венсан. — Я из-за тебя не могу от нее отделаться.

— Она меня успокаивает, а я очень зол, — поворачивается к нему Наварро. — Это был не первый раз, Венсан. В прошлый раз твой брат посадил нам на хвост полицию, мы разобрались, я закрыл глаза. Закрыл потому, что ты просил, а я поверил, что ты сможешь его удержать. Но теперь он сорвал сделку. Это не просто деньги — это репутация, которую мы строим сейчас, и как ее поставим — так и пойдет! Нас теперь будут считать клоунами.

Лино молчит, выпускает дым в воздух и смотрит на узоры, в которые он складывается.

— Твой брат все рушит, он слабое звено, — идет к нему Гильермо. — Я терпел его из-за тебя, но хватит. Пора от него избавляться. Или ты сам, или я.

— Ты не смеешь угрожать Бинни! — щетинится Венсан.

— Иначе мы с тобой никогда ничего не построим, — нависает над ним Наварро, внимательно смотрит в глаза. — Он уже взрослый парень, а ты все еще носишься с ним, как наседка. Мы сами отвечаем за последствия наших поступков, а этот избалованный пацан потерял все мозги в качалке. Мы с тобой не пытаемся просто заработать, Венсан, мы строим империю, нечто, что будет стоять так же, как стоит этот гребанный город. У него уже два провала, в третий раз я глаза закрывать не буду. Даже ради тебя, — четко выговаривает слова.

— Я обещаю, третьего раза не будет, — уже тише говорит Венсан. — Только не трогай Бинни. Дай мне шанс все исправить и в этот раз, и я больше никогда в жизни не попрошу у тебя ничего. Клянусь.

Наварро долго смотрит на него, несмотря на раздражение, с нежностью треплет его по щеке и покидает гараж, оставив внутри только тишину и запах табачного дыма.

Наварро прав — Бинни безответственный. Он всегда таким был, а Венсан только и делал, что потакал, чувствуя вину за то, каким у него было детство. В глубине души Венсан понимает, что он тоже был ребенком и прожил аналогичное детство, но все равно не может долго злиться на Бинни. Раньше все же было легче его контролировать, но сейчас с деньгами, которые они зарабатывают, Бинни окончательно слетел с катушек. Он прожигает жизнь, нарывается на конфликты, чуть что — тянется за оружием, и несмотря на то, что Венсан уже предлагал ему отойти от дел и жить в свое удовольствие, отказывается не работать. Правда, работает он из рук вон плохо, не ставит различий тому, кто именно перед ним, а Венсан не знает, сколько еще сможет удерживать от столкновения два своих мира. Наварро слов на ветер не бросает, он решает вопросы легко и быстро, и Венсан уверен, что из этой схватки победителем выйдет Гильермо. В любом случае, Бинни — его кровь и плоть, поэтому пора уже затянуть его ошейник и преподать урок. Научить его подчинению, и если понадобится — быть тем, кто его накажет, потому что для Наварро есть только один вид наказания — смерть.

***

Наши дни

— Я говорил, что больше никогда тебя ни о чем не попрошу, — доносится до Наварро из трубки голос Венсана. — Беру свои слова обратно. Я позвонил, чтобы просить, потому что эти двери без крови открыть можешь только ты.

— Может, сперва ты объяснишь мне, что ты делаешь в участке? — Наварро говорит спокойно, но Венсан слишком хорошо его знает, а значит, чувствует всю ту агрессию, которая прячется за этим спокойствием. «Не попадаться», — основное правило Наварро, и Венсан его нарушил.

— Неважно, проебался чуток, бывает, лучше потряси своих дружков и вытащи меня, а то я даже покурить в этой конуре не могу, задыхаюсь. Гильермо, скажи что-нибудь, не молчи, сейчас не время для твоей драматичной паузы! Телефон застукают, и клянусь, я нахуй тут все разнесу...

— Заткнись, я думаю, — перебивает его Наварро. — Что предъявляют?

— Да хуй знает, одно сплошное бла-бла-бла. Я своим бы позвонил, но тут речь обо мне лично, нужен твой мозг, чтобы все сделали как надо.

— Ты даже не знаешь, за что тебя взяли? — сжимает зубы Наварро.

— Короче, я вешаю трубку. Я хотел сделать все культурно, чтобы ты потом мне мозг не выносил тем, что трупов тьма, вам, бедным политикам, улицы после меня убирать, народ успокаивать. Но, видимо, напрасно я хотел быть...

— Это Слоан? — снова перебивает его Наварро, и Венсан подтверждает. — Хорошо, я подключу своих, тебя отпустят.

— Я должен тебе, Гильермо, — виновато говорит Венсан.

— И я заберу долг. Прямо сейчас.

— Чего ты хочешь? — напрягается мужчина.

— Слоан — пешка своих руководителей, но он акула, он не хочет нашего ареста, он хочет нашей смерти, — размеренно рассказывает Наварро. — Я подергал за ниточки, думал о том, как от него избавиться, но пока мне все не нравится.

— Я уже решил, что оставлю его голову у здания DEA, он покусился на меня...

— Забудь! — отрезает Наварро. — Ты и твои псы ни на шаг к нему не подойдете. Тронешь его — дашь зеленый свет нашему соседу, и вся их армия завтра будет здесь. Ты прекрасно знаешь, что им нужен только повод, чтобы вмешаться в дела страны. А еще это докажет, что все, что Слоан делает — правильно, и бьет он в нужную цель. Понимаешь?

— Блять.

— Так вот, вернемся к нашей смерти, — усмехается Наварро. — Рано или поздно произойдет захват, и СМИ покажут операцию, как «героическая победа», где наркобарон, то есть ты, и его союзник, то есть я — якобы оказали вооруженное сопротивление, и их «пришлось ликвидировать». Никто не будет нас арестовывать, и уж точно мы не доживем до суда, потому что живые мы — угроза. Со мной связаны все политики этой страны, не говорю уже о соседних и той, которая сейчас на нас охотится. Ты знаешь кухню изнутри не хуже меня, а значит, мы можем потопить с собой и других — чиновников, военных, политиков, всех, кто имел с нами дела. Поэтому им гораздо безопаснее убрать нас. Мы сами действуем по этой схеме. Но главное даже не это, а как и всегда, старый как мир червонец. Вся наша недвижимость, компании, счета перейдут в «законное распоряжение государства», но на практике ими распоряжаются не органы юстиции, а именно те силы, что организовали ликвидацию. Часть уйдет в фонды, часть «растворится» на теневых аукционах, офшорах, перепишется на подставных лиц. Они не только уберут нас, они заберут в свои карманы все, что у нас есть, Венсан. А наше имущество настолько колоссально, что за это они свои семьи вырежут. Наш сосед это проворачивал уже в Мексике, но с нами не прокатит. Наша смерть даст им максимум доступы к маршрутам, не более. Никто не получит и гроша из того, что мы с тобой строили годами. Это первое, о чем ты должен срочно позаботиться.

— Но смерть все равно будет, — цокает языком Венсан.

— Должна быть по сценарию и моим вычислениям, а я никогда не ошибаюсь, но я умею предотвращать, — усмехается в трубку Наварро.

— И в чем конкретно твоя просьба?

— Если все же я не смогу ее предотвратить, а такую вероятность я исключать не буду, и я уйду первым, я хочу, чтобы...

— Я позабочусь о нем, — перебивает его Венсан. — Он будет под моей личной охраной и ни в чем не будет нуждаться.

— Они захотят убрать его, Венсан, а я кроме тебя никому не доверяю.

— И я тебя никогда не подводил. Обещаю, я буду защищать его так же, как защитил бы Бинни и Хименеса, — твердо говорит Венсан.

— Тогда разговор окончен, — вешает трубку Наварро.

***

Джи сидит на кровати, ссутулившись, и, упираясь локтями в колени, смотрит в видимую только ему точку на стене. Город за окном уже спит, накрытый покрывалом ночи, а Джи о сне и не думает. Тишину вокруг нарушает гудение старого вентилятора, который гоняет горячий воздух по кругу, и только свет уличного фонаря, падающий внутрь, освещает царствующую в обители одинокой души тьму. Одинокой она стала в тот самый момент, как Венсана увели. Джи не поехал и не позвонил в участок, хоть и рвался туда всем своим естеством, а теперь тонет в этой вязкой тишине, из которой слышит только повторяющееся эхом «предатель». Он хотел сорваться в участок, несмотря на запрет, хотел узнать, где держат Венсана, что с ним делают, но страх оказался сильнее любопытства, потому что Джи понимает, если он увидит его за решеткой, то не выдержит. Он закрывает глаза, вспоминает вчерашний вечер, их поцелуй, так сильно желаемую близость, и насильно возвращает себя в реальность. Джи ведь сам все решил и реализовал, сам набрал текст, который стал началом конца Венсана Лино, а потом сидел на диване и изучал царапины на полу, усиленно делая вид, что все это его не касается. Он пожал плоды своих действий и даже секундного облегчения не получил. Отныне все, что осталось Джи — это липкая тьма вокруг и воспоминание о взгляде человека, который позволил увести себя без борьбы и смотрел только на него.

Звук открывшейся входной двери, замок на которой сломали полицейские, внезапно разрывает тишину, заставив парня подобраться. Следом он слышит шаги и, не оборачиваясь, уже знает, кто именно стоит за его спиной. Джи мог бы потянуться за битой в углу, попробовать защитить себя, но не видит в этом смысла, ведь его противник не просто преступник, а сам Венсан Лино, который не пробыл в участке даже пару часов. Сердце колотится в горле парня, но он не двигается, так и сверлит взглядом стену и думает о том, кого совсем не ожидал так скоро увидеть. Интересно, это будет пуля в спину или нож у горла? Хотя, зная Венсана и его отношение к предателям — это, скорее всего, будет пуля в лоб. Джи морщится, вспомнив обезображенное лицо Антонио в том мотеле, и надеется, что его похоронят в закрытом гробу, не дадут матери увидеть то, что осталось от ее сына.

Кровать прогибается под тяжестью другого тела, и теперь уже Джи чувствует пальцы, пробегающие по его позвоночнику. Значит, голыми руками.

— Я так сильно хочу на тебя злиться, — утыкается носом в его плечо со спины Венсан. — Хочу, но не могу. Что ты сделал со мной, офицер Хомячок?

Джи делает глубокий вдох, пальцы, сжавшие колени, наконец-то расслабляются. Все время Джи повторяет себе, что готов умереть на службе, более того, вступая на этот путь, он лично подписывал не просто документы на работу, а скрытое под ними соглашение о том, что исход может быть смертельным. В то же время реальность такова, что он очень сильно боится смерти. Казалось бы, Джи давно потерял вкус к жизни, не ждет от нее ни тепла, ни заботы, ни уж точно сбывшихся надежд, но, несмотря на все это, от мысли, что одно движение Венсана и ему останется вечная темнота, он до дрожи напуган. Все же Джи жалок, он так отчаянно цепляется за то, что делает больно с момента, как он с первыми лучами солнца открывает глаза. Так почему бы ему не закрыть их навеки? Мама бы на такие мысли перекрестилась и сразу же потащила его в церковь. Только то успокоение и смысл, которые дает ей Бог, Джи он не отсыпает. Джи не знает, в чем причина его нежелания умирать и что им движет — надежда или страх неизвестности, ведь что по ту сторону — неизвестно никому, и решает, что второе. Надежде в его истощенном сердце места нет.

— Ты вышел, — не оборачивается Джи. — Как ты мог выйти, если, как минимум, на тебя есть дело по подделке документов?

— Все, что они могли бы мне предъявить — это пустая формулировка, у них нет ничего, чтобы склеить дело, а у меня есть все, чтобы и дела не было, — водит носом по его затылку Венсан. — Задержание незаконно, обвинение беспочвенно, доказательств нет.

— Но есть твои данные, есть настоящий владелец магазина...

— Ничего нет, — глубоко вдыхает его запах Венсан. — Ты все еще не понимаешь, Хомячок, что в этом мире можно купить все. Все, кроме твоей любви. Поэтому мне больно смотреть на твои старания, на борьбу с теми, кого тебе не победить. А еще больнее видеть, что они отстранили от службы единственного, кто реально хотел бороться против меня.

— Я не верю, что все безнадежно, что вы всегда побеждаете, — треснувшим голосом говорит Джи.

— Я могу вернуть тебя на службу одним звонком прямо сейчас — не это ли доказательство того, кто на самом деле тут сильнее? — в голосе Венсана слышна усмешка. — Только надо ли тебе это? Кем бы ты стал, если бы не полицейским? Ты можешь попробовать это сейчас.

— Никем, я уже говорил, я больше ничего не умею, — тихо говорит Джи, смотря на его тень на стене. — Я тебя подставил, Рауль, то есть, Венсан. Ты же ненавидишь предателей, а я тебя сдал. Почему ты ничего не сделаешь? Неужели твоя любовь ко мне сильнее твоей злости и ненависти к предателям?

— Она сильнее всего, — не задумываясь, отвечает Венсан, скрещивает руки на его животе, а в Джи выстроенная за последние часы между ними стена рушится. — Уйди из полиции, тогда твой долг не будет стоять между нами. Позволь мне быть с тобой, а я взамен отдам тебе всего себя и все, что у меня есть, — шепчет мужчина, продолжая ласкать его рукой, держаться за которую так и останется в списке лучшего, что произошло в жизни офицера. — Тем более ты работаешь в прогнившей системе, твой труд, как и труд других, ничтожен, пока можно купить вашу верхушку. Ради чего ты убиваешься? Ради чего погиб твой отец?

— И тогда я забуду, что ты чудовище? — разбитая улыбка трогает губы парня.

— Будет легче.

— Уйди со своего поста, сдайся закону, заплати за свои деяния. Будет легче.

— О, это вечное стремление к справедливости и концовкам, где добро побеждает зло, только мы с тобой не в фантастическом романе, — язвительно усмехается Венсан. — Сделаю я красивый жест, и что? Будешь носить мне передачи в тюрьму? Серьезно? Это та жизнь, которую мы с тобой заслуживаем?

— Ты и не пытаешься, — рвано выдыхает Джи.

— Я не могу уйти, даже если бы захотел, — раздраженно говорит Венсан. — Это не работа, где пишут заявление и уходят. Это власть, которую я сам создал и которая держится только на моем имени. Стоит мне исчезнуть, и начнется война за трон. Ты ведь помнишь войны картелей? Так вот, масштаб им уступать не будет, потому что речь об очень больших деньгах, а мы теряем человечность, когда слышим шуршание «зелени». И знаешь, кто первым захочет меня убрать? — смеется. — Свои же, те, кто клялся в верности. Для них мое существование будет напоминанием о том, что я все еще могу вернуться. И это только полдела. У Колумбии свои счеты со мной, а у Штатов свои. Я для них символ зла, которое нужно уничтожить. Думаешь, они дадут мне тихо выйти из игры и жить как обычный человек? Нет. Более того, если я попаду за решетку, я и там не протяну дольше часа. Но все это не важно, Джи, — вздыхает Лино. — Важно, что, если я уйду, не останешься в живых и ты. Ты сразу превратишься в наживку, в мишень, в жертву. Сейчас, все еще обладая властью, я могу защитить тебя от всего, кроме тебя самого, а тогда, мой мальчик, ты будешь наедине с этими зверями, и они тебя растерзают. Я могу уйти только ногами вперед. Этот вариант единственный, на который я и рассчитываю.

— То есть выхода нет? — наконец-то оборачивается к нему Джи, тонет в любимых глазах. — Этой войне не будет конца, и у меня никогда не будет тебя, — тычется носом в плечо, в горло, жаждет близости, потому что только сердце к сердцу, кожа к коже он эту проклятую жизнь и чувствует. Только из-за этого умирать и боится.

— Ты дрожишь, — нахмурившись, гладит его по позвоночнику Венсан. — Тут жара, а ты дрожишь, ты заболел?

Джи не отвечает, потому что дрожит он не от холода, а от напряжения, от собственного предательства, от ужаса, что мир рушится у него под ногами, а Венсан так легко говорит о смирении со своей смертью. Джи даже слышать об этом не хочет, тянется, словно тонущий, хватается за него, лишь бы не уйти на дно. Он двигается еще ближе, утыкается лбом в его ключицу, будто там, в этой точке соприкосновения, есть что-то, что способно удержать его от падения. Джи прав, там он чувствует биение сердца, которое так жестоко к другим и такое нежное с ним. Оно бьется в такт его собственному, словно говорит, что, несмотря ни на что, им есть ради чего жить, и смерти здесь не место. Венсан не отталкивает его, сидит неподвижно, позволяя Джи хаотично искать опору, и каждой клеткой чувствует его отчаяние. «Человеку нужны власть и деньги, чтобы не просить, а приказывать, не подчиняться, а управлять, не существовать, а жить», — говорил Наварро. «Человеку нужен человек», думает Венсан, которого прямо сейчас ломает от мысли, что его человеку так больно, и причина в нем самом.

Джи целует первым, ловит его губы и так и замирает, не закрывает глаза, будто бы пробует, заполняет все свое пространство только им. Венсан его не торопит, терпеливо ждет следующих действий, а сам смотрит в его глаза, в которых столько мольбы, что хочется застрелиться. Венсан бережно укладывает его на лопатки, обнимает изо всех сил, не боится, что делает больно, потому что Джи это нужно. Он все еще дрожит в его руках, но теперь от нетерпения, от желания согреться, и Венсан дает, как и всегда, надо будет — отдаст и душу. Он снимает его футболку осторожно, как будто разрешает ему передумать, но Джи сам тянется к нему, будто только этого и ждал. И вот снова, стоит всей одежде оказаться на полу, не оставляя между ними преград, в Джи желание жить просыпается. Кожа под его ладонями как броня, и только ему Венсан разрешил увидеть, что под этим годами уплотняемым щитом есть сердце, которое бьется громче всего рядом с ним. Они ласкают друг друга неторопливо, хаотично, не так, как обычно, когда цель лишь бы дорваться, а смакуя каждое мгновенье, растягивая удовольствие, с эхом которого они будут жить все следующие дни. Больше не нужно разговаривать, оправдываться, клясться в любви, которая не требует доказательств, потому что их прикосновения на этих смятых простынях говорят все за них. Человеку нужен человек, и Венсану нужен Джи как единственное напоминание о том, что любовь стоит того, чтобы жить. Но Венсану этого мало, хочется, чтобы Джи думал так же, чтобы знал, что он и есть смысл другого человека. Все между ними слишком отчаянно, неправильно и болезненно. Все между ними слишком нежно, бережно и до того самого конца, которого пока избегают оба. Джи растворяется в его руках, а Венсан в его доверии, которое он получил вопреки всему, что натворил. Пусть все вокруг и потонет во тьме, их любовь так и останется тем единственным светом, на который будут идти они оба.

Когда все стихает, Джи так и лежит прижатым к нему, выравнивает дыхание и, несмотря на то, как сильно хочет пить, не отпускает. Будто, если он уберет руки, реальность обрушится на него ледяной лавиной, и пусть это самообман, так долго продолжаться не будет, Джи сам выбирает жить в иллюзии. Там, за ее пределами, только ненависть к себе и стужа, тут, в его руках, тепло и вера в то, что любовь может победить все.

— Не говори больше про смерть, иначе я верну тебе твой медальон, — тихо говорит Джи, касаясь висящей на шее пули. Удивительно, что, узнав правду о Венсане, Джи ни разу и мысли не допустил, чтобы снять с себя подарок, который ему подарил Рауль.

— Не буду, а медальон так и останется твоим, потому что, пока он тебя защищает, я бессмертен, — целует его в нос Венсан.

— И не приходи сюда, они следят за квартирой.

— Знаю.

— Ты убил кого-то? — приподнявшись, смотрит на него парень.

— Нет, не пришлось, — обхватывает пальцами его подбородок мужчина. — Но, Джи, не примеряй мне образ хорошего человека, будет больно. Я убивал, и, учитывая, чем я занимаюсь, я снова убью. Ты должен в конце концов сделать выбор, решить, на какую сторону встанешь, только не говори про черное и белое, жизнь не настолько категорична.

— Я не хочу выбирать, — всхлипывает Джи и сразу же прячет лицо на его груди.

— Эй, ты чего? — обеспокоенно спрашивает Венсан, прекрасно видя, как дрожат его плечи. — Джи, прошу, не пугай меня так.

— Я не могу, — рвано глотая воздух, отстраняется Джи. — Я не могу дышать, у меня здесь все горит, горит и горит, — кладет руку на грудь и правда задыхается. — Мне нельзя с тобой быть, но я без тебя не могу.

— Прости меня, — тянет его на себя Венсан и крепко сжимает в объятиях, чтобы парень перестал бить себя по груди.

— Не помогает.

— Прости, что не могу отпустить, потому что я тоже без тебя не могу, — сжимает челюсть Венсан, которого разрывает из-за чужой, но в то же время родной боли.

***

Первая половина дня была достаточно легкой, чему Феликс рад, ведь можно покинуть рабочее место в обеденный перерыв, а не торчать на общей кухне, продолжая работать даже за едой. Феликс выходит из стеклянных дверей Обелиска и, на ходу думая, что бы ему взять на обед, быстрым шагом идет в направлении любимой кофейни. Краем глаза он замечает двинувшуюся за ним охрану, которая, привыкнув к его походам в кофейню, как и всегда, будет ждать его на тротуаре. Внутри кофейни пахнет обжаренными зернами и свежим хлебом. Феликс кивает уже хорошо знакомым ему работникам и сразу подходит к стойке, сделать заказ. Он просит себе матчу со льдом, сэндвич с тунцом и авокадо и оплачивает все через телефон. Уже через пять минут бариста с улыбкой протягивает ему матчу, розовую коробочку с сэндвичем и флэшку.

— Оставили для вас, — говорит он, заметив, как парень, нахмурившись, смотрит на флэшку.

— Кто оставил?

— Девушка, очень красивая, — подмигивает бариста. — Я подумал, это новый вид знакомства. Простите, я, наверное, не должен был, — уже бормочет, заметив недовольный вид гостя.

— Не должен был, потому что это пахнет сталкерством, — холодно говорит Феликс, но флэшку берет.

Если человек заморочился с тем, чтобы изучить его маршрут и привычки, то вполне возможно, что от него можно ожидать еще сюрпризов. Лучше Феликс посмотрит, что на флэшке, и, если там будут данные его воздыхательницы, он, в случае чего, сможет решить все через полицию. Желание обедать в кофейне после анонимной сталкерши пропадает, поэтому Феликс просит упаковать его заказ и возвращается обратно в офис. К сэндвичу он так и не притрагивается, но допивает матчу, слушая свою помощницу, а потом сразу же едет на встречу. Флэшка так и жжет бедро парня через карман, но возможности ее открыть у него не появляется до самого вечера. Перед тем, как поехать домой, Феликс, учитывая риски, которые может нести неизвестная флэшка, консультируется со своим айтишником. Тот советует ни в коем случае не вставлять ее в рабочую сеть и просит дать ее ему для проверки. Феликс, которого с момента, как он взял флэшку в руки, гложет дурное предчувствие, отказывает ему. В итоге парни решают, что он откроет ее на личном ноутбуке, предварительно отключив сеть, и Феликс, позвонив маме, просит передать шоферу его старый ноутбук. Приехав на ранчо, Феликс идет в душ и, освежившись, наспех ужинает. После он устраивается на кровати перед переданным ему ноутбуком, наконец-то вставляет в него флэшку и открывает. На флэшке одна папка с названием «ГН», и Феликс сразу щелкает по ней и открывает файл. В самом начале файла написан номер телефона и пометка «Прочитай, потом набери этот номер». Феликс скроллит вниз, пробегается глазами по файлу и замечает, что имя любимого мигает на протяжении всех страниц. Феликс, который явно такого не ожидал, сворачивает файл и решает, что не будет поддаваться на странные игры. Он уже понимает, что это не попытка с ним познакомиться, а компромат на того, кого он считает своим смыслом. Так он и сидит перед ноутбуком минут пять, но в итоге все же сдается своему любопытству и, подняв крышку, читает заголовок:

«Гильермо Наварро — сенатор или наркобарон?»

Феликс пролистывает страницу за страницей, облизывает пересохшие губы и вздрагивает на каждый шум из окна. Текст усеян именами и датами, данными о связях Наварро с картелем «Доминион». Также здесь имеются схемы трафика, упоминания исчезнувших людей, дела о коррупции в органах, и под каждым снова стоит его имя. Феликса трясет, когда он доходит до страницы о «ликвидации врагов» и доказательств того, что все убитые мешали именно Гильермо Наварро. Пусть Феликс и не особо смыслит в журналистике, он видит, что все в этой статье оформлено четко, профессионально, будто расследование готовилось месяцами.

В то же время Феликс во все это верить не хочет. Это не про Наварро. Это точно его враги, которые решили теперь давить на него через Феликса. Наварро сам много раз отмечал, как его хотят сместить, что ему не прощают его позицию по некоторым вопросам. Это чистой воды подстава, и Феликс обязательно отдаст эту флэшку любимому, и он разберется. Он доходит до конца текста, уже твердо решив, что не позволит сомнениям разрушить их отношения, тем более Гильермо уже обвинял его в этом, и видит то, что заставляет его сердце ухнуть.

Под статьей написано имя автора, и это та самая недавно убитая в собственном доме Анджела Гутьеррес.

«Смерть Анджелы — не грабеж. Это заказ Наварро, который очень не хотел, чтобы статья увидела свет. Я знаю, что ты сомневался до этого момента. Позвони, и я расскажу тебе правду, которая страшнее той, что ты сейчас прочитал».

Феликс захлопывает крышку ноутбука и пару минут так и сидит, уставившись в стену. Гутьеррес могла стать жертвой грязных игр врагов Наварро, поставивших цель потопить его, но Феликс не может заставить себя поверить в эту версию. Слишком много совпадений, а значит, это вовсе не они, а целенаправленные действия. Чем больше Феликс углубляется в свои мысли, тем больше его мир рушится. Феликс всегда знал, что Наварро, как и многие политики, не чист на руку, после рассказа об отце он в этом даже убедился, ведь такой человек, как Гильермо, готов на все ради цели, но сейчас, прочитав, сколько всего стоит за его достижениями, он не находит в себе сил принять это. Феликс снова поднимает крышку ноутбука, фотографирует на телефон адресованное ему послание и, вытащив флэшку, идет вниз. Тот, кто должен дать ему ответы на все это, судя по шуму внизу, уже приехал.

— Я собирался подняться, — ставит стакан на стойку Наварро, увидев спустившегося вниз парня. — У меня сегодня игра в покер с важными людьми, но я не мог не заскочить на час, пока ты не уснул, — идет к нему с улыбкой мужчина и сразу замечает бледность парня. Наварро тянется к губам Феликса, но потом передумывает, касается ладонью его щеки и заставляет смотреть на себя.

— В чем дело, Белла?

— Анджела Гутьеррес, — выпаливает Феликс, сделав шаг назад, и пристально смотрит на мужчину, стараясь по лицу прочитать его реакцию. Наварро и бровью не ведет, так и стоит невозмутимо и, кажется, задумывается.

— Да, журналистка, ныне покойная, — спокойно говорит мужчина. — Была профессионалкой, даже у меня интервью брала. Почему ты ее вспомнил?

— Вот именно, Гильермо, была, — чеканит каждое слово Феликс. — Ее убили.

— Мне, конечно, очень жаль, что она погибла, но зачем мы говорим про это? — нахмурившись, смотрит на парня Наварро.

— Мне кое-что передали, — достает из кармана флэшку Феликс и кладет на стойку. — Здесь ее предсмертная статья, полностью посвященная тебе. Статья так и не вышла, потому что она погибла. Но, как видишь, она существует, и в ней подробно расписаны твои методы работы, — голос парня дрожит, но уверенность в его глазах не гаснет ни на секунду.

— Кто тебе передал флэшку? Зачем ты вообще взял ее, так еще и открыл? Ты вообще не соображаешь в кибербезопасности? — теперь в голосе мужчины скользит раздражение.

— Ты не на том зацикливаешься и не уходи от темы! — зло говорит Феликс. — Я прочитал все, что было в файле, и мне нужны ответы.

— Мне неинтересно, что там написано, меня интересует, как к тебе подошли, кто посмел вообще тебя так расстроить, — уже мягко говорит Гильермо и протягивает к нему руку.

— Не начинай! — отталкивает его Феликс. — Лучше скажи мне, ты убийца? Ты всех, кто тебе мешает, убиваешь? Ты торгуешь наркотиками?

— Что за бред, — холодно смотрит на него Наварро. — Ты веришь всему, что тебе говорят?

— Ответь мне, Гильермо, — повторяет парень. — Ведь я верю всему, что мне говоришь ты, и, видимо, напрасно.

— Я никого не убивал, и нет, я не торгую наркотиками. Теперь я могу тебя поцеловать? — с усмешкой спрашивает Наварро.

— Ты все отрицаешь, выходишь всегда сухим из воды, но мне надоело, — качает головой Феликс, очень стараясь не сорваться на крик и слезы. — Я, может, и не следователь, но нити, которые она провела — все логичны и все с доказательствами. Там имена, даты, маршруты и способы! Почему я должен поверить, что ты не убивал ее, если ты уже убивал. Ты сам мне это говорил!

— Не смей, — схватив его за плечи, встряхивает мужчина. — Я открылся тебе, рассказал про отца не для того, чтобы ты при любом удобном тебе случае швырял эту информацию мне в лицо. Будь уже мужчиной, в конце концов, подотри свои сопли и учись вести диалог. Ты задал вопрос — я ответил, прости, что мой ответ не оправдал твои ожидания.

— Ты правда считаешь, что моя любовь к тебе все победит? Даже твою ложь? — еле сдерживается, чтобы не разрыдаться теперь уже от обиды, Феликс.

— О какой любви ты говоришь, если ты мне не доверяешь? — отпускает его Гильермо, в глазах которого скользит разочарование. Феликс сейчас слишком разбит и зол, чтобы зацикливаться на нем, но он уже знает, что не раз будет возвращаться к этому взгляду. Никогда ранее он не чувствовал, что разочаровал Гильермо, даже в ту ночь, когда явился к нему, выкурив косяк.

— Где твоя любовь, Феликс? Почему она вечно заканчивается там, где ты себе что-то надумаешь или кто-то что-то скажет. Это не любовь, мой мальчик, потому что я верил бы только тебе.

— Хватит меня путать! — мгновенно щетинится Феликс. — Я думал, что связался с самым смелым человеком этого города, но ты настолько труслив, что не можешь признать... Ударишь меня? — внутренне подбирается парень, заметив, как каменеет лицо мужчины.

— Я не приемлю насилие в отношении тебя, но ты порой о нем просто молишь, — устало потирает свой лоб Наварро. — Ты можешь называть меня кем угодно, я не среагирую, потому что я знаю, кто я на самом деле, и не воспринимаю мнение тех, кто пытается определить меня со стороны. Но не смей больше называть меня трусом, — открыв графин, наливает себе коньяка мужчина. — И повторю, перестань быть таким доверчивым, ты же вроде начитанный и образованный парень, с неплохим кругозором, — обернувшись к нему, подносит стакан к губам.

Не слова Наварро, которые бьют как хлыст, выключают в Феликсе инстинкт самосохранения и срывают последние клапаны, а этот его выворачивающий нутро презрительный взгляд, которым он словно показывает парню, насколько тот глуп и ничтожен.

— Знаешь что, я больше не хочу никаких ответов, — сжимает ладони в кулаки Феликс, а сам сверлит его уничтожающим взглядом. — Пошел ты со своими нравоучениями и попытками меня унизить. Я, может, слишком доверчивый и глупый, но я не маменькин сыночек, которому не додали любви, и уж точно не отцеубийца! Просто иди на хуй из моей жизни и вешай лапшу на кого-то...

— Достаточно! — с громким стуком опускает стакан на стойку Наварро, заставляя Феликса подпрыгнуть на месте. Он нарочно медленно снимает пиджак, и не знающий, что от него ожидать, Феликс начинает пятиться назад. Феликс не успевает сделать и шаг к двери, как Наварро хватает его поперек и, несмотря на вопли и попытки парня освободиться, вместе с ним опускается на диван. Феликсу удается на миг выпрямиться, он молотит кулаками по его груди, пытается целиться в лицо, но Наварро грубо скручивает за спиной его руки и, перекинув через свои бедра, вжимает лицом в диван.

— Твои родители не занимались твоим воспитанием, значит, я сам займусь, — рывком тянет вниз его домашние штаны мужчина и, не дав Феликсу даже рот открыть, обжигает его ягодицы своей ладонью. — Не выношу сквернословие, — снова шлепок, Феликс ерзает, пытается укусить его, но вновь чуть не задыхается, оказавшись вжатым лицом в обивку. Удары почти не чувствуются, хотя кожа под чужими ладонями и горит, боль Феликсу приносит сам факт унижения и осознания того, что он и при желании не может дать ему отпор. Наварро будто отлит из стали, как бы Феликс ни пытался освободиться, этот мужчина спокойно способен удержать его одной рукой. Феликс знает, что пересек черту, ударил в самое больное место, но, черт возьми, слова Наварро делают не менее больно. Щеки парня горят, он кусает губу так сильно, что чувствует вкус крови во рту, но лучше так, чем дать слезам вырваться и признать свою слабость. Пусть даже Феликсу обидно до тошноты, он сам начал эту войну и капитулировать не будет.

— Я даже силы не вкладываю, поэтому перестань корчиться так, будто тебя режут, — Наварро держит его крепко, но при этом его голос спокоен, словно он делает нечто будничное.

Ладонь снова опускается на ягодицы парня.

— Я тебя воспитываю не потому, что хочу унизить, а потому, что, похоже, кроме меня этим заняться некому, — теперь Наварро уже гладит его покрасневшие ягодицы.

Феликс стискивает зубы так, что челюсть сводит, делает что угодно, лишь бы не разрыдаться. Ком подступает к горлу, глаза предательски щиплет, и прямо сейчас он ненавидит себя за то, что чужие слова так сильно его цепляют. Он ненавидит и Наварро за то, что он позволил себе произнести их вслух.

Отец никогда не поднимал на Феликса руку, и да, Наварро прав, его таким образом не наказывали. Но кто он такой, чтобы так вести себя с ним? Внутри все клокочет от злости, унижения и стыда, Феликсу очень хочется ударить его, плюнуть в лицо, вырваться, но наказание, видимо, возымело свой эффект, потому что теперь он думает, что последствия могут оказаться неподъемными. Он резко втягивает воздух, глотает ком в горле и чувствует, как Наварро теперь уже касается его ягодиц губами.

— Продолжишь сквернословить и драться? — подняв, сажает его на себя Гильермо. Как назло, он насильно заставляет его смотреть на себя, не дает парню и секунды, чтобы собрать свое разошедшееся по швам нутро.

— Нет, — выдавливает кое-как из себя Феликс.

— Умничка, — улыбается ему мужчина и нежно касается губами лба.

— Я тебе отомщу, — глаза в глаза, без тени сомнения объявляет Феликс. — Ты пожалеешь о том, что так унизил меня.

— Я тебе не говорил, что ты похож на фею? — словно не слушает его Наварро, играет с его взлохмаченными после проигранной битвы волосами. — Поднимись наверх, оденься красиво, я возьму тебя с собой на покер.

— Ты не слушаешь меня, — пытается слезть с него Феликс, но мужчина сильнее вжимает его в себя. — Я ненавижу тебя, и дело не только в том, что ты сейчас сделал, а в том, как ты лжешь мне, отрицаешь очевидное и пытаешься убедить меня в том, что я глупый.

— Как некрасиво, — хмурится Наварро. — Я глупость не выношу, и ты не глуп, раз ты со мной, ты просто чрезмерно эмоционален, невоспитан и слишком доверчив. Оденься, мы поедем в место, где будут прокурор, судьи, заместители министров. Ты возьмешь свою драгоценную флэшку, отдашь ее любому из них, всем им расскажешь, с каким чудовищем ты живешь, и меня оттуда же уведут в полицейский участок. Ты хотел ответы, но моим не поверил, я даю тебе шанс получить их от других, раз мои слова тебе безразличны.

— Думаешь, мне слабо? — щурится Феликс, обдумывая его слова. — Думаешь, я этого не сделаю? Я перед всеми тебя опозорю, ты еще пожалеешь об этом.

— Я ставлю на тебя, — усмехается Наварро и отпускает его.

Спустя пятнадцать минут Феликс спускается вниз в новом синем костюме от Louis Vuitton, который он купил пару недель назад, но ни разу не носил. Он стойко игнорирует взгляд хищно рассматривающего его Наварро и первым идет к двери. В машине Феликс сидит максимально подальше, чуть ли не вжавшись в дверцу, а Наварро попыток приблизиться не делает. Он разговаривает по телефону и периодически любуется профилем парня.

— Это неформальная встреча, — наконец-то прерывает тишину мужчина, когда они сворачивают во двор загородного особняка, усеянного пальмовыми деревьями. — Мне не нужно говорить тебе о том, что все, что ты здесь увидишь или услышишь, конфиденциально, поэтому, как закончишь сажать меня за убийство и наркоторговлю, постарайся отдохнуть и развеяться.

— О, непременно так и сделаю, — кривит губы Феликс и замечает, как загораются огни на дне чужих глаз.

Стоит автомобилю остановиться, как к нему сразу подбегают охранники и открывают дверцы. Наварро с третьей попытки все же берет Феликса за руку и ведет к мраморным ступенькам. Весь двор заполнен дорогими автомобилями, на террасе и балконах стоят разодетые женщины и мужчины с бокалами вина. Феликс проходит за Наварро в особняк, который, по словам мужчины, является частной резиденцией прокурора Картахены. Феликс бросает беглый взгляд на присутствующих и сразу узнает лица, которые не сходят с первых полос газет. Министры, генералы, сенаторы, крупные бизнесмены — все, кто в городе является воплощением благопристойности и морали, сейчас сидят в мягких креслах, пьют дорогой коньяк и обнимают слишком молодых любовников и любовниц. В зале стоят несколько столов, покрытых зеленым сукном, и за ними уже сидят вершители судеб страны и играют в покер. Феликсу кажется, что сама атмосфера шепчет о двуличии: эти люди на публике твердят о законе и морали, а здесь, за закрытыми дверьми, не прячут свои пороки. Он даже улавливает сладковатый, тягучий запах, витающий в воздухе, и сразу понимает, что это марихуана. Наварро здоровается с присутствующими, делает комплименты и ведет себя, как и всегда, непринужденно. Он, может, и не родился в этом обществе, но, в отличие от Феликса, всецело принадлежит ему.

— Прокурор Дельгадо, — нагнувшись, говорит Феликсу Наварро, и тот несмело протягивает руку хозяину дома, лично встретившему дорогого гостя. — В гольф играть не умеет, но свою работу выполняет блестяще.

— Ты не упустишь случая ударить меня по больному, — шутливо качает головой Рамон и пожимает руку Феликса. — Очень приятно, Феликс, — продолжает мужчина. — Вы не представляете, как мне тяжело заманить Гильермо сюда поужинать или сыграть в карты. А сегодня он еще и вас привел, скрасил этот вечер.

Наварро лишь слегка усмехается уголком губ, а потом, не давая Феликсу и секунды на передышку, подводит его к другой группе мужчин.

— Это Хорхе Кабрера, — представляет он первого. — Заместитель министра внутренних дел.

Мужчина сильно загорелый и крепкий, а его манеры выдают человека, который привык распоряжаться. Даже рукопожатие у него тяжелое и цепкое.

— Рад знакомству, — коротко бросает тот, но похотливый взгляд с Феликса не сводит. Вплоть до момента, пока не чувствует на себе взгляд Наварро.

Наварро отводит Феликса чуть в сторону, к мужчине постарше, и тот сразу же обнимает Гильермо.

— А это судья Рамирес, — говорит с улыбкой Наварро. — Один из самых уважаемых в Апелляционном суде.

Вокруг по-прежнему слышны проклятия проигравших, звенят бокалы, а Феликс так и стоит позади Наварро, внимательно наблюдает за тем, как он общается с остальными. Они все рвутся к нему, будто соревнуются за его внимание, и Феликс понимает, что впервые сталкивается с таким раболепием от тех, кто на публике кажется недосягаемым.

— Я сыграю партию, а ты можешь начинать, расскажи им, какой я монстр, — вырывает его из мыслей голос Наварро.

— Они все заискивают перед тобой, — кривит губы Феликс. — Ты привел меня сюда, чтобы доказать, что ты всесилен и все у тебя в кармане?

— Каждый раз я думаю, что ты поймешь меня правильно, и ошибаюсь, — усмехается Наварро. — Я привел тебя, чтобы ты увидел умных, годами строящих свою карьеру сильных людей. Я хотел, чтобы ты посмотрел им в глаза и назвал их дураками, ведь, по твоей логике, они все глупее твоего источника. Все эти мужчины и женщины, занимающие посты и делающие свою работу, не разглядели у себя под носом монстра, которого чудесным образом разглядел твой источник. Выставь их дураками, дай им эту флэшку, раз самые умные в этом особняке только ты и мой анонимный недоброжелатель. Самая большая ошибка человека — думать, что он умнее всех, Белла, — проводит по его щеке пальцами мужчина. — Даже я так не думаю.

— Я лучше выпью, — выдыхает Феликс, поняв, что на это ему ответить нечем.

— Не хочешь поболеть за меня? Все, что я выиграю, я отдам тебе, — улыбается Гильермо.

— Хочу, чтобы ты проиграл, — цедит сквозь зубы Феликс и удаляется во второй зал, где собралась молодежь и откуда и идет этот запах марихуаны.

Феликс быстро находит косяк, который охотно передает прибывший с одним из судей молоденький испанец, и, закурив, прислоняется к окну. Настроения нет, побед за сегодняшний вечер тоже, но зато Феликс успокоит мысли и даст своему телу расслабиться. Вопрос с Наварро не закрыт, но на сегодня ему достаточно переживаний, и раз Гильермо настолько на все плевать, что он может играть в покер и отдыхать, то Феликс последует его примеру. Больше никаких истерик и скандалов, Феликс даст Наварро попробовать на вкус его же методы и посмотрит, насколько ему это понравится. На этом вечере он понял не только то, что ему с этой флэшкой ничего не сделать, и, возможно, Наварро прав, это снова его враги. Феликс понял другое, что теперь, кажется, ему куда важнее — он с тем, с кем хочет быть, с тем, кого он выбрал, и, даже если придет день, когда он захочет по-настоящему отказаться от мужчины, которому поклоняются сильнейшие, он сделает это на своих правилах. Наварро лукавит, когда говорит, что не считает себя умнее всех. Феликс пока не знает как, но обязательно покажет ему реальность, в которой он и правда будет не умнее него. Феликс просто обязан увидеть в его глазах сожаление, а самое главное — это открытое, вставляющее куда покруче, чем порошок, восхищение. То ли в нем говорят первые крупицы яда, который он всасывает из косяка меж пальцев, то ли он правда решил дать бой тому, кто не из его лиги — будет ясно завтра. Сегодня Феликс отдыхает.

Он прогуливается по залам, периодически поглядывает на устроившегося за столом Гильермо, а потом идет в туалет и задерживается у зеркала, разглядывая свои зрачки. Дверь в уборную открывается, и через секунду Феликс видит в зеркале остановившегося позади него Гильермо.

— Тебе скучно?

— Да, я больше по клубам, — хмыкает Феликс, продолжая моргать, чтобы убрать сухость глаз.

— Как мне нравится этот костюм, — рассматривает его мужчина, а потом протягивает парню серую фишку.

— Что это? — смотрит на нее Феликс.

— Я выиграл, и, как и сказал, все твое.

— Я могу обменять ее? — забирает фишку Феликс.

— Мы играем на нечто большее, чем деньги, — массирует его плечи Наварро, — но я сам ее обналичу для тебя, — целует в шею, пробегается пальцами по позвоночнику.

— Гильермо, прекрати, — прикрывает веки Феликс, отдаваясь ласке, которая разливается в нем сладкой истомой. Ему нравятся прикосновения, он жаждет большего, но разум, который все еще не окончательно сдался ядовитым парам, напоминает о том, что произошло на ранчо, и не дает расслабиться.

— Ты накурился, мой мальчик, — спокойно говорит Наварро, продолжая ласкать его обнаженный под пиджаком торс.

— Да, убей меня теперь, — разворачивается к нему лицом Феликс, нагло смотрит в глаза. — Давай, накажи меня, отшлепай за то, что я нарушил святое правило Гильермо Наварро. Ах, да, ты не можешь сделать это в общественном месте, перед своими рабами, у тебя же имидж и все такое, — заплетается язык парня.

— Ты пытаешься в манипуляторы? — скалится Наварро, больно сжав пальцами его челюсть. — У тебя получается, — он резко разворачивает его спиной к стене и одну руку держит теперь на его горле, а второй пробирается в его брюки.

— Зайдут же, — теряет весь запал Феликс.

— У меня охрана перед дверьми, — кусает мочку его уха мужчина и, надавив на вход, сразу проталкивает в него два пальца.

— Черт, — шипит Феликс, а сам подается назад, облегчает проникновение.

— Ты возмущаешься, а сам всегда готов меня принять, — в доказательство своих слов разводит пальцы в нем Наварро. — И всегда хочешь, стоит мне тебя коснуться, поэтому молчи, твои слова и действия никогда не совпадают, — грубо обхватывает его возбужденный член, и Феликс, кровь в котором сейчас такая же густая, как патока, подчиняется.

Брюки вместе с бельем скользят вниз, застревают на уровне колен, Феликс выгибается, трется о его костюм и матерится, что Наварро груб. Наварро не дает ему развернуться, пошевелить головой, так же крепко держит за горло, и Феликс ловит в зеркале свое отражение, которое одновременно вызывает отвращение и возбуждает. Его тело и правда остро реагирует на любой контакт с Наварро, но даже несмотря на то, как оно прямо сейчас изнывает по крепкому члену, так умело вытрахивающему из него любой протест, он чувствует себя жалким и напуганным. Пугает Феликса эта больная связь между ними, ведь, если их мир правда рухнет, вряд ли с кем-нибудь еще Феликс будет так же ходить по лезвию, щекотать свои нервы, то гореть синим пламенем, то леденеть от чужого холода. Феликс в отношениях всегда был тем, кто доводил, играл, управлял и брал. Обычно это заканчивалось или его победой, или тем, что отношения заканчивались, и он валил это на слабость партнера, не способного выдержать его напор и реализовать его желания. С Наварро же все по-другому. Именно он доминант в их отношениях, который давит любую попытку сопротивления порой одним словом, а порой тем, что запихивает все его протесты в него своим же членом. Он ставит на место, ломая так сладко, что Феликс сам просит продолжить. И Феликс будет лицемером, если позволит себе думать, что ему это не нравится. Наварро расстегивает свои брюки, пристраивается и сразу же толкается, подавив стон парня своей ладонью, закрывшей его рот.

— Блять, — все же вырывается из Феликса, когда ладонь перемещается обратно на его горло. Снова толчок, и отражение в зеркале смазывается. Наварро методично натягивает его на себя, а Феликс грызет свои костяшки, чтобы не вопить на весь туалет из-за бьющего прямо по простате члена. Он пытается зацепиться за рукава его пиджака, ластится, сам трется, бормочет невнятные слова, а Наварро только наращивает темп. В какой-то момент он останавливается, вызывает в Феликсе бурю негодования, а потом разворачивает его к себе и, подняв его на тумбу, заставляет лечь на лопатки. Наварро закидывает его ноги на плечи, снова толкается, а Феликс отчаянно пытается ухватиться за ворот его рубашки, притянуть к себе. Он царапает его грудь через ткань, агрессивно шипит, когда Наварро, нарочно толкнувшись до упора, делает паузы. Феликс очень хочет его поцеловать, тянется, но Гильермо знает его желания наперед, давит на его плечи, а потом, поймав его руки, сжимает в одной руке его запястья.

— Хочешь, чтобы я тебя поцеловал? — с издевкой тянет мужчина, любуясь раскрасневшимся парнем, в уголках глаз которого собираются слезы от подступающего оргазма. Феликс только кивает и, стоит чужим губам коснуться его губ, бурно кончает, испачкав свой пиджак.

Наварро не останавливается, углубляет поцелуй, грязно вылизывая его рот, а Феликс обвивает обеими руками его шею. Он чувствует, как пульсирует в нем член, нарочно сжимает его, вбирая в себя все до последней капли, и чуть не отключается от накрывшего его удовольствия.

— Ненавижу тебя, — выдыхает Феликс, наблюдая из-под полуопущенных век, как Наварро застегивает брюки. — Ненавижу, но точно знаю, никто никогда не трахнет меня так, как делаешь это ты.

— Никто, кроме меня, тебя никогда и не трахнет, — скалится Наварро и, поймав направленную на него ногу, целует в колено.

— Там комната, полная красавчиков, каждый из которых готов подставить тебе задницу, но ты в туалете со мной, — присаживается Феликс и сразу же стонет. — Так что да, Гильермо, трахать твои мозги и тебя самого тоже буду только я.

— Я и не сопротивляюсь этому раскладу, — усмехается Наварро и, взяв салфетки, смачивает их под краном и передает парню. Феликс пытается очистить пиджак от своей спермы, но в итоге только больше мочит его. Наварро сам натягивает его штаны, а потом, протянув ладонь, просит флэшку.

— Я хочу выяснить, кто это все затеял, а потом я приведу их к тебе, и ты задашь вопросы напрямую. Легко быть крысой и подсовывать людям фейковые данные, так давай посмотрим, смогут ли они стоять на своем, смотря тебе в глаза. И нет, я никого не убью, — не сдерживает усмешки.

— Хорошо, — передает ему флэшку парень. — Я хочу знать ответы, Гильермо, какими бы они ни были, хочу, чтобы ты был честным со мной. Для меня это самое главное. Ложь — это то, из-за чего я правда могу уйти от тебя, как бы сладко ты меня ни трахал, — бросает салфетки в урну Феликс.

— Ты свободен как птица, мой мальчик, — обхватывает пальцами его подбородок Наварро. — Но небо, по которому ты летаешь, под куполом.

— Не смешно.

— Я не пытаюсь шутить.

— Поехали домой, я выжат и хочу в душ, — подбрасывает и ловит фишку Феликс. — А еще я хочу, чтобы ты обналичил фишку, а я потом тебя оседлаю.

— Ты все-таки берешь ее, — улыбается Наварро.

— Конечно, если уйду от тебя, мне же надо на что-то жить, — хмыкает парень, касаясь губами его губ.

— Не смешно.

— Я не пытаюсь шутить.

Спустя полтора часа Феликс сидит голым на полу перед сейфом в кабинете Наварро. Пока мужчина, с которого он слез всего лишь минут десять назад, достает оттуда пачки купюр, Феликс рассматривает содержимое сейфа. Сейф большой, размером со средний холодильник, но не его размеры удивляют Феликса, а то, что внутри есть еще один сейф поменьше. Наварро открыл только большой, быстро ввел длинный код, из которого Феликс запомнил только две цифры. Помимо огромного количества налички, которой Феликс не удивлен, учитывая империю своего любовника, сейф забит папками, телефонами и различными носителями.

— Ты совсем не доверяешь банкам? — спрашивает парень, перед которым растет гора налички.

— Все мои деньги в банках, тут я держу немного, на всякий случай, — закрывает дверцу Наварро. — Куда ты деньги денешь? Я мог бы их тебе на счет перевести.

— Нет, я возьму наличку, умный человек сказал, что наличку надо иметь всегда. Что переведешь на счет — тоже возьму, — смеется парень и сразу получает поцелуй в губы.

***

Солнце за окном садится, оставляя на стеклах золотистые отблески. Джи так и сидит за островком, уставившись в черный экран телефона, и не тянется за ложкой, чтобы начать есть остывающий суп. Морена приехала к нему полтора часа назад, прибралась в квартире, сварила его любимый суп ахиако с густым куриным бульоном, а теперь уже достает из духовки мясной пирог. Джи несколько раз сказал маме, что не голоден, но она словно ничего не слышит — суетится на кухне, наливает ему воды, достает из холодильника соус и ни на секунду не останавливается. Ощущение, что тревога, которая не отпускает Джи последние дни, поработила и мать, пытающуюся спрятать ее за домашними хлопотами. Джи все же берет ложку и задумчиво помешивает суп, лишь бы мама перестала требовать, чтобы он поел. Джи солгал ей, он ел в последний раз вчера, но вряд ли он сможет найти смелость объяснить матери, что его так сильно разрывает между долгом и чувствами, что кусок в горло не лезет. Утром Венсан ушел, а Джи так и остался в смятой постели, которая из поля битвы превратилась в убежище, где, прижимаясь к груди врага, он чувствовал покой. Он сидит в полной растерянности, машинально отвечает на вопросы матери, а сам все пытается понять, что ему делать дальше. По-хорошему надо хотя бы позвонить коллегам, узнать детали дела Рауля Ортеги и что же на самом деле произошло в участке, но Джи не может заставить себя набрать номер Руи. С одной стороны, он понимает, что смысла нет, ведь не важно как, но Венсан получил свободу. С другой, которая превалирует, он боится услышать то, что сломает этот хрупкий мир, установившийся вчера в его спальне. Удивительно и пугающе то, что этот мир все еще имеет шанс на жизнь, учитывая, что Венсан прямо перед ним хладнокровно застрелил человека. Пусть даже на руках того человека была кровь десятка других. Значит, это все-таки любовь. Джи никогда не говорил Венсану эти три слова, даже себе в этом признаться боялся, но это именно она, и как уже она чудовищна в своей силе, что поставила под сомнение правила, которые, казалось бы, выжжены в мозгу хорошего полицейского. Может, просто Джи им никогда не был. Он усиленно роется в архивах памяти, пытается вспомнить хоть один случай из прошлого на службе, когда он не ставил закон во главе всего, и с горечью осознает, что все эти случаи были связаны только с Венсаном Лино. Любовь, которая способна перекроить нутро и уничтожить все, из чего состоял человек. Любовь, которая слепа и глуха к любым доводам разума.

— Я добавила побольше кукурузы, как ты любишь, — отрезает ему большой кусок пирога Морена.

— Спасибо, — тихо говорит парень и двигает к себе тарелку. На мгновенье он поднимает глаза, изучает покрытое морщинами лицо матери и чуть не захлебывается от чувства вины, хотя разум твердит, что она не вся полностью его.

— Мам, ты не хотела, чтобы я шел в полицию, я сделал все по-своему, а ты теперь вынуждена жить с постоянным напоминанием о том, что произошло с отцом, — внезапно говорит Джи, привлекая внимание женщины. — Ты проводишь больше времени со мной в больницах, чем вот так за одним столом. Ты плачешь, у тебя на голове не осталось волос без седины, ходишь в церковь, чтобы молиться за меня, а я все равно делаю все по-своему. Почему ты продолжаешь любить меня, мам? Почему, если я только и делаю, что заставляю тебя страдать?

— Глупый ты мой, — кладет на стол ложку Морена, и, хотя она улыбается, Джи видит, как в уголках ее глаз блестят слезы. — Разве любовь измеряется тем, слушаешься ты меня или нет? Могу ли я перестать любить тебя только потому, что сердце у тебя упрямое и ты идешь своим путем? Когда любишь человека, михо, то любишь его не за поступки и не за решения. Любишь его за то, кто он есть. За его сердце, за то, что оно бьется рядом с твоим.

— Мама...

— Да, ты заставляешь меня волноваться, я порой не могу уснуть до утра, пока не получу от тебя ответ, я плачу и молюсь и, может быть, старею быстрее, чем хотелось бы, — продолжает Морена. — Но, если бы я могла выбрать, я бы все равно снова стала твоей матерью. Ты мой ребенок, и никакие твои ошибки не смогут этого изменить.

— Мне так жаль, что я именно такой, что не стал тебе сыном, который...

Громкий стук в дверь заставляет обоих вздрогнуть, и Джи, поднявшись на ноги, идет ее открывать. Лишь бы это был не Венсан, не до того, пока мама не покинула квартиру, хотя тот вряд ли бы стал стучаться.

— Я как раз думал тебе позвонить, — улыбается Джи, увидев за дверью Руи, но улыбка тускнеет на лице парня моментально, потому что за другом стоят еще двое его коллег и агент Слоан.

— Прости, брат, — опускает глаза Руи, а Джи, отодвинувшись, прислоняется к стене.

— В чем дело? — идет к мужчинам на ходу снимающая с себя фартук Морена.

— Руи, проходи, и тебя покормлю, супчик налью... — осекается женщина, заметив вошедших следом нескольких мужчин в форме.

— Джи Хименес, — голос Руи звучит твердо, но Джи видит по его лицу, как тяжело ему дается этот разговор, — вы арестованы по обвинению в пособничестве наркокартелю «Доминион».

Морена вскрикивает и, прикрыв ладонью рот, прислоняется к столу. Джи уже не слышит Руи, его интересует только состояние матери, которая, судя по ее побледневшему лицу, в любую секунду может упасть в обморок. Он делает к ней шаг, чтобы обнять, успокоить, но Морена сама срывается к нему и заслоняет его собой.

— Что ты несешь! — кричит она Руи. — Он тебе как брат, ты за моим столом сидел!

— Отойдите, пожалуйста, или нам придется...

— Только пальцем ее тронь, — рычит на открывшего рот полицейского Джи. — В чем дело, агент Слоан? Когда это я успел работать на Доминион, если еще вчера я работал на вас? — зло смотрит на мужчину парень.

— Подчинись приказам, иначе придется применить силу, и поверь, никому из присутствующих этого делать не хочется, — спокойно говорит Слоан. Джи понимает, что сопротивление приведет к потасовке, которая все равно закончится его арестом, и не хочет еще больше накалять ситуацию и пугать мать.

— Я добровольно пойду, — поворачивается парень и, заведя руки за спину, ждет, пока защелкнут наручники на его запястьях.

— Он полицейский! Его отец погиб, борясь с преступниками! — кричит Морена, пытаясь добраться до сына, но перед ней теперь вырастает агент Слоан.

— Сеньора Хименес, мы просто делаем свою работу, — аккуратно говорит американец. — Если ваш сын ни в чем не виноват, я лично принесу вам извинения, но этого не будет, потому что обвинения против него имеют основание.

Слоан оборачивается к Джи и холодно и размеренно, будто уже перечисляет улики перед судом, продолжает:

— Ты привел в участок Рауля Ортегу, назвав его информатором, но ты его не оформил официально, не подал доклад, не занес его имя в систему. Все следы его существования исчезли из базы. Последним, кто запрашивал доступ к его данным, был именно ты.

— Это не я, — отчаянно качает головой Джи, — я ничего не стирал. Да, я не оформлял его, но я не знал, кто он на самом деле, я ведь сам вам все рассказал!

— Теперь расскажешь все в суде, — перебивает его Слоан. — Ты попался, сынок, притом очень серьезно. Все факты говорят против тебя. Документы стерты, доступ — твой, информатор, которого ты прятал у себя в квартире, оказался связан с Доминион, но этого мало, он покинул твою квартиру и сегодня утром. Есть свидетели. Мы пока не можем доказать, что он Венсан Лино, но мы это знаем.

Морена в истерике хватается за рукав Руи, кричит, что это ошибка, что ее сын не предатель, но Джи уже ничего не видит. Он так и стоит в оцепенении, открывает и закрывает рот, пытаясь сделать глоток кислорода, и чувствует, как пол под ногами идет буграми. Холод металла впивается в кожу, и именно в этот момент Джи сполна осознает, что он больше не полицейский, не сын погибшего офицера — он обвиняемый. Тот самый преступник, на которых когда-то охотился он сам.

— Ты думаешь, я не знаю правду? — уже тихо, остановившись вплотную, говорит ему Слоан. — Я тебя арестовываю не потому, что хочу уничтожить, Хименес. Я хочу вытащить его на свет, а ты моя приманка. Ты ведь сам отчаянно рвался помочь мне. Так помоги.

— Вы обманули меня, пообещав помочь, напугали мою мать, надели на меня наручники перед ее глазами, а теперь говорите о помощи? — цедит сквозь зубы Джи. — Я и слова вам не скажу.

— Ты не в том положении, чтобы угрожать мне, — скалится Слоан. — Ты не выйдешь на свободу, пока я не получу все, чего желаю.

Значит, приговор уже вынесен. Джи ничего не говорит, смотрит на маму, которая продолжает кричать, и заново переживает свой недавний кошмар: снова его квартира и холодный металл на руках, только теперь вместо Венсана — он сам. Мама рвется вперед, хватает его за руки, но Руи мягко, стараясь не причинить женщине вреда, оттаскивает ее в сторону и просит успокоиться.

— Позаботься о ней, Руи, — на самом пороге говорит Джи, и друг кивает. — Все будет хорошо, мам, обещаю, но все же лучше бы ты меня не любила.

В глазах Морены нет сомнений, даже в этот момент она верит только ему. Верит, что он невиновен. Но эта вера бессильна перед людьми в форме и перед бумагами, которые уже подписаны. Джи в последний раз бросает взгляд на ее сломленный силуэт и покидает квартиру. Соседи открывают двери, выглядывают с лестничной площадки, а Джи думает, что для них всех он отныне полицейский, который пошел на сделку с картелем. Только это неправда. Джи пошел на сделку с сердцем, и оно снова его подставило.

Шесть часов назад, штаб-квартира DEA, Картахена

— Наварро подбросил мне проблем, — Слоан со злостью швыряет пиджак в кресло и садится за стол, за которым его уже ждет агент Харпер.

— Его адвокаты уже в суде в США, а колумбийская прокуратура требует у меня отчеты, — раздраженно продолжает мужчина, ослабляя галстук. — Вашингтон ждет меня на ковре, но я и с места не сдвинусь. Пусть этот ублюдок знает, куда бить, я со всем разберусь. За мной все еще стоит сила, которая задавит любого и даже его.

— Вот данные о последних передвижениях Хименеса, как вы и просили, — протягивает ему папку Харпер, и Слоан ее просматривает.

— Я охочусь за призраком, за человеком, которого не существует, — закрывает папку Слоан. — Призрак сам по себе неуязвим, даже несмотря на то, что у него уже есть лицо. Но теперь у него еще появилась и плоть — это офицер Джи Хименес. Он не просто прятал Ортегу у себя в квартире, он защищал его, более того, их отношения за рамками простого сотрудничества, — скалится мужчина. — Ты молодец, ты раскопала все, что мне нужно было, чтобы убедиться в том, что их связь настолько ценная для Ортеги ака Лино. Они любовники, и, если мой долгий опыт прав, именно это погубит их обоих. Нет больше смысла арестовывать Ортегу, законно мы от него ничего не добьемся, но арест полицейского, который его прикрывает — сработает. Для нас Хименес будет наживкой, и я уверен, что Лино не оставит его в беде. Он уже доказал своим милосердием во время захвата, насколько ему важен этот офицер. Значит, он выйдет на связь, попробует договориться, вытащить его. А любой его шаг даст нам шанс схватить за горло или его, или тех, с кем он работает.

— А если Лино не сдвинется с места, если Хименес все же всего лишь его пешка? — спрашивает Харпер, отпив остывшего кофе. — Нам по сути нечего предъявить Хименесу, все доказательства высосаны из пальца, и любой хороший юрист нас разнесет. Нам ведь придется его и так отпустить.

— Я знаю, на что иду, более того, у меня есть карт-бланш от руководства, поэтому давим дальше, — твердо говорит Слоан. — Если никто не вмешается, то Хименес останется в изоляции. Он по сути букашка, о которой быстро забудут, и, даже если он завтра исчезнет, никто, кроме его матери, его искать не будет. Пока он в нашей власти, я сделаю все, чтобы его сломали. В какой-то момент он заговорит, ведь, пусть даже он не хочет предавать своего любовника, он всего лишь слабый человек, а мы умеем развязывать языки.

— А что с Наварро? Мне продолжить копать по «протоколу Вендидо»? — спрашивает женщина.

— То, что ты нашла, меня шокировало, хотя за мои тридцать лет на этой службе я думал, что видел уже все, — тянет на себя лежащую чуть вдали папку с названием, которое упомянула Линда, Слоан и листает. — Если я все еще сомневаюсь насчет Хименеса и глубины их связи с Лино, то в случае Наварро и Феликса Лима сомнений нет. Пока это не укладывается в моей голове, нужно многое переварить, но я уже подозреваю, как буду действовать. Так же, как и с Лино — через единственное, что делает их слабыми. Поэтому продолжай копать, я уверен, что это только верхушка айсберга.

***

Сегодня после работы Феликс вместо ранчо едет домой. Он уже узнал от Алисии, что мама вечером на процедурах красоты, а отец раньше восьми не приедет. Феликс уже столько дней вынашивает в себе немного кажущуюся ему безумием мысль, но очень хочет ее проверить. Особенно после вчерашнего, когда Наварро не просто выкрутился, а еще наказал его, пусть вторая часть наказания и была приятной. Феликс не видит смысла задавать отцу вопросы, потому что он уже ему ответил, а парень ни одному слову родителя не поверил. Как в принципе он не поверил и Наварро, несмотря на его доводы, что против него ведется грязная кампания. Феликс открывает двери своим ключом, и, убедившись, что дома точно никого нет, первым делом поднимается к Алисии. Он за последние два года не заходил в кабинет отца в его отсутствие и не видел в этом смысла. Сегодня он вернется в прошлое, когда тайком от Пабло, сняв дубликат ключа от сейфа, понемногу воровал оттуда деньги. Отец пропажу обнаружил, сменил ключи, но Феликс знает, что сестра, которая делает то же самое, сняла дубликат с новых. Именно его парень находит на дне ящичка с украшениями Алисии и довольный спускается в кабинет. Шкафы в кабинете заставлены папками по работе, и ничего интересного в них не будет. Ноутбук требует пароль, поэтому Феликс сразу идет к сейфу в углу и, открыв его, впервые игнорирует пачки купюр. Феликс вытаскивает тяжелые папки со дна сейфа и, обложившись ими, по одной просматривает. Периодически он прислушивается к шуму, надеется в случае внезапного приезда родителя успеть покинуть кабинет. Он откидывает в сторону очередную папку с портовыми делами Пабло, открывает следующую, решив, что после нее уже будет закругляться, и чувствует, как сердце пропускает удар. На всех бумагах стоит хорошо известная парню печать, на которой выведено Falcon Group. Но не сам факт контрактов с конгломератом Наварро выбивает воздух из легких парня, а даты, которые стоят на этих пожелтевших страницах. Контракты и соглашения с Falcon Group стоят датами за четыре года назад, за три, есть даже контракт, которому уже шесть лет. Все бумаги говорят о работе, но даты отвечают на главный вопрос, который не зря так сильно мучил Феликса.

— Сукин сын, — второпях убирает папки обратно в сейф Феликс и, закрыв его, пошатываясь, идет на выход.

— Он солгал мне, — прислоняется к стене в гостиной Феликс, у которого от нервов дрожит челюсть. — «Мы недавно начали сотрудничать, я просто по делам зашел». Они оба меня обманули. Оба.

Феликс, отодрав себя от стены, идет на кухню, залпом выпивает стакан воды и, вернув на место ключ Алисии, выходит наружу. Надо срочно уехать, желательно куда-то на край света, не видеть и не слышать лживые речи ни отца, ни Гильермо. Феликса трясет не только из-за того, что они утаили свое давнее знакомство, а от факта, что, значит, Наварро ему и вчера солгал. Значит, и обыск был проведен по делу, Наварро и правда связан со смертью этой несчастной женщины, и Феликсу теперь нужно ставить под сомнение каждое его слово. Феликс хватается за голову, сильно сжимает волосы у корней, будто если причинит себе физическую боль, то душевная отступит. Он с трудом доходит до машины и, не зная, куда ему ехать, просто выезжает на дорогу. Спущенные окна, через которые в салон прорывается ветер, и скорость не помогают. Феликса мутит, он паркуется у тротуара на одной из улиц и, закрыв ладонями лицо, пытается совладать с собой.

— Ты был прав, я идиот. Ты всегда прав, — повторяет под нос Феликс и бьется лбом о руль. — Какой же я жалкий и тупой, верящий каждому слову, ведь родня и любимые не лгут. Как я мог так облажаться? — продолжает бормотать парень и цепляется взглядом за лежащий на сиденье рядом телефон.

Все ему лгут. Отец, который был его стеной и защитником. Наварро, который обещал, что после той видеозаписи всегда будет честен с ним и не позволит ничему сломать их отношения. Каждый из них по-своему дергал его за ниточки и выставил доверчивым идиотом, прямо сейчас ненавидящим себя.

Почему они знакомы? Что вообще могло связать людей из разных миров, а главное, почему они оба солгали ему про многолетнее знакомство, ведь Феликс бы проглотил эту информацию? Возможно ли, что их ложь скрывает еще большую ложь? Феликс на этом не остановится, он докопается до правды, даже если после нее на нем не останется ни единого живого места. Хватит быть доверчивым дураком, который только и делал, что смотрел в рот своих мужчин и ложками глотал их ложь. Отныне он будет играть по их правилам, а значит, не будет договаривать и проверит все за их спинами.

Спустя полтора часа, проведенные в автомобиле, Феликс наконец-то включает свой телефон и решает набрать Яна. Он не успевает открыть контакт друга, как видит входящий звонок и, не раздумывая, отвечает, потому что среди всей этой лжи и предательства у него все еще есть человек, который, может, и не все договаривал, но никогда ему не лгал.

— Парни сказали, ты поехал домой, хочу уточнить, тебя забирать?

— Приезжай к Caribe Plaza, я около нее.

— Что ты там делаешь?

— Просто приезжай, — вешает трубку Феликс и делает глубокий вдох.

Кристофер никогда не прятался за красивыми словами, не пытался уберечь его от правды, даже если она его ломала. Он говорил ему в лицо то, на что вряд ли бы решился кто-то другой. И в этом вся его редкая, обжигающая обидой честность, которую порой не выносит Феликс, ведь люди не любят слышать правду о себе. Феликс думает о том, что Кристофер всегда знает, как себя с ним вести, что говорить и когда молчать, а главное, умеет одними объятиями вселять в него покой. Сейчас, в этой машине, Феликсу кажется, что он тонет в вязком озере лжи, и только мысль, что Кристофер уже в пути, удерживает его на поверхности. Феликс ждет его как единственное спасение и, заметив гелендеваген, сразу же покидает машину.

— Машину бросишь? — непонимающе смотрит на устроившегося на сиденье рядом парня Кристофер. Феликс молчит.

— Ладно, парни пригонят, — кивает мужчина и трогается с места. — Куда тебя отвезти?

— На край света, — еле слышно выговаривает Феликс и прислоняется головой к стеклу.

— Навигатор его вряд ли найдет, но я попробую, — усмехается Кристофер, прекрасно видя, что парень рядом с ним не в порядке. Он выезжает на шоссе и, влившись в поток автомобилей, включает любимую Феликсом «Beach».

— Хочешь бургеров и той сладкой молочной бурды? — через десять минут в пути спрашивает Кристофер, но парень качает головой.

— Хочешь покурить?

То же самое. Феликс так и молчит, уставившись пустым взглядом в стекло. Бесцельно проехав еще минут двадцать, Кристофер сворачивает на узкую дорогу, уходящую вверх. Машина поднимается в гору, петляя между зарослями, воздух становится свежее, а ветер приносит запах моря. Они поднимаются на холм, к смотровой площадке, куда обычно приезжают парочки, чтобы уединиться. Сейчас на площадке безлюдно, видны только редкие фонари, и слышен шорох вечернего ветра.

Кристофер глушит мотор и смотрит на раскинувшуюся внизу и сияющую огнями Картахену. Он чувствует, что произошло что-то очень плохое, потому что даже в тот день, когда Феликс впервые ушел от Наварро, он не казался настолько сломленным. А сейчас рядом с ним сидит человек, которого словно придавило к сиденью каменной глыбой.

Кристофер всегда считал себя цепным псом, который слишком послушный, чтобы перечить, и слишком грешный, чтобы мечтать о прощении. Он никогда не обманывал себя, не строил воздушных замков, знал, на кого работает и на что способен. Так и было до Феликса, понемногу узнавая которого, Кристофер начал словно знакомиться и с собой. Первое время Кристофер усиленно валил пробуждаемые в нем белокурым парнем чувства на искупление. Он думал, что, заботясь об этом мальчике, оберегая его, он хоть немного отмоет свои грехи перед небесной канцелярией и искупит свою вину перед ним.

Но со временем эта версия правды развалилась. Кристофер начал слишком часто ловить себя на том, что думает о Феликсе, остро реагирует на каждую перемену в его настроении, жаждет его прикосновений. А это уже не покаяние, а зависимость, которая превратила жизнь Кристофера в опасную игру на грани. Кристофер прекрасно осознает, что его противник его же хозяин. Тот, кому буквально принадлежит его жизнь, и тот, кто не потерпит даже намека на то, что его пес позволил себе чувства к его мальчику. Узнай Наварро — Кристофер не доживет до рассвета. А может, и хуже — пострадает и Феликс.

Но мысли его не отрезвляют, не помогают сбросить с себя эти непрошеные чувства и отойти в сторону. Кристофер все равно продолжает бегать за ним, следить, старается обезопасить Феликса даже от себя самого и ходит по лезвию ножа. Даже сейчас, смотря на то, как Феликс разрушается на сиденье рядом, Кристофер чувствует, как в нем разом просыпается десяток чувств: ярость к миру, желание растерзать любого, кто причинит ему вред, и всепоглощающая нежность, когда хочется прижать его к груди, спрятать, пообещать, что никто не посмеет его тронуть. Даже Наварро.

— Он тебя обидел? — все-таки не выдерживает Кристофер.

Феликс мотает головой.

— Он тебя ударил?

Снова отрицательный кивок.

— Тогда что? Что он сделал, Ликси, что тебе так плохо?

И тут Феликса прорывает. Слезы брызгают из глаз, он делает судорожный вздох, но кажется, кислород в сжавшиеся легкие не проходит, потому что парень задыхается.

— Эй, тише, ты чего? — тянет его на себя испуганный мужчина и, бережно обняв, проводит ладонями по его спине. Феликс быстро отстраняется, утирает кулаками слезы и снова натягивает на себя непроницаемую маску.

— Лучше не разговаривать, Крис, потому что мне все лгут, а еще и твою ложь я не переживу, — тихо говорит Феликс.

— Мне очень жаль, но, даже если я не могу тебе помочь словами, я хочу, чтобы ты знал, что я разделяю твою боль, — тянет руку, осторожно касается его щеки Кристофер.

— Мне кажется, я живу с преступником, — надломленно говорит Феликс, и кровь отливает от лица Кристофера. — Ты ведь это лучше всех знаешь? Я вижу это по твоему лицу.

— О чем ты говоришь? — наконец-то берет себя в руки Кристофер.

— Он снова солгал мне, хотя, я уже не сомневаюсь, что все, что он говорит — ложь, — нервно усмехается Феликс. — Скажи мне другое, только если солжешь, я все равно пойму по твоему лицу.

— Я слушаю.

— Ты столько лет на него работаешь, и я уверен, что ты знаешь ответ на мой вопрос, — делает глубокий вдох парень. — Гильермо убивал?

— Чего? — удивленно смотрит на него мужчина.

— Своих врагов, конкурентов, журналистку, которая писала про него. Он их убивал? — пристально смотрит на него Феликс, а Кристофер до побелевших костяшек сжимает руль. Журналистку убили именно эти руки, которые пару минут назад обнимали Феликса, но сказать эту правду у Кристофера не хватит смелости никогда.

— Ты себя накручиваешь, Феликс, — прочистив горло, говорит мужчина.

— Ты тоже мне лжешь, — качает головой парень.

— Нет, — быстро отвечает Кристофер. — Я не хочу быть тем, кто лжет тебе, но Наварро никого не убивал. Я это точно знаю. Да, он не всегда действовал законно, но в том-то и дело, он слишком умен и умеет лавировать между статьями, прогибать закон под себя, да и отлично манипулирует. Это ты и без меня знаешь.

— А Гаэля ты знаешь? — выпаливает Феликс и видит, как меняется в лице Кристофер. — Знаешь, — уже с горечью говорит парень. — Его тоже так охранял? Выполнял все желания, берег для Наварро?

— Феликс, пожалуйста...

— Ответь мне! — кричит на него парень.

— Да, я знаю Гаэля, но кто тебе о нем сказал? — спрашивает Кристофер.

— Не важно, — трет лицо Феликс. — Значит, я все сделал правильно.

— Сделал что? — снова не понимает Кристофер. — Что вообще, черт побери, происходит с тобой?

— Я просто прозрел, — тянется к нему Феликс и обнимает. — Я больше не верю ему, а тебе верю, — шепчет парень ему в грудь. — Ты не лги мне, Кристофер, прошу, и ты меня так сильно не ломай, — вжимается в его плечо, будто прячась от всего мира. Руки судорожно цепляются за ворот рубашки мужчины, а потом поднимаются к его лицу. Феликсу мало тепла, он его не чувствует, поэтому сам трется, пытается вобрать максимум, хоть как-то вернуть жизнь в истощенное разочарованиями и ложью тело.

— Поцелуй меня, — обхватывает ладонями его лицо Феликс, а Кристофер как завороженный смотрит в его полные боли глаза. — Поцелуй и не отпускай, прошу, потому что мне кажется, я разваливаюсь, — сам целует его в лицо Феликс, шарит по груди, и Кристофер, устроив его на себе, выполняет его просьбу.

Короткие поцелуи переходят в глубокие и рьяные. Феликс сам расстегивает его рубашку, водит ладонями по груди, пока Кристофер терзает его губы и жадно сжимает его ягодицы. Оба знают, что надо остановиться, но никто не делает первый шаг. Один топит свое горе в горячих прикосновениях, другой радуется им как тому, что казалось невозможным. Феликс расстегивает его брюки, обхватывает пальцами его член, и пока Кристофер вылизывает его горло, водит ладонью по нему. В салоне слишком тесно и горячо, но, несмотря на это, они не отлипают, смешивают дыхание и жадно вбирают в себя то, чего им обоим так сильно не хватает. Кристофер пытается быть нежным, боится сломать эту хрупкую красоту, которая сейчас и так на грани, но выходит с трудом. Мальчик, за которым он только и делал, что годами наблюдал и о котором мечтал, теперь сидит в его руках, сам себя предлагает. Кристофер понимает, что это отчаяние, животная необходимость в тепле, желании почувствовать себя живым, но ему не важно. Важно, что Феликс в эти минуты только его, и между ними нет Наварро, чьи следы прямо сейчас стирает с парня Кристофер. Он ловит губами каждый его стон, придерживает его за спину, чтобы парень не бился о руль, и, продолжая ласкать его, покрывает поцелуями его веснушки. Пальцы Феликса держат мужчину за плечи, он ногтями вонзается в них, кусает его мочку уха, делая больно ему, облегчает свою ношу. Кристофер и не сопротивляется, пусть даже прямо сейчас, обнимая его, он каждой клеткой организма чувствует, что сам Феликс не здесь и не с ним. Кристофер запомнит эту близость, оставит как клеймо на себе каждый укус и каждый вздох. Он понятия не имеет, откуда Феликс узнал про Гаэля, что вообще с ним происходит, что он начал задавать вопросы про убийства, но это уже не имеет значения. Все равно рано или поздно происходящее выльется в бурю, которая обрушится на головы троих, и Кристофер сделает все, чтобы ангел в его руках понес минимальные потери. Кристофер ему должен.

Запах — это первое, что внезапно бьет тревогу в Феликсе и заставляет его замереть. Он не спутает запах Наварро ни с чьим, ведь этот тонкий аромат его любимого парфюма, смешанный с запахом лосьона после бритья, отпечатался и на коже Феликса. Второе — это то, как его ласкает Наварро. Он так же сжимает, терзает его тело, но целует, только когда Феликс на грани. Целуясь с ним, Феликс словно прощается с жизнью, чтобы возродиться в новой спустя мгновения. Поцелуи с Кристофером — сладкие, но послевкусие от них горькое.

— Я не могу, — отстраняется Феликс, тяжело дыша, и, приподнявшись, судорожно поправляет свою одежду. — Не могу.

— Ты боишься его, когда бояться должен я? — гладит его по волосам Кристофер.

— Я боюсь себя, — умалчивает Феликс. У него к Наварро все настолько запредельно, что он больше никогда не обретет ни с кем этих ощущений, не прочувствует.

— Да, не хочу, чтобы у тебя были проблемы, нам не стоит, — переходит на свое место Феликс.

— Ты заботишься обо мне, — треснуто улыбается Кристофер, который явно в эту версию не верит.

— Да, так же, как и ты обо мне, — кивает Феликс. — Дело не в Наварро, Крис, то есть, в нем, но не так, как ты думаешь, — пытается разрядить обстановку. — С Наварро все кончено. Я поставил точку.

— О чем ты? — застегивает брюки и рубашку Кристофер.

— Мы расстались.

— Он об этом знает? — хмурится Кристофер.

— Узнает, притом очень скоро и не от меня, — ухмыляется Феликс.

— Что ты наделал, Ликси? — напрягается мужчина.

— Помимо того, что чуть не потрахался с тобой? — достает из бардачка сигареты Феликс. — Расслабься, ты ни при чем, я ушел от него, потому что он лжец, и да, в этот раз окончательно. Более того, он сам меня обратно не захочет, — громко смеется, а Крис чувствует нотки истерики в его голосе.

— Феликс, прошу, расскажи мне, что случилось, — обхватив его лицо ладонями, заставляет смотреть на себя Кристофер. — Почему он не захочет принять тебя обратно? Что именно ты сделал?

— Он сказал, что мне надо стать мужчиной, и я им стал. Я ушел от него, — уже без смеха говорит парень. — Тебе не о чем переживать, это мои личные счеты с ним, а о нас он никогда не узнает.

— Не за себя я переживаю, а за тебя, — мягко говорит Кристофер. — Не делай необдуманных поступков, не иди на поводу у эмоций, как это было пару минут назад, — хотя и нелегко это признать, все равно озвучивает. — Я пока не знаю точно как, но я заберу тебя, Феликс, я не позволю никому мучить тебя. Обещаю. Просто дай мне время и знай, что у тебя есть я.

— Мне больше не нужен спаситель, Крис, я и сам прекрасно могу за себя постоять, — улыбается Феликс, и Кристоферу кажется, что за этой улыбкой нечто большее, чем просто угроза. — А теперь отвези меня к машине, ты ведь пока по ее поводу не звонил.

— Я сам могу отвезти тебя к родителям.

— Я заберу свою машину, больше не спорь.

Кристофер понимает, что он настроен всерьез, и выполняет его просьбу.

Два часа назад

Феликс выходит из Caribe Plaza и, сев в автомобиль, достает из пакета телефон и подключает к нему новый номер. Он, не думая, сразу же набирает номер со скрина и, приложив телефон к уху, слушает гудки. После четвертого ему наконец-то отвечают.

— Я знал, что ты позвонишь, и я ждал.

— Я знаю ваш голос...

— Знаешь, мы уже встречались с тобой на ранчо.

— Я позвонил, потому что не хочу, чтобы вы меня больше беспокоили. Если у вас терки с Наварро, то разбирайтесь с ним, тем более никаких доказательств у вас нет, а я быть чьей-то марионеткой не собираюсь.

— Ты уже показал свою позицию тем, что отдал флэшку ему и вывел его на меня, — доносится усмешка с того конца трубки. — Но это не страшно, потому что было ожидаемо, и следовательно, я был готов. Доказательства есть, Феликс, но до них нужно добраться, и жаль, что ты решил так быстро отступить. Ты же понимаешь, что, если Наварро пойдет под следствие — это коснется и тебя, потому что ты, будучи осведомленным о его делах, оставался его соучастником.

— Не нужно мне угрожать, я ни в чем не замешан, — отрезает парень. — Более того, меня больше с Наварро ничего не связывает. Дождитесь его новую пассию.

— Все верно, я знаю, что ты не замешан, но кого это интересует, когда на крючке большая рыба? Все, кто когда-то пересекался с Наварро, будут под подозрением, но ты другое дело — ты сразу сменишь свои браслеты Картье на железные.

— Всего доброго.

— Постой, еще одно, — говорит его собеседник. — Я не могу тебя заставить помочь правосудию восторжествовать, но я могу предложить тебе кое-что взамен. Кое-что, что заставит тебя забыть про ваше якобы расставание и помочь мне.

— Мне ничего не нужно, — убирает от уха трубку Феликс, но, услышав доносящееся оттуда «вендидо», возвращает обратно. — Что вы сказали?

— Знал, что заинтересую, — улыбается Слоан. — Помоги нам вывести его на чистую воду, а я взамен познакомлю тебя с «Протоколом Вендидо», на котором написано твое имя.

— Что за протокол и причем тут вообще я? — сжимает телефон в руке Феликс.

— В качестве доказательства серьезности моих слов я пойду на уступку и внесу «залог», — размеренно говорит Слоан. — Я скажу тебе кое-что из того, что написано в этом протоколе, и ты сам убедишься в его правдивости. Попробуй прямо сейчас зайти в любой салон красоты и смени цвет своих волос.

— Вы шутите, да? — нервно усмехается Феликс.

— Сделай это, попробуй стать брюнетом, рыжим, кем угодно, но уйди от блонда. Потом ты сам мне перезвонишь.

— Я уже сказал вам, что между мной и Наварро все кончено, ищите другого, и ваш бред про покраску волос я тоже слушать не буду. Всего доброго.

Феликс вешает трубку и, прислонившись к сиденью, нервно усмехается. «Протокол Вендидо» — повторяет он про себя и думает о том, что это чертово слово «проданный» последние недели преследует его. Что этот агент имел в виду, говоря про его волосы? Причем здесь вообще деятельность Наварро и его волосы? Голова гудит из-за мыслей, но Феликс не может уцепиться ни за одну. Он выходит из автомобиля, потягивается и решает, что неплохо бы купить сигареты. Феликс идет к ближайшему киоску, забирает сигареты и бутылку воды, а на обратном пути к машине останавливается и смотрит на салон красоты через дорогу. Он знает эту сеть, но с момента, как нашел Нину, доверял свои волосы только ей.

— Хуйня какая-то, — думает Феликс, распечатывая сигареты, а потом все же переходит дорогу и толкает стеклянную дверь.

— Добрый вечер, я бы хотел покраситься, но я не записывался, — говорит девушке за стойкой Феликс.

— У нас только по записи, но я уточню у мастера, думаю, для вас сделают исключение, — мило улыбается ему девушка и уходит вглубь зала.

Феликс, который внезапно осознает, что подтверждает слова Наварро и так легко идет на поводу у чужого ему человека, решает не ждать ее и поворачивается к двери.

— Вы хотели покраситься?

— Черт, — цедит сквозь зубы парень и поворачивается к мастеру. — Хочу цвет сменить, но, если у вас другие клиенты — не проблема, я ведь не записывался, — пытается культурно покинуть салон Феликс, который со своим блондом прощаться не планирует.

— Я могу нанести состав на корни и, пока вы будете сидеть, закончу с клиентом, не переживайте, — улыбается ему женщина.

— Я не хочу осветлять корни, я хочу покраситься в черный.

— Из него будет очень тяжело выходить, — растерянно говорит мастер.

— А я не буду из него выходить.

— Но у вас такие красивые золотистые...

— Так вы будете меня красить или нет? — теряет терпение Феликс, которого уже злит, что его пытаются переубедить.

— Вас запишут на свободный день, — нервно улыбается ему женщина и подзывает администратора.

— Вы же сказали, что можете меня принять, — пристально смотрит на нее Феликс.

— Да, но я вспомнила, что есть еще клиент сразу после этого, — виновато отвечает ему мастер.

Феликс больше ничего не говорит, он выходит наружу в смятении и пешком доходит до следующего салона. Все то же самое. Сперва его встречают с улыбкой, сразу же сажают в кресло, но, стоит сказать, что он хочет сменить цвет, находится причина, по которой этого сделать не могут. В последнем салоне, до которого Феликс ехал двадцать минут, он вообще закатил скандал, сказав, что напишет про них пост в своем несуществующем Инстаграме, и его чуть не вывела охрана. Они все ему отказали. Так же ему отказывала и Нина, когда он пытался сменить имидж, но он вечно думал, что это потому, что блонд и правда его идеальный цвет. Истина оказалась куда страшнее — во всей огромной Картахене не существовало ни одного салона красоты, который рискнул бы перекрасить его. Ни одного мастера, которому было бы «разрешено» это сделать. Феликс не понимает, что происходит, но уже точно знает, что хочет получить этот проклятый «Протокол Вендидо». Он возвращается обратно к Плазе и снова набирает агента Слоана.

— Отказали, правда?

— Я хочу видеть этот протокол, я хочу знать все, что в нем написано! — еле держится, чтобы не кричать в трубку Феликс.

— Ты можешь его только выкупить, — в отличие от него, спокойно разговаривает Слоан. — Тебе просто нужно решить, чего ты хочешь больше — защищать своего любовника или узнать о себе правду.

— Он за этим всем и стоит, я уверен! — все же кричит Феликс. — Что там еще? Меня вообще не Феликс зовут?

— Тише, иначе диалога у нас не выйдет, — строго говорит Слоан. — Наварро не имеет отношения к «Протоколу Вендидо», сложи два и два и поймешь, что он и не подозревал о твоем существовании, когда ты начал получать отказы о смене имиджа. Я дам тебе имена тех, кто стоит за протоколом, а ты дашь мне то, что позволит привлечь Наварро к суду.

— Почему тогда я должен, поверив вам, предать не виноватого во всем этом и дорогого мне человека? — давится воздухом Феликс.

— Потому, что я сказал тебе маленькую деталь из протокола и ты ее проверил. Вся твоя жизнь — больная фантазия других людей. Неужели ты не хочешь знать, чья именно? — вкрадчиво говорит Слоан. — Неужели твои отношения с сенатором, который не воспринимает тебя всерьез, уж точно не испытывает чувства, которые испытываешь ты, и совсем скоро переключится на нового мальчишку, учитывая его аппетиты, важнее правды о тебе?

— Я не предам его, не просите, — отрезает Феликс. — Дайте мне этот протокол, или я попрошу Наварро достать его для меня.

— Скажешь Наварро про протокол, и я сразу его уничтожу, — объявляет Слоан. — Ты еще слишком юн и раним, я не хотел делать тебе больно, но ты не оставляешь мне выбора этим своим заявлением, поэтому мне придется открыть тебе глаза на горькую правду. Тот, кого ты защищаешь, не стал бы так убиваться ради тебя, и я это докажу. У Наварро был любовник до тебя — Гаэль. Прекрасен, как сирена, манящая моряков ко дну океана, — нарочно делает упор на его внешность, бьет в больные точки. — По данным наших источников, Наварро планировал сделать ему предложение и провести церемонию в моей стране. Он даже рисковал своим именем и статусом, чтобы провернуть это сомнительное для Колумбии предприятие, и все потому, что Гаэль был его первой и единственной любовью.

— Это ложь, — не сумев скрыть дрожи в голосе, говорит Феликс. — У него не было любимого. Никогда.

— Был и есть, более того, я могу даже отправить тебя к нему, и он сам тебе все расскажет.

— Зачем вы рассказываете мне это? — спазмы в горле душат Феликса, а слезы уже разъедают глаза.

— Хочу узнать, что Наварро предложил тебе, что ты защищаешь его ценой правды, которая доказала бы тебе, что вся твоя жизнь — это шоу. Он обещал тебе любовь? Брак? Вряд ли, — хмыкает Слоан. — Хотя с Гаэлем он о ребенке думал, наводил справки. Ты просто увлечение, Феликс, а Гаэль тот, к кому твой любимый ездит каждый месяц. Хочешь опять проверить достоверность моих слов? Спроси его напрямую. Или будь умнее, заставь его пожалеть о том, что он видит в тебе всего лишь средство удовлетворения своих плотских утех, когда ты ему сердце отдал. А ты отдал, я ведь слышу, что ты плачешь. Не первый раз изменяет, значит. Впрочем, глянь фото, я выслал его тебе, и ты сразу поймешь, что я прав.

Феликс отдирает прилипший к щеке телефон и загружает файл. Он не успевает проглотить вздох разочарования, вырвавшийся из него, и прикрывает ладонью рот.

— Это же... Он же...

— Да, Феликс, ты всего лишь его копия, но им ты никогда не станешь.

— Сукин сын, он выбрал меня, потому что я похож на его бывшего? — Феликс озвучивает то, о чем думает, и, только услышав, в полной мере осознает чудовищность собственной реальности. Перед ним его же лицо, горькая правда о том, что он никогда не был любимым. Его просто выбрали на место призрака из прошлого, слепили из чужого облика, как дешевую копию. Феликсу не хватает воздуха, он спускает стекло, вонзается ногтями в горло, будто, если давить на него, он сможет сделать глоток спасительного кислорода. Безумно сильно хочется плакать, но еще сильнее хочется увидеть Наварро, посмотреть в его лживые глаза, пустить его кровь за то, что он сделал его заменой, заставил пройти через такое унижение. Феликс ведь всегда был «золотым» мальчиком, мечтой сотни других и тем, на кого хотели быть похожим. Возможно, у него нет опыта Наварро и тех денег, которыми тот распоряжается, но у Феликса всегда было чувство собственного достоинства, и Наварро его растоптал. Он ткнул его лицом в грязную правду, в которой Феликс всего лишь эхо чужого прошлого, ничтожество, позволившее себе подумать, что Гильермо Наварро его полюбил. Так поэтому он и не говорил ему «люблю». Как он скажет ему это слово, если все его «люблю» слышал и слышит тот, кого Феликс ввиду пока неизвестных ему причин, всего лишь заменяет. Так больно Феликсу не было, даже когда он поймал его на измене. Так больно, кажется, ему больше уже никогда и не будет.

— Он убил своего отца, — выпаливает в трубку Феликс, до крови раздирая свои губы.

— Мы это знаем, хотя доказать не можем.

— И закопал во дворе их старого дома.

— Интересно.

— Я хочу протокол.

— Сперва я проверю достоверность твоих слов, и, если все так, ты его получишь, — говорит Слоан. — Главное, не забывай, ты помогаешь не только себе, но и своей стране. Гильермо Наварро курирует работу самого жестокого картеля материка, убирает своих конкурентов и врагов, торгует людьми. Я знаю, что ты любишь его, но ты не должен всю жизнь прожить во тьме из-за любви, не получив при этом ни правды о себе, ни взаимности.

— Я буду ждать протокол. Всего доброго.

***

Слоан опускает телефон и, разминая затекшие плечи, откидывается назад.

— Почему вы не сказали ему правду, это бы помогло ему определиться, чью сторону выбрать, — спрашивает весь разговор сидящая рядом с ним агент Харпер.

— Думай глубже, Линда, мы боремся не против очередного скомпрометировавшего себя политика, а против того, кто буквально держит в руках всю страну. Нам нельзя ошибиться.

— Меня передергивает от мысли, что первой любовью Наварро всегда и был Феликс Лим, а он, как истинный хищник, тихо выжидал совершеннолетие своей жертвы и тем временем собирал себе его копии. Вы сломали мальчишку, вы заставили его думать, что это он чья-то копия, тогда как он и есть тот самый неповторимый оригинал, — качает головой Линда.

— Ты, как хороший агент, оперируешь чисто фактами, а я, как тот, кто стоит выше тебя, ставлю под сомнение и их, — задумывается Слоан. — Наварро не нужно было ничего выжидать, учитывая тот масштаб работы, который был проделан им для Феликса Лима. Все, что окружает Феликса — фейк. Абсолютно все. Зачем человеку, который способен провернуть такое, церемониться с мальчишкой из-за его возраста? Более того, почему Наварро забрал его себе в девятнадцать, если по законам этой страны мог сделать это еще четыре года назад? Чего он ждал? Чего боялся? Почему он вообще построил стены вокруг сопливого мальчугана и годами тратил столько средств и времени на то, чтобы он был под его наблюдением и ему ничто не угрожало, — потирает подбородок мужчина.

— Вы не хотите принимать мою версию, что это любовь, пусть даже в такой извращенной форме, — тихо говорит Линда и видит презрительную улыбку на лице мужчины.

— У каждого из нас, Харпер, есть своя одержимость, — смотрит в стену Слоан. — Наварро — моя, а значит, я изучил его досье вдоль и поперек, знаю все его привычки и схемы, собрал его психологический портрет. Этот человек не укладывается ни в какие рамки. Я тридцать лет на службе, я видел десятки таких — умных, жестоких, расчетливых, но ни один из них не был настолько интересен, как он. Его мозг — машина. Он видит на пять шагов вперед, и каждый раз, когда я думаю, что наконец поймал его, он ускользает, как будто заранее знает, что я сделаю. И знаешь, что самое интересное, — легонько улыбается мужчина. — Я им восхищаюсь. Да, именно так, и скрывать не буду. Он — воплощение всего, что я ненавижу, но в то же время он не дает мне спать по ночам, потому что он мой идеальный враг, моя идея-фикс. А ты говоришь мне про любовь, — поворачивается к женщине. — Он — человек, который пожертвует десятками, сотнями других ради выгоды. И при этом он вдруг выстраивает вокруг мальчишки щит, создает вакуум, чтобы его никто не тронул. Ради чего? Ради любви? Не говори мне это слово. Я не принимаю эту версию. Любовь — это слабость, а слабости у Наварро я за столько лет наблюдений не видел ни разу. Я не верю, что такой хищник способен любить. Тут нечто другое. Что именно — я хочу узнать не меньше, чем поймать сукиного сына за горло.

— И как мы будем действовать дальше?

— Начнем с того, что отправим наших к старому дому Гильермо, — хлопает ладонью по столу Слоан. — Феликс Лим всю свою жизнь играл главную роль в фильме «Шоу Трумана» или «Шоу Феликса», так зачем вытаскивать его оттуда, если мы тоже можем стать актерами? — широко улыбается. — Все равно правда его уничтожит, но нам это пока невыгодно. Мне нужно, чтобы он оставался с Наварро, а не бежал от него, и информацию он будет получать только ту, что выгодна нам, в определенных дозах и в нужное время. Феликс Лим — мой ключ, который закроет замок на решетке Наварро.

— Или на крышке его гроба, — не договаривает.

***

Мы воспринимаем реальность такой, какой нам ее представляют.

Картахена всегда казалась Феликсу сказочным местом, поэтому он не понимал сверстников, которые были одержимы синдромом «у соседа трава зеленее» и считали, что в другом месте им будет лучше. Для него Картахена была раем на земле, и смысла искать новый он не видел. Здесь солнце обжигало кожу, а море мягко ласкало берега, скрывая под своими волнами всю грязь, которую он не замечал. Феликс жил этой жизнью с самого детства — красивой, яркой, полной любви и заботы, и казалось, что мир вокруг него наполнен достатком. Будто бы высшие силы расстилали перед ним мягкие ковры, вели по дорожкам, усеянным душистыми цветами. Он любил эту жизнь, она в ответ дарила любовь ему. Тогда он не подозревал, что иллюзия создается за один день, но, чтобы поверить в нее, нужно время. Она строилась постепенно, кирпичик за кирпичиком возводила стену между ним и реальной жизнью, и он не замечал ее, ведь она была построена из самых дорогих вещей — комфорта, любви, внимания. Все, чего он желал, подавалось ему на блюдечке, и со временем он перестал смущаться и принял, что его красота и есть ключ, открывающий замки в людские сердца. Феликс принял свою внешность как оружие, подтвердил слова, которые слышал на протяжении всей жизни, что красота — это валюта. У него было все: любовь, признание, достаток. И даже то, что из-за внешних данных его усилия обесценивались, его уже не смущало. Он наслаждался дарами, брошенными к его ногам порой из-за одной улыбки, и жил, веря в свободу, но оказалось, что он всего лишь следует по лабиринту, искусно замаскированному под рай. И вот теперь, стоя на грани, Феликс четко понимает, что истина, которую он не мог увидеть сквозь этот блеск, одна: эта жизнь — не его.