Vendido

Следующая 17 глава уже есть на Бусти: https://boosty.to/liyamovadin/posts/a29f6dce-567c-4326-b060-da64ea8e2581?share=post_link

ТГ канал с новостями: https://t.me/+j7iPmTUzx7dhZmQy

— Пройди в кабинет, — спокойно говорит Наварро Феликсу, а потом оборачивается к Кристоферу. — Проводи нашего гостя до машины.

— Пап, почему ты не сказал, что будешь здесь? — обходит мужчину Феликс, который все еще в прострации после услышанного. Лучше бы его не застукали, дали бы упорядочить мысли, немного успокоиться. Феликс вроде бы ничего плохого не делал и подслушал их разговор случайно, но чувствует вину.

— Я по делам зашел, сынок, не хотел беспокоить, — тараторит Пабло, который, судя по бегающим глазам, явно что-то недоговаривает. — Потом поговорим, надо вернуться на работу, — пятится к двери мужчина и, не дав Феликсу даже попрощаться, скрывается за ней.

Феликс на ватных ногах проходит в кабинет и, опустившись в кресло, сразу тянется к графину с водой на столике.

— Уверен, у тебя есть вопросы, а у меня до следующей встречи есть еще время, — проходит на свое место Наварро и, проверив телефон, убирает его в сторону.

— Ты кричал на моего отца, — отпив воды, смотрит на него Феликс.

— Не сказал бы, что кричал, но я немного повысил голос, согласен, — кивает Гильермо.

— О чем вы говорили? Почему ты ему угрожал? Почему мой отец вообще обсуждает с тобой свои дела и причем здесь моя безопасность? — недоумевает Феликс.

— Это чисто бизнес, и пару раз я ему помог решить вопросы с налоговой, вот и все, — абсолютно спокойно говорит мужчина.

— Когда вы успели так сдружиться? — поднявшись на ноги, идет к нему Феликс. — Он ненавидит тебя! Он отговаривал меня от отношений с тобой! А теперь оказывается, что вы вместе решаете бизнес-вопросы? И при этом он тоже кричит на тебя?

— Ты слишком юн, Белла, и тебе пока тяжело представить, как люди срываются, когда речь идет о потере крупных сумм денег, — приглашающе протягивает руку Гильермо. Феликс мнется пару секунд, а потом, все же обойдя стол, опускается на его бедра.

— Мы недавно начали наше сотрудничество, — продолжает Наварро, крепко прижимая к себе парня, и водит губами по его виску. — Он попросил совета, я был рад ему помочь, ведь ты и твоя семья мне не чужие. Мне жаль, что я сорвался, а на твоего отца я обиду не держу. Повторю, это бизнес, а мы все люди, а значит, мы не всегда способны контролировать свои эмоции.

— Ты никогда не срываешься, Гильермо, — внимательно смотрит на него Феликс. — Ты всегда контролируешь эмоции, даже когда я этого не хочу.

— Порой я все же делаю исключения. Но тебе не о чем беспокоиться, мы все решили. Теперь твоя очередь ответить, почему ты не на работе? — выгибает бровь мужчина.

— Так, может, начнем с того, что ты солгал мне, что будешь в офисе, — щурится Феликс.

— У меня гибкий график.

— И у меня такой, захотелось домой, и я приехал, — тянет Феликс с ленивой улыбкой. — Или только тебе позволено менять его, а мне обязательно нужно отчитываться?

Снаружи Наварро невозмутим, он даже чуть приподнимает уголки губ в улыбке, словно его забавляет детское упрямство Феликса. Но внутри мужчина напряжен, потому что он привык подталкивать других к нужным ему выводам, а теперь этот мальчишка пробует зеркалить его же тактику.

— Тебе позволено все, — крепче сжимает его бедра мужчина. — Тогда как насчет того, что я отменю все дела и мы поедем к заливу поужинать?

— Это будет замечательно, — улыбается Феликс, хотя ему кажется, что это делается, чтобы сгладить произошедшее. В любом случае, Феликс принимает этот жест доброй воли, а еще твердо решает не говорить Гильермо о звонке Крису, боясь, что тот сорвется на нем, учитывая, что не особо доволен его внезапным возвращением домой.

Вроде бы Наварро все четко объяснил, и Феликс даже видит логику в его словах, но червь сомнения все равно грызет парня, и он решает, что обязательно переговорит еще и с отцом. Если слова двух любимых им мужчин совпадут, то Феликсу не о чем будет беспокоиться.

***

Ночной город плывет за темными стеклами автомобиля, вспыхивая редкими огнями витрин и желтым светом фонарей. Джи сидит на заднем сиденье гелендевагена, чуть отвернувшись к окну, и все гадает, куда и зачем его везут. Венсан сидит рядом, прижимает к скуле пакет с овощами и, кажется, что-то напевает под нос. Пальцы Джи машинально скользят к сбитым в кровь костяшкам, а бока парня пульсируют тупой болью. Жаль, что даже физическая боль ни на секунду не позволяет ему отвлечься от той, что накрыла его вместе с плитой в том злополучном особняке.

— Держи, приложи к синякам, — Венсан протягивает ему пакет, но Джи, взяв его в руку, резко швыряет в сторону.

— Ничего от тебя мне не надо! — рычит парень, не поднимая взгляда.

— Дева Мария, дай мне терпения, — вздыхает Венсан и, забрав пакет, снова прикладывает его к своей щеке.

В салоне снова наступает тишина, нарушаемая лишь мягким урчанием мотора и мыслями, которые настолько громкие, что Джи кажется, их слышат все присутствующие. Венсан сказал, что не убьет его, и Джи, как это ни странно, учитывая театр лжи, в котором он был главным актером, ему верит. Венсан его не боится, более того, он не боится даже Бога, так что, если эта дорога вела бы Джи к могиле, он так бы ему все и сказал. Джи не сомневается. Он украдкой бросает взгляд на профиль мужчины и пытается по его лицу понять, что именно он сейчас чувствует. Ведет ли он войну с собой? Наверное, да, ведь иначе почему за холодом и жесткостью Джи все равно видит трещину, ловит ее во взгляде, который когда-то называл своей отрадой.

Чувствует ли Венсан вину? Иногда кажется, что да. В случайных словах, в том, как его пальцы на секунду задерживаются, соприкасаясь с его кожей, в том, как он отворачивается, будто боится выдать слабость. Но маска быстро возвращается на место, а Джи ненавидит себя за то, что хочет верить, что и Венсан все еще помнит. Чувствует ли он этот вязкий ком, забившийся в глотку с момента раскрытия правды, и борется ли за каждый новый глоток кислорода? Знает ли Венсан, что даже среди руин, оставленных им самим же, есть потайные места, из которых все еще звучит их смех, где в полумраке горят их воспоминания о былом счастье. Заходить туда больно, но Джи возвращается и сгорает. Хотелось бы, чтобы сгорал там с ним и Венсан.

Через несколько минут машина замедляется и останавливается у тускло освещенного низкого здания. Над входом горит старая вывеска бара, некоторые буквы на которой уже погасли. У обочины выстроены мотоциклы с выцветшими номерами, возле двери курят двое широкоплечих мужчин в кожаных жилетах. Чутье полицейского подсказывает Джи, что это не то место, где стоило бы находиться в это время и в дорогой машине, но он быстро вспоминает, с кем именно прибыл. Каре Картахены тут бояться нечего.

Шофер покидает салон первым, а Джи, поняв, что, если не выйдет сам, его все равно заставят, следует его примеру. Стоит оказаться на тротуаре, как в лицо сразу же хлещет холодный ночной воздух. Джи не удается толком осмотреться, потому что легкий толчок в спину заставляет парня следовать за Венсаном и его людьми. Двери бара распахиваются, Джи накрывает гулом голосов, запахом дешевого пива и табачного дыма, въевшегося в стены. Венсан, не теряя времени, хватает Джи за локоть и тянет его вглубь, сквозь толпу. Они пробираются к угловому столику, где сидят двое мужчин, на вид которым чуть за пятьдесят. Джи не понимает, с кем его собирается знакомить Лино, но, судя по лицам незнакомцев, хорошего от них ждать не приходится. Венсан слегка кивает в сторону того, что сидит справа, и Джи, все еще ничего не понимая, рассматривает обрюзгшего мужчину с красной шеей, обвисшими щеками и пальцами, распухшими от постоянного обильного питья. Короткие седые волосы мужчины зализаны назад, губы блестят от жира, а на рубашке алеет пятно от соуса. Его глаза мутные, как вода в затхлой луже, но при этом от Джи не ускользает настороженность, которая наблюдается у тех, кто всю жизнь работал по ту сторону закона.

— Это Диего Монтеро, — шепчет Венсан ему прямо в ухо. — Знаешь его?

Джи отрицательно качает головой и переводит взгляд на Венсана.

— Монтеро, который всю свою жизнь был киллером и который застрелил твоего отца, — Венсан не торопится, нарочно смакует каждое слово. — Именно ему было поручено дело доблестного офицера Хименеса. Я его давно нашел, но ждал особого случая, чтобы сделать тебе подарок.

Джи дальше уже не слушает. Сердце парня бьется так сильно, что он слышит его биты в ушах. Воздух вокруг густеет, перед глазами все плывет, и Джи машинально тянет руку, чтобы ухватиться за единственного человека рядом, который, к сожалению, является и тем, кто выбил всю почву из-под его ног. Джи не успевает дотянуться, потому что Венсан сам обхватывает его за талию и, крепко вжав в себя, возвращает его в реальность.

Джи так и смотрит на Монтеро, но перед глазами уже не он, а солнечное утро, которое навсегда изменит их жизни, как только мама откроет дверь. Сейчас он стоит лицом к лицу с человеком, чьи руки держали оружие в тот день. С человеком, который лишил его семью любимого человека, а самого Джи обрек на вечную борьбу с теми, кто пока все еще оказывается сильнее. Джи давно уже не тот мальчик, которого скосила новость о потере родителя, но прямо сейчас он будто бы снова стоит в дверях за мамой и слышит, как рушится его мир. Он делает шаг влево, сбрасывает с себя руку Венсана и продолжает буравить взглядом не понимающего, что происходит, мужчину. Венсан тем временем медленно достает из-за пояса пистолет, а потом, схватив Джи за руку, вкладывает оружие в его ладонь.

— Я дарю тебе возможность осуществить вендетту, — прижимает его пальцы к поблескивающему под тусклым светом оружию Венсан. — Месть, Джи, это способ освободиться. Ты жил с этим грузом всю жизнь, а сейчас ты можешь избавиться от него, — его голос звучит мягко, завораживает парня.

Диего Монтеро, до этого расслабленно развалившийся в кресле, теперь сидит как вкопанный. Его глаза бегают по лицам, ищут хоть кого-то, кто вмешается, но никто не двигается.

Джи смотрит на Монтеро, а пальцы уже по привычке обхватывают рукоять пистолета. Есть в словах Венсана правда, но о чем он думал, отдавая ему оружие, которое Джи сперва может направить на него самого?

— Не стоит, — Венсан будто читает его мысли, чуть склоняет голову и подмигивает. — Ты знаешь, что живым тогда отсюда не выберется никто. — Давай, выстрели в него, — его голос становится тише, пропитывает его сознание ядом. — Ничего не бойся, тебе ничто не будет угрожать. Плюс одно убийство на мой счет, я все устрою, — пальцами обхватывает его локоть, заставляет поднять руку. — Когда ты оставляешь врага в живых, ты отдаешь ему право на твое прошлое. Он будет жить, а значит, будет носить в себе твой страх, твою слабость и напоминать тебе о них. Ты снова и снова будешь просыпаться от мысли, что тот, кто разрушил твою жизнь, все еще дышит, ест, пьет, смеется, а ты просто это терпишь. Ну же, офицер Хомячок, месть поможет тебе вернуть власть. Она не даст никому больше назвать тебя жертвой. Если ты выстрелишь... — Венсан едва заметно давит на пальцы парня, — ты перестанешь быть тем мальчишкой, которому сказали, что отец убит.

Люди, сидящие за столиками, украдкой поглядывают в их сторону, но никто не решается встать. Атмосфера вокруг накаляется, создается ощущение, что если выстрел все же состоится, то вместе с ним произойдет и взрыв, похоронит под обломками всех присутствующих.

Монтеро рвано дышит, его плечи дрожат, он все пытается что-то сказать, но выдавливает из себя только:

— Это... было давно. Я просто выполнял приказ...

— Слышишь? — тихо произносит Венсан, все так же смотря на Джи, будто Диего и не существует. — Он уже оправдывается, пытается уменьшить то, что сделал. Через неделю он сам поверил, что был жертвой обстоятельств. Через год уже рассказывал другим, что твой отец заслужил.

Монтеро судорожно качает головой, но в глазах у него липкий и животный страх. Холодный металл все сильнее обжигает ладонь Джи, сердце колотится в груди, и каждый удар отдается в пальцах, обхвативших рукоять. Взгляд парня цепляется за мутные глаза Монтеро, и он снова возвращается в тот день, чувствует запах еды из кухни, слышит плач матери. Джи теперь держит пистолет без помощи Венсана, целится прямо в голову, а палец ложится на спуск.

— Выстрели, — отзывается в голове голос Венсана, врезаясь в каждую клетку, но Джи одновременно с ним слышит и другой, тот, который поднимается из глубины.

«Ты полицейский и борешься за закон, а не за собственную расправу. Если ты выстрелишь, ты перестанешь быть тем, кто защищает закон. Ты станешь таким же, как он».

Монтеро дрожит перед ним, но Джи не видит в его глазах раскаяния, а только страх за собственную шкуру. Был бы отец жив, то ему было бы почти столько же, сколько и его убийце. Джи мог бы видеть счастливую маму, седину на висках отца и, кто знает, может, как и брат, пошел бы по другому пути, не обрек бы себя на борьбу, в которой пока только проигрывает. И все же, несмотря на то, что человек перед ним лишил его всего этого, Джи точно знает, что не готов переступить черту и становиться палачом. Он не Венсан Лино.

Рука с пистолетом медленно опускается, парень слышит вздох облегчения, сорвавшийся с губ Монтеро, и не успевает вернуть оружие своему личному палачу, как его у него рывком забирают, а помещение оглушает резкий хлопок выстрела. Пуля врезается Монтеро в лоб, его голова откидывается назад, а тело с глухим звуком заваливается в сторону.

— Ничего страшного, ты не смог, но я могу, — как ни в чем не бывало убирает пистолет за пояс Венсан и протягивает Джи руку. — Я всегда буду делать все, чтобы тебе было хорошо. А тебе будет хорошо, потому что убийца твоего отца сдох.

Уши все еще находящегося в оцепенении Джи звенят от выстрела, и этот звон будто заполняет все внутри, не оставляет места для мыслей. Запах пороха бьет в нос, смешиваясь с железным оттенком крови, и Джи, боясь, что выблюет на этот стол внутренности, прикладывает ладонь к губам. Он видел смерть в ее самом чудовищном воплощении, и тошнит его сейчас не из-за дыры в чужом лбу, а из-за того, с каким хладнокровием и чудовищной жестокостью Венсан Лино может обрывать жизни. Взгляд снова падает на тело Монтеро, который еще секунду назад дышал, а теперь просто мертвая масса со стеклянными глазами, уставившимися в потолок. Но хуже всего не труп, чье лицо Джи не забудет никогда, а то, что Венсан сделал это за него. Он решил за него, отнял право самому выбирать, каким человеком Джи останется. Джи поворачивается к Венсану и встречается с взглядом, в котором нет ни капли сожаления, а только уверенность в своей правоте, которая пугает даже больше убийства. Отныне Джи с Венсаном повязаны навеки, ведь каждый раз, когда он будет думать о своем отце, он будет помнить и этот выстрел. Этого человека, который вырвал у него пистолет, лишил его выбора. Венсан Лино только что доказал ему, что свобода Джи — иллюзия.

Так и не дождавшись его руки, Венсан сам берет парня под локоть и, легонько подталкивая, ведет к выходу, мимо застывших на месте посетителей. Джи следует за ним словно во сне и, только оказавшись снаружи, делает первый глубокий вдох без вкуса пороха на губах.

— Я отвезу тебя домой, — открывает для него дверцу автомобиля Венсан, но Джи только бегает растерянным взглядом по его лицу, словно пытается зацепиться за что-то.

— Антонио, — наконец-то выпаливает Джи, утопая в черных глазах. — Ты убил и Антонио.

— Джи, — ерошит свои волосы Лино, явно не желая отвечать на вопрос.

— Ответь! — восклицает парень, заставив курящего на тротуаре Чапо напрячься. Джи трясет, челюсть ходит ходуном, а тошнота снова подкатывает к горлу.

— Я его не убивал, — спокойно говорит Венсан, прекрасно считывающий его состояние. — Я приказал.

— Сделал мне подарок, раскрыл измену моей невесты, — отшатывается назад Джи. — И сегодня ты все повторил, убил киллера, а меня сделал свидетелем твоего безумия, — продолжает пятиться назад, а Лино медленно наступает.

— Куда ты собрался? — ловит его за руку Венсан, но парень сразу же выдергивает ее.

— Подальше от тебя, стреляй в спину, — рычит Джи и, развернувшись, быстрыми шагами идет к дороге.

— Ты не в себе, Джи, — не отступает Лино. — Садись в машину, я довезу тебя до дома. Обещаю, на сегодня больше никаких приключений. Хочешь, дам тебе ключи? Тебе же нравятся гелики, ты сам говорил. Забирай и езжай домой, этот район опасен, — вырастает прямо перед ним мужчина, но Джи, толкнув его плечом, идет дальше.

— Ты жесток ко мне, Хомячок, чрезмерно, — усмехается вновь догнавший его Лино.

— А ты ко всему живому! — останавливается парень, прожигая его недобрым взглядом. — Дай мне уйти или стреляй, я все равно добровольно в машину не сяду.

— Я хочу остаться с тобой, — Венсан больше не усмехается.

— Я не разрешаю, я не хочу, — отрезает Джи. — Прошу, пожалуйста, — дрожащим голосом продолжает, — дай мне уйти.

Венсан молчит пару секунд, а потом нехотя кивает. Он понимает, что лучше прислушаться, потому что парень перед ним стоит на грани, через которую лучше не лезть, если он не хочет сломать его окончательно.

Венсан идет обратно к автомобилю, приказывает Чапо проследить, чтобы офицер дошел до дома, а сам достает сигареты. Он прислоняется к капоту, закуривает и наблюдает за тем, как дым рассеивается в прохладной ночи.

Джи идет быстро, будто бы за ним погоня. Он уверен, что Лино за ним не пошел, но все равно торопится, потому что даже с мигалками в этот район без подмоги полицейские не суются. Джи везет, он ловит такси на первом же перекрестке и, устроившись на сиденье, пытается совладать с эмоциями. Звуки навигатора, мотора машин, голоса прохожих, лай собак — все сейчас размытый фон, и единственное, что Джи все еще слышит четко — это выстрел. Одна пуля, которая словно застряла не в голове Монтеро, а у Джи в сердце. Живот скручивают спазмы, парню приходится спустить стекло и даже высунуть голову наружу, чтобы как-то успокоить мясорубку, творящуюся у него внутри.

Придя домой, Джи захлопывает за собой дверь и сразу сбрасывает куртку, как будто ткань тоже пропитана запахом пороха и крови. Он идет прямо в ванную, не включая свет, лишь бы не видеть свое отражение в зеркале, второпях избавляется от одежды и на ощупь открывает душ.

Джи заходит под поток, не дожидаясь, пока вода потеплеет. Холод обжигает кожу, сбивает дыхание, но Джи не двигается, позволяя струям стекать по лицу и плечам. Пальцы дрожат, ссадины на костяшках ноют, и ему кажется, что он все еще чувствует тяжесть металла на ладони. Джи тянется за гелем, растирает его между ладонями, смывает и снова повторяет. Будто бы так он сможет не просто смыть запах металла, но и вообще все события этой ночи.

Джи трет ладони друг о друга, потом проводит ими по волосам, по лицу, по шее. Сильнее, жестче, пока кожа не начинает болеть. Но чем дольше он стоит под водой и терзает себя, тем отчетливее понимает, что вода смывает грязь, пыль, кровь, но не память. Тот хлопок по-прежнему сидит в голове, он звучит в такт сердцу, и никакая вода его не заглушает.

***

В комнате Яна пахнет пиццей и любимым дезодорантом, из-за которого Феликсу хочется чихать. Феликс предложил другу сходить куда-нибудь выпить пива после работы, но Ян предложил сначала посидеть у него, подождать «супер важную» доставку для его компьютера, а потом уже пойти гулять. Доставка уже пришла как полчаса, но Ян не торопится собираться. Он сидит на кровати в спортивных штанах и футболке, держит в одной руке кусок пиццы, а во второй джойстик, и ворчит, что Феликс выигрывает. Феликс, который развалился рядом, на это только смеется и стряхивает крошки с одеяла.

— Диос мио, — тянет Ян, снова откусывая от пиццы, — я, кажется, готов жениться на этой пицце. Если моя девушка узнает, она имеет право принять это как измену. Ни на кого это хрустящее тесто не променяю.

— Позвольте это опровергнуть, — фыркает Феликс, забирая из коробки последний кусок. — Видишь, что я сделал? Ты даже не возмутился, отдал мне последний кусок, а значит, твоя настоящая любовь — это я.

— Да забирай, тебе ничего не жалко, тем более ты снова сильно вес сбросил, — качает головой Ян. — Я помню времена, когда мы в последнем классе сидели в «Густо» и ты съедал по две целые пиццы. А потом...

— А потом блевал прямо на тротуар, — смеется Феликс. — Самое страшное, что я все равно это повторял, а ты меня не останавливал.

— Я понял, что ты на ошибках не учишься, — качает головой Ян. — Слушай, а тебе не кажется, что мы постарели? — внезапно спрашивает парень, а Феликс забывает про игру. — Ну типа раньше мы были безбашенными, а сейчас работа, отношения, снова работа. Мы даже увидеться толком не можем. А ведь были времена, когда мы проходили в клубы с фейковыми айди, пиздели всем вокруг, что совершеннолетние, да и сами ждали, когда вырастем. Я тогда не думал, что двадцать — это старость.

— Не драматизируй, — толкает его в плечо Феликс. — Мы не старые, просто у нас обоих есть отношения, плюс надо зарабатывать деньги, расти дальше. Я знаю, что в начале отношений с Гильермо я не был тебе хорошим другом, редко писал, но обещаю, исправлюсь. Ты же видишь, что я уже начал.

— Друзья важнее членов, Ликс, не забывай об этом...

Ян не договаривает, потому что получает подушкой по лицу, и парни, вцепившись друг в друга, падают на ковер.

— Ладно, ладно, мы нифига не старые, такие же пиздюки, — отдышавшись, говорит Ян. — Так как у тебя дела с Наварро? Надеюсь, вы не грызетесь, я снова хочу приехать, в бассейне поплавать.

— Меркантильная ты скотина, друга под него подложишь, лишь бы на ранчо тусить, — взбирается на кровать Феликс. — Все у нас нормально. Наверное, как и у всех пар. То грыземся, то жить друг без друга не можем.

— Но что-то все равно не так, я же вижу, — садится рядом Ян. — Не хочу тут сопли размазывать, но если че, ты можешь поделиться, сам знаешь, я поддержу.

— Я в этом не сомневаюсь, потому что именно с тобой мне комфортно, — вдруг серьезно говорит Феликс. — Даже когда я рассказываю тебе о Наварро, я его не приукрашаю. Для мамы я это делаю, а с тобой честен, потому что знаю — ты поймешь и поддержишь. Он не делает ничего плохого, но мне его постоянно не хватает, я будто сижу на жесткой диете без чувств, при этом получаю все остальное.

— Ты же не идиот, ты понимаешь, что у всех разный характер? — выгибает бровь Ян.

— Пошел ты, — смеется Феликс. — Конечно, я понимаю. Более того, я прекрасно знаю, что Наварро эмоционально закрыт и это нельзя поменять по щелчку, но, блять, я же не такой. Я люблю, когда человек живой, когда он чувствует и показывает это. Когда не боится потерять контроль. Я хочу, чтобы он говорил «я без тебя не могу». Чтобы срывался, ревновал, злился. Чтобы я видел, что ему больно, что он счастлив — все что угодно, лишь бы настоящее. А Наварро вместо «люблю» дарит мне очередной браслет. Вместо того, чтобы кричать, когда я его бешу, а я это умею, он просто уходит, — глаза парня теперь блестят, и, как бы он ни пытался это скрыть, Ян замечает.

— Но больше всего я боюсь другого, — делает глубокий вдох Феликс. — Что жизнь непредсказуема, и, пусть я с ума по нему схожу, придет день, когда мы расстанемся. И вот когда это произойдет, он спокойно со мной попрощается. Ты понимаешь, Ян? — пристально смотрит на друга. — Он даже говорил мне, мол, хочешь уйти — уходи, я держать не буду. И вот в этом вся проблема. Ни истерик, ни скандала, ни попытки удержать или хотя бы мольбы. Просто «прощай».

Феликс отводит взгляд и сжимает пальцы так, что белеют костяшки.

— Ты хочешь, чтобы он был так же одержим, как и ты? — тихо спрашивает Ян. — Хочешь скандалов, истерик, угроз, клятв на крови?

— Я хочу доказательства того, что он не может без меня жить, — твердо говорит Феликс. — Я знаю, это звучит дико, но по-другому я не могу успокоиться. Мы не обычная пара, которая, поставив подписи на бумагах, объявит всем, что вместе, и будет растить детей. У нас нет с ним гарантий, и дело даже не в ориентации, а в его должности. Как еще я должен себя успокаивать? В чем мне найти гарантию нашим отношениям?

— Так и свидетельство о браке не гарантирует любовь до гроба, — усмехается Ян. — Ликс, твоя проблема в том, что, когда ты влюбляешься, ты автоматически решаешь, что это то самое до гроба. Так было и до Наварро, уж я-то помню. А теперь вспомни, что были случаи, когда ваши отношения рушились именно из-за твоей одержимости полностью обладать партнером. Это нездорово, бро, ты должен понимать. Это не работало с простыми смертными, а с Наварро вообще без вариантов. Ты разрушаешь только себя.

— И что, мне просто принять, что он меня не любит? — кусает губы Феликс.

— Это не значит, что он не любит тебя, — хмурится Ян. — Может, это значит, что он просто любит иначе. Я знаю одно, тебе всегда будет не хватать огня, но если ты реально так влюблен в этого мужчину и не хочешь его терять, то ищи проблему не только в нем, но и в себе.

— Ты, как и всегда, бьешь ниже пояса, — ворчит Феликс.

— Прости, что не всегда покрываю твои проебы и не считаю тебя жертвой, — кривит губы Ян. — Не для этого разве нужны настоящие друзья?

— Для этого, — улыбается ему Феликс, в глазах которого мерцает искренняя теплая благодарность. Феликс любит этого парня как брата, и он правда прислушивается к его словам, ведь Ян единственный, с кем он может быть собой.

— Ладно, штаны сменю, и погнали, а то сидим сопли размазываем, — хлопает себя по коленям Ян и подскакивает на ноги.

Спустя час парни оставляют машину Яна на парковке в любимом молодежью районе Гетсемани, который славится бурной ночной жизнью, яркой уличной культурой и множеством ресторанов и баров. Парни решают посидеть в Café Havana — легендарном среди местных и туристов баре с живой кубинской музыкой. Ян благодарит официантку за столик и, заказав им шоты агуардиенте, уходит в туалет. Феликс, который готовится отлично провести время, проверяет на всякий случай так любящий молчать телефон и, убрав его в карман, осматривается. Он сразу замечает уставившихся на него молодых парней и девушек за соседним столиком, но, будучи привыкшим к вниманию, не придает этому значения. Ян возвращается как раз в момент, когда официантка ставит перед ними шоты, и, сразу потянувшись за первым, предлагает выпить за дружбу.

— Надо же, кто у нас тут! — громко восклицает один из парней за столиком рядом и привлекает их внимание. — Шлюшка сенатора собственной персоной!

Феликс сначала даже не понимает, что это про него, а когда смысл сказанных незнакомцем слов все же доходит до него, парень белеет.

— Эй, браслет покажи! Что, папочка подарил? — вторит своему другу одна из девчонок. — Небось колени в кровь стер, чтобы его заполучить.

За столиком поднимается гогот, к ним присоединяется пара ребят из соседней компании, а Феликс, горло которого сковали спазмы, не может заставить себя среагировать. Так плохо ему не было даже в тот день, когда его коллеги, узнав о его повышении, оскорбляли его. Тогда в их голосе чувствовалась зависть, что помогло легче пережить услышанное, но эта молодежь, не выбирающая выражений, делает это с презрением. Будто бы Феликс и правда грязный.

— Заткнись, ублюдок! — подскакивает на ноги Ян, тем самым заставив Феликса сбросить оцепенение. Он сразу же хватает друга за руку и, потянув на себя, просит уйти.

— Их больше, вот и выебываются, но одному я челюсть точно сломаю, — рычит Ян, сбрасывая его руку.

— У меня охрана за дверью, но я не буду пачкать руки и их не позову, потому что не вижу смысла, — достав из портмоне купюры, бросает их на стол Феликс. — Прошу, давай уйдем.

Ян смотрит на него, ошарашенный, и понимает, что впервые видит Феликса не злым, не колючим, а сломленным. Он нехотя ему кивает, и, пока парни идут к выходу, им в спину так и летит чужое «подстилка», «соска», «на коленях».

Сев в машину, Феликс сразу достает телефон, а Ян заводит мотор.

— Забей, бро. Это бухие уроды, которым лишь бы приебаться, — с сочувствием смотрит на поникшего друга Ян.

— Это было унизительно, — хрипло отвечает Феликс, даже не смотря на него. — Я не знаю, откуда во мне была уверенность, что никто не знает о нашей связи.

— Что ты делаешь? — не спешит отъезжать Ян и наблюдает за тем, как парень хаотично вбивает свое имя в поиске.

— Хочу проверить, что вообще про меня пишут. С момента, как я переехал к Гильермо, я бросил искать себя в интернете, и, видимо, напрасно.

Феликс выходит из поисковика, открывает Instagram, вбивает свое имя. Лента моментально выстреливает видео и мемами, в которых использованы фотографии с его личной страницы.

«Главное вложение Наварро».

«Шуга детка».

«ВИП проститутка».

Эти и подобные надписи присутствуют под каждым постом с Феликсом. Есть даже ролики из серии «как краситься и одеваться, чтобы подцепить папочку из Сената».

— Что это за хрень? — в шоке косится на экран Ян, а Феликс все больше вжимается в сиденье, словно пытается раствориться в нем. Несмотря на обидные слова, Феликс не останавливается, открывает следом Facebook. Там, в самой крупной местной группе «Сплетни Картахены», есть целый раздел, посвященный ему. Он прокручивает ленту вниз, пробегается глазами по грязным и оскорбительным комментариям и переходит в TikTok. Здесь ситуация еще хуже, потому что, стоит вбить свое имя, и Феликс видит не только фотографию Наварро, но еще и десяток других политиков и бизнесменов, с которыми он якобы тоже спит.

— Все, дай сюда, — вырывает из его рук телефон Ян. — Ты же понимаешь, что им лишь бы повод найти кого обсосать. Ты не его подстилка и вообще не имеешь отношения ко всей этой грязи, Ликс. Прошу, не дай чужим словам сломать тебя.

— Я никому ничего плохого не делал, — шумно сглатывает Феликс. — Никого никогда не оскорблял. Почему они пишут такое? Почему они так меня обзывают? — он даже не пытается скрыть то, как блестят от слез его глаза.

— Люди — злые, бро, — тянется к нему Ян. — Им не нужен повод обосрать кого-то.

— А если отец это увидит? — внезапно выдыхает парень. — А мама? Что, если она пойдет в свой салон, а там начнут обсуждать ее сына-проститутку? Боже, Ян, я сдохну от стыда.

— Ты лично знаешь единственного человека в этой стране, который может сделать так, что в интернете не останется и следа о тебе, — щурится Ян.

— Я даже рассказывать ему про это не буду! Это слишком отвратительно.

— Вообще-то, это касается и его, ведь там, где твое имя, есть и его, — пожимает плечами Ян. — Подумай об этом.

***

Утро в доме Кассандры начинается со звонка в дверь, за которым сразу же следует хаос. Выскочившие из своих кроватей дети босоногими топчутся в коридоре, пока в их дом один за другим проходят мужчины в рабочих комбинезонах, с коробками на плечах.

— Что здесь происходит? — переспрашивает Кассандра, отступая в угол, чтобы не мешать двоим мужчинам вносить внутрь большую коробку.

— Нам нужно пройти на кухню, и, пока мы все устанавливаем, детям лучше туда не заходить, — говорит ей один из мужчин и протягивает бумаги. — Подпишите, что приняли установку.

— Я этого всего не заказывала, — Кассандра листает бумаги, а потом, не понимая, смотрит на мужчину.

— Сеньора, наша работа привезти и установить, с остальным разберетесь уже с руководством. На документе есть данные компании.

Кассандра, поняв, что спорить с ними бессмысленно, подписывает бумаги, а потом, забрав детей, устраивается на выцветшем диване в гостиной. Мужчины проходят мимо, распаковывают коробки, что-то прикручивают к стенам. В воздухе стоит запах нового пластика и свежей техники. Спустя полтора часа рабочие собираются на выход, а Кассандра смотрит на встроенную в ее старую кухонную мебель посудомойку и стиральную машину. На стене гостиной висит новый кондиционер, такой же установили и в ее спальню. Рабочие прощаются с детьми, а мужчина, который дал ей на подпись бумаги, кладет на диван еще и две тонкие коробки с планшетами.

— Это для детей, — кивает он на коробки и следит за тем, как бросившиеся к ним дети верещат от восторга.

— Это от Кастильо? — у самой двери спрашивает его Кассандра, будто бы уже не нашла ответ на вопрос.

— Да, — кивает мужчина. — Босс зайдет вечером, и, если вам что-то не нравится, скажите сейчас, мы исправим. Не хочу, чтобы он был недоволен.

— Все хорошо, спасибо, — тепло улыбается ему Кассандра, а сама зацикливается на разошедшемся в ней теплом слове «вечером».

Хотя Кассандра немного и сердится на эту непрошеную щедрость, она все равно ловит себя на мысли, что ждет этот вечер. Ждет этого чрезмерно наглого, шумного мужчину, который не только материально помог их семье, но и заставил расцвести сердце молодой, но забывшей об этом женщины.

***

Сегодня впервые за много лет Кассандра садится за туалетный столик, не для того, чтобы накраситься ради хороших чаевых, а чтобы понравиться тому, кто должен скоро зайти. Кассандра весь день ловила себя на том, что думает о вечере. Она суетилась по дому, снова и снова протирала уже чистый стол, поправляла подушки на диване и каждые несколько минут выглядывала в окно, гадая, когда же он появится.

И вот наконец с сумерками, на ее неухоженную лужайку заезжает хорошо знакомый мерседес и останавливается прямо у дома. Сердце женщины, которая уже заметила его из окна, предательски сжимается. Кассандра машинально разглаживает юбку, поправляет волосы, проверяет, застегнуты ли все пуговицы на блузке.

Дверь она открывает еще до того, как Кастильо успевает постучать, и, убеждая себя не светиться, как дно начищенной кастрюли, легонько ему улыбается.

— Ну что, все привезли? — без приветствия бросает Кастильо, переступая порог так, будто он уже здесь живет. Его взгляд скользит по кондиционеру и останавливается на планшетах в руках детей. Кастильо сразу протягивает детям пакет со сладостями, а потом идет на кухню, где он рассматривает посудомойку и стиралку.

— Привезли, но я тебя об этом не просила, — говорит Кассандра, стоя в проеме кухни.

Кастильо оборачивается, уже готовый съязвить в ответ, но вместо этого замечает, что женщина в чистой, выглаженной одежде и даже с легким макияжем, не свойственным ей дома.

— Ты чего разоделась? Куда собралась? — криво усмехается мужчина.

— Может, у меня свидание, а ты с детьми посидишь, — хмыкает Кассандра, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Свидание, ага, — цокает языком Кастильо. — Да кому ты нужна.

— Я иногда забываю, что ты грубиян, — закатывает глаза женщина. — Вернемся к технике, я уже просила тебя не заполнять все пространство собой. Завтра ты про нас забудешь, а дети будут скучать.

— С чего это я забуду? Я что, подыхать собрался? — выгибает брови Кастильо. — Даже если сдохну, завещание вам напишу, не переживай.

Он, как и всегда, громко смеется, а Кассандре внезапно становится тяжело на душе. Дело не в том, что он обидел ее своими колкостями, она к ним уже привыкла, а в том, что он и правда может завтра не прийти, и от этой мысли больнее, чем она ожидала.

— Слушай, я что подумал, — перебивает ее мысли Кастильо, почесывая свою голову. — Богачи все твердят, что ребенок должен ходить в хорошую школу, а потом колледж, университет. Типа образование — это главное. Я, правда, в этом ничего не понимаю, сам в жизни толком не учился, но, видишь, и так в люди выбился.

— Не понимаю, к чему ты клонишь, — хмурится женщина.

— Ну, может, все же они правы? — пожимает плечами Кастильо. — Может, надо выбрать школу получше, а потом уже колледж и университет. Чтобы у детей будущее было.

— Так, значит, ты уже и за моих детей все решил? — щурится Кассандра.

— Ну, а кто, если не я? — отвечает Кастильо, без намека на шутку. — Не упирайся, как бык рогами, я своим скажу, в лучшую школу устроят. Им необязательно ведь жить твою жизнь.

— Необязательно, — понуро говорит Кассандра, чувствуя, как слезы жгут глаза.

Она, второпях развернувшись, идет в спальню и спустя пару минут возвращается с листком бумаги в руке.

— Держи, — протягивает ему листок женщина. — Дети нарисовали для тебя.

Кастильо принимает листок без особого интереса, но, стоит взглянуть на рисунок, в его глазах что-то меняется. На бумаге кривыми линиями изображен гелендеваген, рядом стоит фигурка в кепке и два ребенка. Все трое держатся за руки. На заднем плане виден маленький дом с косым дымоходом, из трубы поднимается кривой столб дыма. Над крышей неровными буквами выведено «Наш дом», а вместо солнца нарисовано сердце.

— Я что, такой страшный? — прокашливается Кастильо, чей голос звучит грубее обычного. — Дом у вас косой, как пьяный. И вообще, колеса у моей тачки ровные.

— Можешь не брать, верни, — тянется за листком Кассандра. — Я же говорю, просто дети хотели подарить.

— Да ладно, — прячет листок за спиной Кастильо, а потом, аккуратно сложив его, убирает в карман брюк. — Пусть будет.

— Я приготовлю ужин? — несмело спрашивает Кассандра, в надежде прервать эту неловкую тишину.

— Да, — коротко кивает он ей и выходит наружу покурить, развеяться, хоть как-то справиться со спазмами в горле.

Наш дом. Эта надпись, выведенная детской рукой, ударила Кастильо в самое больное место. У него никогда не было дома. Никогда не было того, к кому можно вернуться, кто бы рисовал его рядом с собой и ставил сердце над крышей. Он помнит только тесную комнату с братом, пустоту и голод. А сейчас за его спиной чужие дети, чужая женщина, и вдруг он в их мире оказался частью дома.

Кастильо снова достает сложенный листок, смотрит на красное сердце над крышей и прячет обратно, решив беречь этот рисунок как сокровище.

***

Сегодня день был чрезмерно утомительным. Феликс даже кофе пил только один раз утром, потому что постоянно или был на совещаниях, или перепроверял работу своего отдела. Уже вечер, и наконец-то можно поехать домой, где он первым делом поест, а потом будет смотреть Ганнибала, пока не приедет Гильермо. Но, видимо, день решил окончательно добить парня, потому что, спустившись на парковку, Феликс видит, что колесо его любимца спущено.

— Черт, придется менять, — тихо выдыхает он, обойдя машину, и снимает пиджак.

Но, открыв передний багажник, Феликс видит лишь аккуратную выемку с набором инструментов и пустое место, где должно было лежать запасное колесо. В багажнике только маленький пакет с компрессором и баллончик герметика, который бесполезен сейчас, учитывая, что шина разорвана, а не проколота. Феликс снова проверяет колесо и, поняв, что в разрез в боковине можно просунуть палец, сдается.

— Гении британской инженерии — машина за полмиллиона и без колеса, — ворчит парень, доставая телефон, чтобы вызвать эвакуатор. Феликс не успевает даже набрать номер, как к нему подходит один из уже знакомых ему мужчин, которые обычно сопровождают его в пути.

— Мы займемся машиной, а вы поедете на нашем бмв, — предлагает мужчина. Парень только его благодарит, как они оба оборачиваются к идущему к ним Кристоферу. Феликс сразу же теряется, ведь этот мужчина еще вчера видел его голым, и вел он себя с ним не очень красиво. Феликс не думал, что так быстро с ним столкнется, не придумал сценарий поведения и сейчас от смущения даже отводит взгляд.

— Проверьте шину, хочу знать, это случайность или нет, — приказывает Кристофер телохранителю. — Он поедет со мной. Ты же на ранчо? — смотрит на Феликса, и тот, не успев скрыть радости, кивает. С Кристофером, несмотря на его молчаливость, куда интереснее и безопаснее, а неловкость, несмотря на то, что желание дальше его провоцировать не прошло, пройдет.

— Ты думаешь, кто-то нарочно проколол мне шину? — спешит за ним к гелендевагену Феликс. — Я утром у поворота к офису в яму залетел, думаю, там и повредил.

— Все равно лучше проверить. Запрыгивай, — открывает для него дверцу Кристофер.

— А ты чего в Обелиске делал? — спрашивает Феликс у уже устроившегося рядом мужчины.

— Наварро послал к Джерому по делам.

— Значит, мне повезло, потому что я рад тебя видеть, — улыбается ему парень. — А можем по дороге поесть купить? Я не думаю, что до ранчо дотяну.

Кристофер на это коротко кивает и выезжает с парковки. В салоне стоит мягкий гул мотора и легкий запах дорогого парфюма Кристофера, смешанный с холодным воздухом из кондиционера. Феликс, откинувшись на спинку, смотрит в окно, а заметив впереди вывеску с желтой буквой «М», тычет пальцем в сторону.

— Сверни.

— Мы только что выехали на прямую. Хочешь на ранчо завтра доехать? — недовольно спрашивает Кристофер.

— Я же сказал, что голоден. Хочу бургер, — бурчит Феликс. — И милкшейк.

— Я думал, ты захочешь что-то более изысканное, учитывая, что на ранчо готовит Гюстав, — усмехается Кристофер.

— Гюстав — шикарен, не спорю, но нет ничего лучше сочного бургера из Мака, — мечтательно прикрывает веки Феликс.

Автомобиль сворачивает к окошку выдачи заказа, и Кристофер забирает пакет и два напитка. Феликс сразу же возвращает мужчине стакан с розовым густым милкшейком и говорит, что его он заказал для него.

— Это что? — подозрительно поднимает бровь Кристофер. — Я обычно и колу пью без сахара.

— Это легендарный клубничный милкшейк. Ты обязан попробовать, — настаивает Феликс. — Я бы и Гильермо его предложил, но в его случае это возможно, только если он будет связан.

Крис, который обычно остро реагирует на имя босса, не удержавшись, громко смеется.

— Ладно, попробую я твой жидкий торт, — обхватывает губами трубочку Кристофер и сразу же морщится от чрезмерной сладости.

— И? — спрашивает Феликс, откусывая бургер.

— Отвратительно, — решает не приукрашать Кристофер.

— Конечно, тебе такое не зайдет, — бурчит Феликс. — Ты же качок, тебе лишь бы белок трескать.

— Я просто слежу за формой, — снова выезжает на трассу Кристофер.

Салон теперь пахнет жареным мясом и картошкой. Феликс жует, наблюдая из окна за тем, как понемногу темнеет, а Кристофер молча крутит руль. С Кристофером всегда так, даже тишина с ним не давит. Феликс не понимает, почему один и тот же человек вызывает в нем два абсолютно противоположных желания, и, кажется, никогда в этом не разберется. С одной стороны, Кристофер для него прекрасный друг, который, как и сегодня, не оставляет его в беде, заботится и всячески поддерживает. В ночь, когда Феликс, захлебываясь от обиды, плакал из-за расставания с Наварро, именно Кристофер был тем, кто молча обнял, дал уткнуться лицом в грудь и освободить душу от слез, злости и разочарования. Тогда Феликс понял, что с ним можно быть до конца честным, не опасаясь осуждения. С другой стороны, Кристофер чертовски красивый и сексуальный мужчина, и хотя Феликс флиртует с ним из-за жажды эмоций, которые ему не дает Гильермо, он признает, что его к нему еще и влечет. Пока Феликс так и ходит по самой грани, не зная, какие именно чувства к Кристоферу в итоге победят, но твердо знает, что терять его компанию не хочет.

— Знаешь, ты будто мой рыцарь, — тихо говорит парень, прервав собственные мысли. — Ты всегда рядом, если мне нужна помощь.

— Для этого и нужны друзья, — криво усмехается Кристофер.

— Да уж, друзья, которые сосутся, — язвит Феликс.

— Значит, мы не друзья, и это просто я тот, кому ты нравишься сильнее, чем стоило бы, — смотрит на него Кристофер, и, к сожалению Феликса, он не может найти на его лице и намека на то, что сказанное шутка.

— Почему я нравлюсь тебе? — переходит к перекрестному огню Феликс.

— Что за вопрос?

— Нормальный вопрос. Ответь.

— Ты красивый.

— И все? — тень разочарования ложится на лицо парня.

— Ты будто обиделся на правду, — хмурится Кристофер.

— Красивых много.

— Ты красив по-особенному, и я солгу, если не отмечу то, насколько твоя внешность привлекательна, — честно говорит мужчина.

— Или тебя влечет, потому что я запретный плод? — двигается ближе Феликс.

— Думаешь, я хочу каждого, кого забирает в свою постель Гильермо? — усмехается Кристофер.

— Тогда объяснись, — настаивает парень.

— Потому что от тебя невозможно отвести взгляд, — мнется Кристофер. — Ты заходишь в комнату, и люди уже подсознательно тянутся к тебе. Ты не просто красивый, Феликс, ты ангельски красив, и, хотя любишь изображать суку, я верю, что ангелом ты и являешься.

— То есть все равно про внешность, — треснуто улыбается Феликс. — А Наварро? Ты его ненавидишь?

— Почему ты так думаешь? — напрягается Кристофер.

— Я это почувствовал во время наших последних диалогов, — делится своими наблюдениями Феликс.

— Нет, он мой босс, я его уважаю, но да, я ревную тебя к нему, — нехотя отвечает мужчина.

— Мне кажется, ты нарочно позвал меня на ранчо тогда, — щурится Феликс. — Ты хотел, чтобы я увидел там отца.

— Тебе кажется, — грубо отрезает Кристофер, только убеждает парня в его подозрениях.

***

Этой ночью Наварро почти не спит. Он так и лежит рядом с сопящим на его руке Феликсом и думает о словах Лино, которые тот ему сказал во время их последней встречи. Больше всего на свете Гильермо не любит признавать, что ошибается, такого практически никогда и не бывает, но сейчас ему кажется, что Венсан все же прав. В конце концов, он единственный человек на этой планете, который знает его лучше всех, и раз Наварро не хочет терять Феликса, он должен все же прислушаться к словам друга.

Утро вырывает Феликса из сна не звуками, а светом. Яркие лучи солнца пробиваются сквозь занавески и ласкают его лицо, заставляя морщиться и повернуться на бок. Феликс полусонно потягивается, тянется по привычке за подушкой Наварро и вместо нее натыкается на чужое плечо. Он резко открывает глаза и, не веря, смотрит на лежащего рядом мужчину. Наварро почти никогда не бывает в это время дома, а сейчас он расслабленно лежит на спине и с усмешкой смотрит на шокированного парня.

— Ты не на работе? — приподнявшись на локтях, спрашивает его Феликс. — Как так? Ледники сошли? Конец света близок?

— Мы с тобой сегодня не работаем, — улыбается ему мужчина и, протянув руку, перебирает растрепанные платиновые пряди. — Твою машину, кстати, привезли. Ты и не сказал мне, что у тебя была проблема с колесом.

— Твои парни все решили, а я забыл, — прикусывает губу Феликс, не желая вдаваться в подробности и рассказывать про Кристофера. Все, что сейчас интересует Феликса — серьезен ли Наварро, говоря о том, что не поедет на работу. Наварро — трудоголик, человек, для которого слова «выходной» не существует. Явно случилось что-то экстраординарное, раз его любимый все еще в постели.

— Давай, — лениво тянет Наварро, — решай, чем мы занимаемся сегодня, потому что весь этот день я в твоем распоряжении. И, кстати, поездка в Милан больше не требует моего личного присутствия, так что я отправлю туда своего помощника.

Именно в эту секунду Феликс окончательно просыпается. Он присаживается на кровати и боится радоваться чрезмерно сильно, ведь вдруг это все же сон.

— Хочешь, слетаем в Боготу? — продолжает Наварро, легко потянувшись, а Феликс глотает слюну, наблюдая за его бицепсами. — Выбери любой город, любую страну. Хоть Панаму, хоть Мехико. Мои подготовят самолет, полетим туда, поужинаем, погуляем, устроим тебе шоппинг, — задумывается мужчина. — Или можем взять яхту, уйти в море. Что бы ты ни захотел, мы сделаем.

— Я ушам не верю, — наконец-то визжит Феликс и прижимается к нему. — Ты серьезно не летишь в Милан и весь день будешь со мной?

— Я же сказал, что буду, — нежно целует его в лоб Наварро. — Просто пожелай, и я исполню.

— А можно мы просто проведем весь день здесь? — несмело спрашивает Феликс. — На ранчо.

— Это все? — поглаживает его по щеке Гильермо. — Я столько тебе предложил, а ты хочешь провести выходной на ранчо?

— Хоть в этой постели, лишь бы с тобой, — бурчит ему в грудь парень.

— Весь день в постели, — тянет так, будто бы пробует слова на вкус Наварро. — Звучит как приказ, который я готов выполнить без единого возражения. Но знай, если это действительно будет весь день, то завтра ты встанешь только к обеду. И то не факт.

Феликс смеется, отталкивает его ладонь в шутливом протесте, но все равно остается прижатым к нему. Солнечный свет растекается по их коже, а ранчо за окнами медленно просыпается, знаменуя начало дня, в котором не будет ни совещаний, ни телефонных разговоров, ни уж точно пустоты, которую Феликс заполнял сериалами.

— Я так рад, что ты взял отгул именно сегодня, — утыкается лицом в его плечо Феликс. — Я был сильно расстроен из-за кое-чего, и, честно говоря, мне даже стыдно тебе это показывать.

— Рассказывай, — моментально напрягается Наварро. — Я должен знать, что расстроило моего солнечного мальчика.

Феликс в ответ тянется к тумбе и, забрав с нее телефон, вбивает свое имя в строку поиска. Он протягивает телефон Наварро и, пока мужчина листает ленту, так и лежит рядом, зарывшись лицом в подушку. Спустя пару минут Феликс слышит щелчок, знаменующий блокировку экрана, и чувствует чужую ладонь на своих лопатках.

— Подними голову и никогда не смей ее опускать, потому что тебе нечего стыдиться, — раздается над ухом властный голос, и Феликс подчиняется. — А теперь послушай меня, Белла, — обхватывает ладонями его лицо мужчина, заставляя парня лечь на себя.

— Все, что там написано — не про тебя, и всегда будут люди, которым нужно выплеснуть свою зависть и злобу. У тебя нет ни малейшего повода чувствовать себя грязным, потому что ты не вещь и не игрушка. Ты — мой выбор. Я рядом с тобой не потому, что я могу купить тебя, а потому что из всего мира я хочу именно тебя. Ты понимаешь разницу?

Феликс, который как завороженный его слушает, кивает, а Наварро мягко продолжает:

— Люди всегда будут говорить. Сегодня ты «подстилка сенатора», завтра я «коррумпированный чиновник». И что? После эти же люди будут травить кого-то другого. Их слова живут ровно столько, сколько ты им позволяешь, а если впускаешь их внутрь — значит, вечно. Никто не имеет права решать, кто ты на самом деле. Ни интернет. Ни сплетники на улицах. Ни даже я. Это право принадлежит только тебе.

Феликс наконец-то расслабляется, жмется к нему и вновь думает о том, насколько же огромная сила у слов этого мужчины. Раньше, будучи еще с ним не знакомым, Феликс восхищался его успехами, настойчивостью, тем, как он, будучи достаточно молодым, столького добился. Сейчас, живя с ним под одной крышей, Феликс каждый день поражается тому, как правильно Наварро выбирает слова, что каждое из них всегда четко доходит до цели. Он его успокоил, заткнул чужие голоса в голове, которые сутки не оставляли парня, и сделал все это с заботой.

Сам Наварро в этот момент думает о другом, и в его мыслях нет и намека на «силу духа», с которой можно выстоять против всего. Наварро ее признает, но решает дела с применением физической силы. У сенатора есть целая команда, которая следит за информационным полем и отвечает за его образ. Наварро обычно на личные сплетни не реагировал, потому что считал их шумом, не стоящим внимания. Его команда привыкла работать с «серьезными» утечками, такими как, к примеру, коррупция. Но именно из-за Феликса и того, как остро он реагирует, эти слухи вдруг оказываются для Наварро лично неприемлемыми.

«Они решили выставить его грязью, значит, я заставлю их утонуть в собственной грязи», — думает мужчина, продолжая поглаживать пальцами светлые волосы. Он уже мысленно решил, кому и что поручит, и к завтрашнему дню у него на столе будут все нужные айпи-адреса, данные администраторов групп и «шутников» из TikTok. Завтра у них исчезнут страницы, послезавтра — работы, а у некоторых, возможно, еще и зубы.

Наварро нежно, почти отечески, гладит Феликса по затылку, а внутри смакует мысль о том, как будет медленно и хладнокровно ломать этих людей, превращая их страх в урок для остальных. Потому что только для Феликса — он свет. Для остального мира — Гильермо Наварро тьма.

— Не понимаю, чего я так смущался, если у меня самый лучший мужчина в мире, — смеясь, поднимает глаза на него Феликс, но улыбка с лица парня слетает, потому что в чужом взгляде, направленном на него, он ловит нечто пугающее и темное.

— Жизнь — бумеранг, мальчик мой, и они пожалеют, — голос Наварро звучит заботливо, но в глазах обещание расправы.

— Хотелось бы верить, что судьба им все вернет вдвойне, — прикусывает губу Феликс.

— Вернет, а я ей помогу, — усмехается Наварро и, развернувшись, вдавливает парня в кровать.

Они спускаются вниз только к обеду, и то из-за голода, и Наварро, к огромному удивлению своего шефа — Гюстава, отпускает его домой.

— Я просто хочу вредной еды, — признался ему Феликс, пока Наварро ласкал губами все его тело, и мужчина запомнил.

Через час они стоят на просторной кухне, и Феликс освобождает из бумажных пакетов коробки, пересыпает хрустящую картошку в миску, выкладывает на тарелки бургеры. Наварро сидит за столом, не вмешиваясь, просто наблюдает за ангелом в его же рубашке, ловко раскладывающим еду. Они едят прямо на кухне, сидя рядом, Наварро, к удивлению Феликса, тянется за вторым бургером.

— Я вчера сказал... — осекается Феликс, поняв, что только что чуть не выдал лишнее. — Я Яну говорил, что ты никогда не съешь вредную еду, а ты, оказывается, ее любишь.

— Люблю, хотя стараюсь следить за здоровьем и лишаю себя ее, — говорит Гильермо. — Я вырос на такой еде, и сложно отказаться от прошлого, которое заняло большую половину жизни.

— Я так люблю, когда ты человек, — срывается с губ раньше, чем Феликс успевает подумать. — Прости, я не так выразился.

— Я понял, о чем ты, все нормально, — тянется к нему Гильермо и медленно целует в блестящие от жира губы.

— Что дальше? — спрашивает Феликс, когда они наконец-то отрываются друг от друга. — День-то длинный.

— У нас масса возможностей, — помогает ему убрать со стола Гильермо. — Можем сыграть партию в теннис или в гольф, если хочешь подышать воздухом. Или можем пойти в бильярдную, я обещаю дать тебе фору.

Феликс, сделав вид, что долго обдумывает предложение, наконец-то выбирает бильярд.

В бильярдной прохладно и тихо, пахнет полированным деревом и свежим мелом для киев. Над столом мягко горит светильник с зеленым абажуром, в углу тихо играет старый джаз, который включил Гильермо.

— Ты начинаешь, — взяв кий, предлагает Наварро.

Феликс подходит к столу, наклоняется и прицеливается. Наварро подходит ближе, останавливается за спиной, и, хотя Феликс его не видит, он хорошо чувствует взгляд, впившийся в его лопатки.

— Ты мешаешь, хочешь отвлечь меня близостью, чтобы я проиграл, — не оборачиваясь, говорит Феликс.

— Я просто наблюдаю, — тихо отвечает Наварро, как бы невзначай проведя рукой по его позвоночнику. — Хорошего игрока не отвлечь.

— Интересно, — резко разворачивается Феликс к нему лицом. — То есть, если, когда начнется твоя партия, я залезу на стол и сниму штаны, ты все равно попадешь в лузу?

— Непременно, — усмехается Наварро. — А потом отпраздную это тем, что возьму тебя на этом же столе.

— Бесит твоя самоуверенность, — фыркает Феликс и целится. Первый удар, и два шара уходят в лузу. Феликс выпрямляется, победно улыбается, а Наварро, похлопав ему, тянется за кием. Наварро целится, а Феликс, подойдя со спины, заводит руки вперед и обнимает его за талию.

— Тебе ведь ничего не помешает? — сладко тянет парень, а Наварро, ухмыльнувшись, отправляет шары в лузу.

Игра продолжается с явным преимуществом Наварро, но, несмотря на это, оба получают от нее удовольствие. Каждый раз, когда один из них склоняется над столом, другой находит повод подойти ближе, коснуться, потереться, то ли отвлечь, то ли в лишний раз заявить свои права. К последнему удару в комнате становится чрезмерно жарко, и просто прикосновений уже недостаточно.

— Я выиграл, — выпрямившись, кладет кий на стол Наварро, а потом тянет Феликса на себя и целует. — Самый желанный приз, который когда-либо был у меня, — оторвавшись, говорит мужчина. — Но подарок все равно получишь ты.

Наварро под недоуменным взглядом Феликса покидает комнату, но спустя пару минут возвращается и протягивает парню нечто, завернутое в синюю бумагу.

— Что это? — взяв в руки подарок, спрашивает Феликс.

— Открывай, — прислонившись к столу, скрещивает руки на груди Гильермо. Феликс разрывает бумагу и удивленно смотрит на книгу.

— Ты ведь ее не читал? — выгибает бровь Гильермо.

— Нет, но она была в планах, — усмехается Феликс. — Повелитель мух — это классика, я бы рано или поздно до нее дошел. Почему она? Я знаю приблизительно сюжет, не боюсь спойлеров, — внимательно смотрит на мужчину.

— Это книга о детях, которых лишили правил и взрослых, но суть в том, что она не про детей, а про всех нас, — рассказывает Наварро. — Мне хочется, чтобы ты ее прочитал, потому что Повелитель мух исследует истоки моральной деградации человечества. А еще это поможет тебе лучше понять власть, тем более, учитывая, что ты со мной. Стоит убрать законы, надзор, наказания, и любая толпа разорвет друг друга на части. Я сам видел подобное, Феликс. Люди ничем не отличаются от этих мальчишек на острове. Просто взрослые умеют прикрывать свои инстинкты красивыми жестами, но под всем этим всегда скрыта та же жажда власти и страх быть слабым. Ты еще молод, веришь в справедливость, мой мальчик, но этот мир держится не на ней. Он держится на тех, кто достаточно умен, чтобы управлять остальными, пока они заняты своими страхами. Ты мне дорог, и я хочу, чтобы твой мозг постоянно жаждал знаний, и речь не о том, что я жду, чтобы ты собрал космический корабль. Я хочу, чтобы ты изучал людей, а если у тебя ограниченный круг общения, или их уровень оставляет желать лучшего, то книги — твои помощники. Через них ты изучишь людей, и поверь, знать людей — это уметь управлять ими.

— Пахнет заботой, — улыбается Феликс.

— Конечно, я забочусь о тебе, — кивает Наварро. — Я хочу, чтобы ты всегда был на шаг впереди от всех.

— Но почему? — внезапно выпаливает Феликс, смотря ему в глаза. — Почему я так тебе дорог? Почему именно я? Что во мне такого, чего нет у других?

Наварро слушает его, не перебивая, и по мере того, как парень продолжает, все больше хмурится.

— Что не так? — наконец-то спрашивает Гильермо. — Почему ты задаешь эти странные вопросы?

— Тебе сложно ответить? — бурчит Феликс, который из-за сегодняшнего дня, проведенного вместе, наконец-то чувствует ту самую близость с любимым, которой ему не хватало.

— Я уже говорил, ты половина моей души, — мягче говорит Наварро, так и не отрывает взгляда. — Не отполированная, не идеальная, а такая, какая есть. С каждой трещиной, с каждым шрамом, который когда-то сделал тебя сильнее или слабее. С твоей тьмой. Особенно с ней.

Голос мужчины становится ниже, он говорит медленнее, будто хочет, чтобы каждое слово въелось в кожу Феликса навсегда, чтобы он никогда его больше не переспрашивал.

— Я одержим всем, что ты ненавидишь в себе, Белла. Твои сомнения, упрямство, страхи и комплексы, которые ты прячешь от всех. Обожаю твои эмоции и злость. Обожаю даже ту часть тебя, которая периодически хочет оттолкнуть меня, потому что она тоже моя.

— А внешность? — Феликсу приходится прочистить горло. Каждое слово Гильермо бьет ровно в цель, и парню даже дышать тяжелее. — Я ведь красивый? Ты на яхте подошел ко мне, потому что я красивый?

— Ты красивый, бесспорно, — кивает Гильермо. — Твоя внешность — первое, что видят в тебе все, и я не исключение. Я пошел на нее, но мне уже давно все равно на нее, я быстро устаю от чужой красоты. Меня влечет то, что внутри тебя, — он делает паузу, его взгляд становится жестким, — потому что, смотря на тебя, я словно смотрю в зеркало, Феликс. Это сложно объяснить, но кое-кто еще до меня выразил это куда лучше: В нашем мире все живое тяготеет к себе подобному, даже цветы, клонясь под ветром, смешиваются с другими цветами, лебедю знакомы все лебеди - и только люди замыкаются в одиночестве. Мое одиночество закончилось, когда я встретил тебя, и наша с тобой связь куда глубже, чем я мог бы выразить.

На самом деле Наварро легко объяснить, почему именно этот мальчик, и в чем основная причина того, что он больше никого кроме него не видит. Но Феликсу лучше никогда этого не знать, потому что Наварро уверен, что честный ответ приведет к краху их отношений. Нельзя забыть и отпустить того, кого приручил и сделал частью себя. Их узы больше, чем любовь или привязанность, и Гильермо не планирует когда-либо их обрывать.

Феликс чувствует, как у него учащается дыхание, делает шаг к нему и, уткнувшись лбом в его грудь, позволяет сильным рукам обнять его. Он больше не спросит и каждое слово, которое сейчас сказал Наварро, унесет с собой в могилу.

Вечер они встречают, лежа на лежаках у бассейна, и Феликс все еще не верит, что Гильермо так и не отвлекся от него ни на что.

— Не хочешь поплавать? — смотрит на мужчину поднявшийся на ноги парень.

— Не особо, — подносит к губам стакан с виски Гильермо.

— Уверен? — спускает шорты Феликс и голышом ныряет в воду, довольно наблюдая за тем, как сразу же поднимается на ноги Гильермо. Спустя пару минут Наварро уже ловит визжащего и барахтающегося в воде Феликса и, прижав к себе, больше не отпускает. Они целуются, ласкают друг друга, и Феликс без смущения стонет, когда Наварро в свойственной ему грубоватой манере берет его прямо в воде.

— Я запомню этот день как лучший, — обвив ногами его торс, шепчет Феликс.

— Значит, я буду почаще отменять работу.

***

Наварро уже уехал в офис, а Феликс, налив в термос кофе, бежит к двери, чтобы тоже отправиться на работу, как слышит шум со двора. Феликс распахивает дверь и видит разгуливающих прямо на террасе нескольких людей в строгих костюмах. Еще пятеро стоят внизу у фургона в черных формах, за ними люди, перекрывающие подъезд к воротам.

— Феликс Лим? — подходит к ошарашенному парню один из мужчин в костюме, которому на вид под пятьдесят. — Меня зовут Майкл Слоан. У нас ордер на обыск ранчо.

Он разворачивает папку и показывает Феликсу документ с гербом.

— Гильермо нет, — с трудом выдавливает из себя парень, потому что слова застряли в горле.

— Владельца может не быть. Вы проживаете здесь, и вы обязаны впустить нас.

Феликс машинально отступает, и в дом тут же заходят прибывшие со Слоаном люди. Кто-то снимает обстановку на камеру, кто-то отдает команды. Скрипят дверцы, выдвигаются ящики, разрушается тишина, в которой еще десять минут назад жил Феликс. Он дрожащими пальцами достает телефон, набирает номер Наварро, но тот не отвечает. Феликс пробует снова и снова, но в ответ слышит только гудки.

Феликс смотрит, как в гостиной двое в перчатках снимают со стены картину, проверяют оборот и видит идущего к нему Слоана.

— Тебе нечего бояться, — Слоан жестом уводит Феликса в сторону, подальше от остальных. — Это просто обыск.

— Зачем? — голос Феликса срывается. — Зачем вы обыскиваете дом сенатора? Он же уважаемый человек.

— Сенатор Наварро подозревается в коррупции и связях с крупным наркокартелем. DEA и Генеральная прокуратура Колумбии ведут совместное расследование, — спокойно отвечает Слоан, а сам следит за лицом парня, то ли наслаждается его испугом, то ли пытается определить, в курсе ли он грязных дел своего любовника.

Феликс не может поверить в услышанное, отступает, прислоняется к стене и пытается сделать новый вдох. Он чувствует, как его начинает мелко трясти, снова тянется за телефоном, но на том конце трубки одни гудки.

Феликс, поняв, что в этих стенах он задыхается, срывается наружу и, вжавшись в арку в углу, всматривается в дорогу. Они лгут. Это ошибка, недоразумение, что угодно, и Гильермо приедет и все решит. Он всегда все решает. Гильермо — хороший человек, он столькое сделал для города, и ожидаемо, что многие мечтают облить его грязью. Феликс будет сильным, и, несмотря на дикое желание сесть на ступеньки и разрыдаться от страха, он дождется любимого, и тот обязательно их защитит.

Двор ранчо тоже поглощен звуками, непрошеные гости шарят в гараже, осматривают автомобили, переговариваются по рациям. Наконец-то ворота снова разъезжаются, и Феликс видит плавно въезжающий во двор черный роллс-ройс.

Наварро выходит из машины не спеша, будто бы его ничуть не смущает разворачивающаяся во дворе картина, и, поправив пиджак, идет к террасе. Все агенты инстинктивно следят за каждым его шагом, но взгляд Наварро направлен только к напуганному Феликсу. Он едва заметно кивает парню, словно одним этим жестом говорит «я с тобой, все будет хорошо», и легкие Феликса сразу же раскрываются.

— Сенатор, — первым подходит к Гильермо Слоан и представляется.

— Я о вас хорошо осведомлен, правда я думал, вы зализываете раны после проваленной операции, — мягко отвечает Наварро, но глаза у него холодные как лед. — Любопытная картина однако, — кивает на людей Слоана мужчина. — Американское агентство, действующее на территории Колумбии, проводит обыск частной собственности, принадлежащей сенатору республики, без официального присутствия прокуратуры и национальной полиции.

Слоан уже открывает рот, но Наварро, который не намерен его слушать, продолжает:

— Покажите ордер на обыск. Не копию на телефоне, не письмо поддержки, а колумбийский судебный ордер с номером дела, именем судьи и перечнем объектов поиска.

Слоан кивает оперативнику, и тот протягивает Наварро папку, которую он сразу разворачивает.

— Адрес, — стучит пальцем по папке Гильермо. — Тут указаны офисы Falcon Group в районе Калле, а вы стоите в жилом доме на ранчо. В ордере нет ни слова о «прилегающих резиденциях», «подсобных помещениях», «жилых постройках». Вы вышли за пределы предмета и места обыска. Все, что вы уже изъяли здесь, ничтожно и не подлежит рассмотрению. Второе, кто из Генеральной прокуратуры руководит действием? Назовите конкретного прокурора по делу.

Наварро выдерживает паузу, которую уже вскипающий агент заполнить не в состоянии.

— Его у вас нет, — кривит губы Гильермо. — Напоминаю: по уголовно-процессуальному кодексу Колумбии, обыск исполняется по ходатайству прокурора и под его процессуальным руководством. Присутствие DEA допустимо только как «сотрудничество», без оперативных полномочий. Любое действие агента иностранного органа, выходящее за рамки наблюдения — это подарок моим адвокатам и основание для исключения доказательств и дисциплинарных последствий для исполнителей.

Наварро вытаскивает из папки второй лист и нарочно подносит его прямо к лицу агента.

— Третье. Перечень подлежащего изъятию. Здесь — «носители и документы, относящиеся к финансовой деятельности «Falcon Group». Это коммерческая документация, а вы, я уверен, снимаете картины в гостиной и копаетесь в шкафу с бельем. Это превышение пределов поиска и права на частную жизнь. Еще один «плюс» к будущей аннуляции протокола и иску о нарушении неприкосновенности жилища, гарантированной Конституцией Колумбии.

— Я представлю все нужные...

— Я не закончил, — ледяным тоном продолжает Наварро. — Четвертое — способ проникновения. Открывал вам не собственник и не уполномоченный представитель, а сонный жилец, которого вы поставили перед строем людей с оружием. Сомневаюсь, что было добровольное согласие. С учетом отсутствия надлежащего судебного ордера на этот конкретный дом, вход — незаконен. Через десять минут здесь будут представитель Омбудсмена и адвокаты. А через час моя жалоба будет в Прокуратуре по дисциплинарным делам, в комиссии по судебной дисциплине и в Министерстве иностранных дел, с вопросом, почему агент иностранного государства ведет действие без надлежащей колумбийской процессуальной основы. У вас есть выбор, Слоан, — уже мягче, даже учтиво говорит Наварро, доводит собеседника своей снисходительностью. — Немедленно свернуть обыск в жилом доме и ограничиться адресом и предметом, указанными в ордере, составить акт «без изъятий» и продолжить работать по закону. Или оставить мне прекрасный кейс о нарушении юрисдикции и превышении полномочий.

Тишина между ними длится слишком долго, а оперативники нервно переглядываются.

— Мы вернемся, сенатор, — сжимает челюсть Слоан. — Это не конец.

— Возвращайтесь с надлежащим ордером на правильный адрес, с фискалом, руководящим действием, и соблюдением пределов поиска. Действуйте по закону. Всегда рад видеть закон у себя на земле, — усмехается Наварро и идет к Феликсу.

— В дом, — коротко бросает он бледному парню, а стоит двери за ними закрыться, как вжимает его в себя и крепко обнимает.

— Тише, мой мальчик, все хорошо, я здесь, — Наварро поглаживает по спине всхлипывающего Феликса, нежно целует его в макушку. — Все кончено, я рядом.

— Я так испугался, я... — дыхание Феликса сбивается, он отчаянно цепляется за его плечи, жмется, боится, что если Гильермо его отпустит, то земля из-под ног уйдет.

Снаружи еще гремят ящики, звук шин, слышны команды на сворачивание. Наварро, так и обнимая Феликса, двигается к столику в углу и, налив ему воды, протягивает стакан.

— Пей воду. Дыши, Феликс, — убедившись, что он сделал несколько глотков, снова обнимает его Гильермо. Тепло его тела и уже родной запах парфюма понемногу успокаивают Феликса, он перестает трястись и выравнивает дыхание.

— Все хорошо, — тихо говорит Наварро, — они заплатят за то, что напугали тебя.

— Нет. Не все хорошо, — отшатывается Феликс. — Почему они были здесь? Почему обыскивают твой дом? Что ты скрываешь?

— Феликс... — голос Наварро все такой же ровный, но в нем скользит предупреждение.

— Нет, — перебивает парень. — Что они имели в виду, когда говорили про коррупцию? Про картель? Гильермо, хотя бы раз в жизни ты можешь быть со мной честным?

— Я всегда честен с тобой, — без сомнений говорит мужчина.

— Если ты сейчас скажешь мне какой-то бред, как тогда, когда здесь был мой отец, я это не проглочу, — сжимает ладони в кулаки Феликс. Страх ушел, но на его место пришла злость, ведь Феликс нутром чует, что все не просто так, но его по-прежнему продолжают держать вдали от происходящего, не доверяют.

— Я понимаю, что что-то происходит, но пока не понимаю, что именно, — продолжает парень. — Или ты мне все объяснишь, или, клянусь, я прямо сейчас уеду, ведь зачем мне быть с тобой, если я пустое место? Я хочу, чтобы ты мне доверял. Хочу, чтобы ты понял, что я тебя не предам и не подставлю, даже если то, что они говорят — правда. Я тебя люблю, и, пусть ты мне эти три слова не говоришь, они не дадут мне пойти против тебя.

— Меня просто хотят сместить. Это обычная процедура, — Наварро чуть отстраняется, но не отпускает его руку. — Никому не нравится, когда кто-то стоит выше системы. Я сенатор, который пользуется популярностью у народа и которого невозможно прогнуть под себя. Я не сотрудничаю с американцами. Более того, я открыто выступаю против закона об экстрадиции преступников в США, а это значит, что я мешаю очень многим влиятельным людям по ту сторону границы. Вот и все.

— Я бы съел это два месяца назад, но не сейчас, — отстраняется Феликс. — Все, что ты говоришь, логично. Это всегда так, но я уже знаю тебя, а значит, знаю, когда ты лжешь. Ты солгал мне насчет отца, и ты лжешь мне сейчас. Я в этом не сомневаюсь, хотя доказать не могу. Ты настолько мне не доверяешь? — пристально смотрит на него парень. — Ты совсем не считаешь меня своим человеком, хотя и говоришь мне, что я тебе дорог? Это все пустые слова, потому что, когда человек реально дорог, с ним делятся. Я принимал наркотики, я попадал за решетку, воровал, сбегал из дома, творил еще уйму разной дичи. Я провел кучу времени в магазинах до юбилея фирмы на яхте, потому что хотел выглядеть шикарно для тебя. Да, еще тогда, впервые увидев тебя в нашем офисе, я уже был по уши в тебя влюблен. А еще я чуть не зарыдал, когда ты отчитал меня в лифте перед концертом. Я — открытая книга, я не скрываю от тебя свое прошлое и настоящее, свои слабости и падения, а ты как стена, которую мне никогда не пробить. Хотя нет, — разбито улыбается Феликс. — Ты идеальная стена без единой трещины, ведь у великого Гильермо Наварро нет позорных страниц в биографии, нет никакой слабости, а если и есть, то я о них никогда не узнаю.

— Все сказал? — едва заметная улыбка трогает уголки губ Наварро.

— Знаешь, к черту такие отношения, в которых твой партнер даже в момент, когда ты на пределе из-за страха и растерянности, открыться тебе не может, — выплевывает слова ему в лицо Феликс и разворачивается, намереваясь покинуть особняк, но Наварро хватает его за руку.

— Хорошо, — сильнее сжимает пальцами его локоть мужчина. — Я расскажу тебе кое-что другое из своего прошлого. То, чего я не говорил никому. Это покажет мой уровень доверия к тебе. Это докажет, что я от тебя ничего не скрываю, а сегодняшний обыск и правда безосновательный. Я тебе не лгал насчет него.

Феликс сразу же расслабляется и, прислонившись к столу, готовится внимательно слушать.

— Помнишь, я говорил тебе, что мой отец ушел и никогда не возвращался?

Феликс кивает.

— Он не уходил, — Наварро смотрит прямо в глаза, и это «не уходил» отдает эхом в голове парня. — Я знаю, где он.

— Где? — в горле Феликса першит.

— На заднем дворе нашего старого дома.

Феликс хмурится, не сразу поняв, что Гильермо имеет в виду.

— Он был плохим человеком, и, когда я говорю «плохой»... — Наварро делает паузу, — это не просто человек, который ошибался. Это чудовище. Запомни это, Феликс, раз уж хочешь слушать дальше.

Феликс кивает и тянется к стакану с водой.

— Он был мелким наркоторговцем, что, кстати, потом перешло к моей матери, ведь это для публики она была всего лишь миловидной медсестрой. И это одна из причин, почему меня до сих пор хотят привязать к наркоторговле, ведь от корней, по мнению нашего общества, не избавиться, — говорит Наварро. — Мой отец нарушил главное правило торговли наркотиками — он сам употреблял, но этого было мало, он еще и пил. Ему было безразлично, где и чем занята его семья, потому что денег от его пусть и преступной работы мы не видели. Но все это мелочи по сравнению с тем, как он избивал мою мать. До полусмерти и каждые несколько дней. Это превратилось в своего рода постоянное явление, и настолько, что к нам перестали приезжать скорые. Но моя мать... — с усмешкой продолжает мужчина, — была слишком слабой женщиной, чтобы уйти. Поэтому мой отец теперь на заднем дворе.

Феликс отшатывается, расплескав жидкость на дне стакана. Холодный, липкий страх начинает подниматься откуда-то изнутри, обвивает щупальцами его горло. Наварро по-прежнему не отрывает взгляда от него, но в нем нет ни капли раскаяния.

— Скажи, — Феликс шумно сглатывает, — скажи, что это мама сделала. Прошу.

— Ты же хочешь от меня доверия, Феликс. Ты просишь правды, и в этом вся проблема. Все хотят правды, но могут ли они выдержать ее вес? — Наварро делает паузу, будто дает ему время перед тем, как обрушить на него то, что все изменит. — Но ты уже спросил, и я отвечу. Нет.

Феликс в ужасе прикрывает ладонью рот, не издает ни звука, не хочет, чтобы Гильермо останавливался. В конце концов, он прав, Феликс сам потребовал правды.

— Я его убил, — забивает гвозди в крышку гроба его надежды Гильермо. — Это был очередной вечер, когда он избивал мою мать. Она ползала по полу на кухне вся в крови, а я был слишком мал, чтобы ее защитить, но слишком уже взрослый, чтобы продолжать это терпеть. Я взял лопату и ударил его по голове. А потом снова и снова, пока не убедился, что эта свинья под моими ногами больше не визжит. Потом этой же лопатой я выкопал яму на заднем дворе и закопал его там. Мать мне даже не помогала. Она просто смотрела.

Голос Наварро ровный, но в нем все равно чувствуется едва уловимая горечь, которая прячется за идеальным самоконтролем.

— Но знаешь, что самое страшное? — с кривой усмешкой продолжает Наварро. — Даже после того, как я избавил ее от монстра, она ненавидела меня. Она ненавидела меня до последнего вздоха, обвиняла в том, что я убил ее мужа. Мужа, который ломал ей кости. Хотя, отдаю ей должное, она так и не раскололась, не пошла в органы и тем, кто искал отца, неизменно отвечала, что не знает где он. Но я в ту ночь потерял не только его, но и ее, — на мгновенье его взгляд гаснет. — Мне казалось, она боится меня, и это мучило меня, ведь я был готов умереть за нее. Я бы и сел за нее. Я любил ее так, как способен любить ребенок своего несчастного, как он думал, по его же вине родителя. Я хотел подарить ей весь мир, назвать ее именем этот город, все, что я делал тогда, я делал ради нее и крупиц ее любви. Но я этого не получил. Я ничего не получил, и даже на смертном одре последнее, что она сказала мне, было «будь ты проклят», — он делает паузу, которая кажется Феликсу вечной.

— То, что я рассказал тебе, может уничтожить всю мою карьеру и лишит меня свободы, — снова пристально смотрит на него мужчина. — Я дал тебе власть над собой, а это самое страшное, что можно дать другому человеку. Больше, надеюсь, ты не посмеешь обвинять меня в том, что я тебе не доверяю.

Феликс долго молчит. Он просто смотрит на этого безупречного, уверенного в себе мужчину и не может поверить, что те же руки, которые совсем недавно обнимали его, когда-то сжимали лопату, под которой ломались чужие кости.

— Ты так спокойно все это говоришь, — наконец-то выдыхает Феликс.

— А как мне говорить? — хмурится Гильермо. — Со слезами? С раскаянием? Это была необходимость, Феликс. В тот момент я был единственным, кто мог остановить его, и я сделал это.

Феликс всматривается в его лицо, все пытается найти там хоть намек на сожаление или уязвимость, но видит только идеальный контроль. Лишь где-то в глубине его темных глаз все еще мелькает горечь, которую Феликс заметил раньше.

— И ты не жалеешь? — с надеждой спрашивает Феликс.

— Жалею, — Наварро на секунду уводит взгляд. — Жалею, что сделал это слишком поздно.

Холодок пробегается по спине Феликса. Он любит этого мужчину, но в то же время вдруг ясно понимает, что любит человека, который способен на все — и ради себя, и ради тех, кого он считает своими.

Феликс не в силах стоять рядом с ним, отходит к окну и, открыв его, пытается надышаться.

Наварро не сразу следует за ним. Он дает Феликсу постоять у окна, выжидает, пока тот сделает глубокий вдох и выдох и, заметив, как его плечи чуть-чуть опустились, медленно подходит к нему.

— Посмотри на меня, — мягко просит мужчина.

Феликс оборачивается, и он сразу же обхватывает ладонями его лицо.

— Ты сейчас думаешь, что должен уйти, — шепотом произносит Наварро. — Думаешь, что жить с убийцей — страшно. Но послушай, это был не мой выбор тогда, хотя сейчас, если кто-то бы поступал так же с тобой, я бы сделал этот выбор осознанно. Уйти от меня — значит, оставить себя без этой защиты. Без человека, который не даст никому обидеть тебя. Ты правда этого хочешь?

Феликс моргает, чувствуя, как внутренний протест сталкивается с новым, опасно сладким ощущением безопасности.

— Я знаю, что тебе страшно, — Наварро касается губами виска Феликса. — Но страх пройдет, а я останусь рядом с тобой.

Он притягивает его ближе, обнимает крепко, позволяя Феликсу физически ощутить тепло и надежность его рук.

— Все, что я сделал, я сделал, потому что не мог позволить кому-то безнаказанно разрушать жизнь того, кто мне дорог. Это было тогда. И это будет всегда.

Феликс знает, что его слова не просто обещание, но и ловушка, и сам делает в нее шаг. Он осознанно выбирает быть с тем, кто, как и в его любимых книгах, способен спалить весь мир ради него. Плевать, что кто-то посчитает его слабым или даже глупым, поддающимся на сладкие речи. Они просто не знают Наварро, иначе понимали бы, что он не просто говорит, он всегда делает. И то, что он рассказал ему сегодня, только подтверждает, что то, что между ними, выше понимания остальных. Наварро дал ему власть над собой, и она слишком сладкая, чтобы Феликс ее не принял.

***

Утро встречает Джи жуткой головной болью и неожиданным звонком из DEA. Выслушав собеседника, Джи наспех заливает в себя черный кофе и срывается в офис организации. Джи выходит из переговорной спустя полтора часа и первым делом освобождает бутылку воды, прихваченную из кухни. Привычный ему коридор сегодня кажется длиннее, чем обычно, и парень как в тумане идет на дневной свет, прорывающийся в открытую дверь. Джи чувствует себя вымотанным после разговора со Слоаном, но в то же время в нем просыпается легкая, пока еще еле ощущаемая радость, которую он давно не переживал в этих стенах. Впервые за долгое время ему, кажется, поверили.

Слоан попросил его рассказать все до мельчайших деталей о штурме, и Джи рассказал. Он рассказал о том, что узнал про Рауля Ортегу, бывшего неофициального информатора, и о его второй, куда более опасной личности — Венсане Лино. Ни разу во время рассказа Слоан не усмехнулся, не скривил губы, не перебил скептическим «ты уверен?» и уж точно не намекнул на его пошатанное психическое здоровье. Он просто слушал, и для Джи это было важнее всего. В конце разговора Слоан отметил, что отныне их цель любыми способами поймать и допросить Ортегу. При этом не важно, действительно ли он Венсан Лино или всего лишь работает на него. Более того, Слоан дал Джи свои личные контакты и попросил быть с ним на связи.

Джи выходит на улицу и сразу же щурится из-за яркого солнечного света. Он быстрыми шагами направляется к автомобилю и, доехав до соседнего квартала, паркуется в тени дерева. Теплая искренняя радость, которую он испытал, выходя от Слоана, начинает гаснуть, потому что вместе с верой в себя пришло осознание, что он все-таки солгал.

Джи рассказал Слоану все про штурм, но, когда речь заходила о том, видел ли он Рауля после, Джи это отрицал. Он не может дать себе честный ответ, почему промолчал, почему не рассказал про визит к матери, к себе, про то, что Рауль на его глазах убил человека. Последнее ведь дало бы основание искать тело, что могло бы вывести DEA и на убийцу.

Ответа нет. Все, что есть у Джи — это тупое, непонятное, но отчетливое чувство, что где-то глубоко внутри он защищает Венсана. И Джи себя за это ненавидит. Ненавидит так, что даже смотреть на свое отражение в темном стекле машины становится тяжело. Джи уверен, что отец, будь он жив, отвернулся бы от него. Отец был достойным, честным, бескомпромиссным полицейским. Он умел отличать черное от белого, умел выбирать сторону, а его сын ничтожество, которое проигрывает чувствам и все еще смеет сомневаться. И это пугает сильнее, чем страх получить пулю или оказаться в психушке, ведь если Джи потеряет способность видеть границу между светом и тьмой, то перестанет быть тем, кем был его отец.

***

Джи, как и все последние дни, не спится. Он сидит на диване, развалившись, пультом бездумно перебирает каналы — от новостей к футболу, от фильмов к рекламе и обратно. Звонила мама, просила приехать на ужин, но Джи солгал ей, что обещал Руи встречу, и выбрал продолжать сидеть в заточении. Руи тоже не отстает, как истинный друг пытается растормошить парня, вывести хоть пива попить, но Джи и ему лжет. Находит причину для каждого, почему он не может увидеться, и так и сидит в четырех стенах, мысленно танцуя со своими демонами. Точнее с одним и тем же, цвет глаз которого соперничает с темнотой ночи. Джи тянется за бутылкой пива на столике, и даже звук поворачивающегося в замке ключа не заставляет его вздрогнуть.

Джи уже знает кто это.

Дверь открывается, и, как и ожидалось, в квартиру заходит Венсан Лино. Ему не нужно предупредительно стучаться, просить разрешения — ничего. Он проходит в квартиру так, будто она принадлежит ему, и, водрузив на стол два тяжелых пакета, снимает с себя кожанку. После он так же спокойно достает из одного пакета планшет и, открыв его, кидает на диван к парню.

— Выбирай конфигурацию.

Джи медленно откладывает пульт в сторону, тянется к своему телефону и, убрав его в карман, смотрит на крутящийся на экране планшета гелендеваген.

— Что ты делаешь у меня на кухне? — возвращает внимание мужчине Джи.

Венсан, не глядя на него, проходит к кухонному островку, достает из пакета мясо, вываливает на стол овощи. Он берет нож, начинает чистить и нарезать морковь, сладкий перец и лук.

— Буду стейки жарить, — спокойно отвечает Венсан. — Уверен, ты последние дни толком ничего не ел. Сейчас приготовлю ужин, поешь нормально, — он бросает короткий взгляд через плечо.

Джи раздражает, с какой наглостью он все ему говорит, будто бы — это констатация факта, уверенность в том, что так и будет.

— Я не буду есть, — враждебно смотрит на него Джи. — Убирайся из моей квартиры.

— Я сюда только из-за тебя и прихожу, — приступает к грибам Лино. — Мне эта квартира особо не нравится, тесновата. Переезжай ко мне, и выгонять меня не придется, — как ни в чем не бывало объявляет.

— Я сменю ключи, — устало выдыхает Джи.

— У меня бассейн есть, — убирает в мусорку кожуру от картошки Венсан. — И джакузи тоже, — вытирает руки о полотенце и идет к нему. — Серьезно, ты разок ко мне приедешь, сам уезжать не захочешь. Я построил рай на земле!

— Ты не понимаешь, да? — поднимает на стоящего перед ним мужчину глаза Джи, так и сидя на диване.

— У меня лужайка размером со стадион, хочешь, жарь барбекю, хочешь, пригласи футбольный клуб, они для тебя матч проведут, — размахивает руками Венсан.

— Ты не понимаешь, — накрывает ладонями лицо Джи.

— Хотя у меня такая огромная кровать, что футбол можно и на ней сыграть, — улыбается Венсан.

— Ты не понимаешь...

— Я все понимаю! — внезапно взрывается Венсан, а голос срывается на крик. Он резко наклоняется вперед, хватает Джи за ворот рубашки и тянет к себе так близко, что их лица разделяет лишь несколько сантиметров. — Но я не хочу понимать, Джи, совсем не хочу, — рычит он ему прямо в лицо. — Это же любовь! — слова из него вырываются с болью, с отчаянием, которое откликается и в Джи. — Нахрена между ней должны стоять все эти «правильно» и «неправильно»? Почему я должен быть «черным», а ты «белым»? Кто это решил за нас? Почему мы не можем просто слиться и быть серым, Джи? Серым, нашим единственным цветом. Да, я преступник, а ты полицейский. И что? Что это меняет, если я дышу только тобой?

— Все, — промаргивается Джи, боясь, что сломается прямо под этими намертво удерживающими его руками. — Это меняет все.

— Заебало, — шипит Венсан и рьяно впивается в его губы. Он целует его больно, жадно, до крови, словно то, что не смог выразить словами, выражает через животный поцелуй. Доказывает ему, как сильно скучал, как сгорал каждый час, который не мог провести рядом. Джи и не борется. Напротив, он сам цепляется за его плечи, отвечает болью на боль, задыхается, но губ не отрывает. Венсан пробирается ладонями под его рубашку, обжигает прикосновениями, по которым тосковало тело, а Джи, упав на диван, тянет его за собой. Венсан покрывает хаотичными поцелуями его лицо, пытается успеть, словно не верит, что ему позволили, дали прикоснуться к живительному источнику. А Джи только обнимает, не дает отстраниться, вжимает его в себя изо всех сил, обвивает конечностями, собирает тепло, с которым не хочется прощаться. Но прощаться придется, потому что дверь отлетает в сторону, с грохотом, отдающимся эхом в голове Джи, бьется о стену, едва не слетев с петель, и в квартиру врываются одетые в бронежилеты с оружием наготове полицейские. Лино даже не вздрагивает. Он медленно отстраняется от Джи, и парень не видит в его взгляде и намека на страх или хотя бы удивление. В глазах Венсана только тихая, колючая обида, которая царапает душу Джи. Венсан подчиняется приказам, поднимает руки и, встав на колени, ждет, пока на его запястьях защелкивают наручники. Его ведут к двери, а Джи так и остается сидеть на диване, не в силах поднять взгляд.

— Джи.

Офицер вздрагивает и смотрит на обернувшегося у самого выхода Лино.

— Ты все-таки выбери, какую модель хочешь, — кивает Венсан на планшет и, подмигнув парню, скрывается за дверью.

Дверь захлопывается, оставляя за собой тишину, в которой глухо бьется сердце того, кто вроде сделал все по закону, а чувствует себя предателем. Казалось бы, он заколотил любовь в гроб, выбрал честь, форму, закон, сделал то, что от него бы ждал его отец. Но почему он не чувствует облегчения? Почему то, что должно было ощущаться как триумф, ощущается провалом?

Джи любит Венсана. Его любовь не исчезла, когда он узнал, что Рауль ему лгал. Она не исчезла в момент, когда оказалось, что Рауль глава картеля, который разрушает эту страну. С чего Джи взял, что она исчезнет, стоит ему увидеть наручники на его руках? Джи невыносимо из-за противоречивых чувств, где с одной стороны — он полицейский и достойный сын своей страны, а с другой, все, что ему хочется — это защитить и спасти любимого человека, несмотря на его преступления. Эти две половины не могут сосуществовать, и все же они живут в нем одновременно, рвут его изнутри, и Джи кажется, что он уже знает, кто победит. Он отрицает это, отталкивает эту мысль, пытается зарыть ее глубже, но все равно знает, победит любовь. Она превзойдет все — и его долг, и клятвы, которые он давал, и честь, и даже память об отце, который перевернулся бы в могиле, узнай, что его сын мысленно становится на сторону преступника.

Любовь все равно останется.

Джи и не думал, что ему когда-то выпадет шанс ее испытать. Слабый, никчемный, с тысячей собственных изъянов — он не верил, что его можно полюбить. И когда это случилось, когда он впервые на самом деле ощутил, что нужен, он понял — назад дороги нет. Попробовав любовь, невозможно от нее отказаться, ведь у Джи по сути никого, кроме родителей, не было. Люди уходили, отворачивались, оставляли его одного. А Венсан, как вошел в его жизнь в том проклятом клубе, так с ним и остался. Венсан был его защитой, даже когда Джи сам об этом и не подозревал. Он оберегал его так, как умел, пусть порой чрезмерно жестоко. А сегодня Джи его предал, вероломно вызвал наряд, пока Венсан заботился о его ужине. Возможно, то, что сейчас чувствует Джи — это тот самый ответ на его вопросы. Он искал триумфа, но понял, что выигравших в этой битве не будет.

— Ты не понимаешь, да? — шепчет парень, закрыв ладонями глаза, только в этот раз обращается он к своему сердцу, но там пустота. Сердце Джи вышло за эту дверь в наручниках, в которые он лично его заковал.