Vendido

Следующая глава уже есть на Бусти: https://boosty.to/liyamovadin/posts/609d3ddd-eb98-4527-a485-231af0d8e243?share=post_link

Белый больничный потолок режет глаза, заставляет их слезиться, и Джи приходится снова прикрыть веки. Он пришел в себя как минут десять и сразу же пожалел об этом. Помимо чудовищной реальности, с которой офицер теперь должен справляться, его физическое здоровье тоже оставляет желать лучшего. Любое даже легкое движение вызывает головную боль, будто бы мозги в ней плещутся. Во рту сухо, в ушах звенит, а каждый вдох приносит воспоминания о пыли, забившейся в горло в момент взрыва. Джи все равно пытается приподняться, но сразу же болезненно стонет и оставляет эту затею.

— Бро, наконец-то, — доносится до него знакомый голос, и Джи только сейчас замечает стоящего у двери Руи. Он стоит, чуть ссутулившись, с кофейным стаканом в руке, а под глазами мужчины черные круги, говорящие о тяжелых ночах.

— Где я... — Джи не узнает свой севший голос, а Руи идет к койке.

— Все в порядке, ты в больнице и ты жив, — Руи опускается на край койки и ставит стакан на прикроватную тумбочку. — Тебе повезло, плита не придавила тебя полностью. Трещина в ребре, ссадины, пару швов наложили, но, в целом, ты отделался легко. Даже слишком легко, если честно, учитывая ту мясорубку. Главное, старайся не кашлять и не смеяться сильно, и какое-то время будут ограничения по физическим нагрузкам.

Будто бы Джи отныне когда-то вообще сможет смеяться. Он часто-часто моргает, чтобы отогнать непрошеные слезы, и искренне жалеет, что очнулся. Джи скорбит за всех, кто погиб в той резне, и пусть сам он жив, мясорубку пережила его душа. Только ее не пронзили пулями, не кромсали ножами и даже не ломали бетонными плитами. Ее голыми руками вырвал тот, кого Джи все еще любит, оставил на ее месте одну большую дыру.

— Я рад, что ты в порядке, — продолжает Руи уже тише. — Раны несерьезные, и скоро ты вернешься в строй. Правда, ты должен знать, что ходят не очень приятные слухи о твоем чудесном спасении, учитывая, что всех раненых в главном зале целенаправленно добили. Ты притворился трупом?

Если бы. Хотя вряд ли бы Лино не выстрелил в неподвижного, только потому что для него смерть — это забава. Джи так и смотрит наверх, пытается собрать в кучу разрозненные картинки воспоминаний, а с потолка на него смотрят глаза Рауля. Точнее Венсана Лино, который сам приговорил к казни его коллег и сам же приговор исполнил. Джи резко втягивает воздух, как будто его накрыло толщей воды, прикладывает ладонь к груди, словно так удержит на месте рвущееся наружу сердце, а Руи бежит к двери за медсестрой. Через минуту в палату вбегают две медсестры, Джи извивается на кровати, пытается сделать вдох, выплюнуть сердце, застрявшее где-то в горле, и обмякает только после укола.

— Все хорошо, Джи, ты здесь. Ты в безопасности, — Руи хватает его за запястье, пытаясь доказать, что он все еще рядом.

Джи наконец-то успокаивается, дышит ровно и, заверив медсестер, что уже все в порядке, просит у Руи попить.

— Больше не пугай меня так, — озабоченно говорит Руи, протягивая ему пластиковый стакан. Джи стаканчик игнорирует, хватает друга за запястье и, потянув его на себя, загнанно смотрит ему в глаза.

— Руи, — судорожно выдыхает парень, — я видел его...

Он пытается продолжить, но лицо искажает гримаса боли, и дыхание Джи снова сбивается. Он комкает одеяло на груди, пытается сбросить его, потому что сейчас оно весит столько же, сколько и та плита, не ставшая, к его сожалению, могильной.

— Кого ты видел? — подается вперед Руи, бегает напуганным взглядом по его лицу. — Что с тобой?

Джи не может договорить, слова острыми шипами застревают в горле, и все, что из него выходит — это хрип. Он знает, что смотрел в глаза своей любви и ненависти, но кажется, если он это озвучит, назовет его имя, то назад уже дороги не будет. Кажется, это и есть та самая грань, переступив которую, люди окончательно принимают свою чудовищную правду. Так было в день похорон отца. Джи не мог поверить в его смерть, когда о ней доложили. Он помогал маме с похоронами, несмотря на юный возраст, выполнял все, что от него требовалось, и хотя мысль о том, что папу он больше никогда не увидит, пульсировала где-то на задворках сознания, он ее не принимал. Он не плакал, как брат, когда они ехали на кладбище, не терял сознание, как мама, когда ей передали форму мужа, но он сломался в момент, когда увидел безжизненное тело отца в гробу. Это была та самая черта, перейдя которую, он окончательно принял, что папы больше нет. Сейчас все так же. Он узнал в Рауле Венсана Лино, но, если он произнесет это вслух и услышит сказанное — он сломается, ведь он примет, что больше никогда не увидит Рауля. Больше никогда он не прижмется к его груди, не найдет покоя в его сильных руках и не скажет ему «люблю». Как же оказывается страшно это «никогда» и как тяжело быть человеком, который должен уметь его принимать. Джи больше не подросток, который мог отрицать реальность, а взрослый мужчина, и, значит, он должен быть сильным. Пусть прямо сейчас и хочется остаться слабым, зарыться лицом в подушку и стонать от боли, в надежде, что она хотя бы так из него вылезет.

Джи все так же тяжело дышит, но уже ровнее, и хотя пальцы парня все еще дрожат, контроль к нему понемногу возвращается. Он вытирает пот со лба тыльной стороной ладони и снова медленно поворачивает голову к Руи.

— Я видел Лино, — хрипло говорит он и вместо удивления читает на лице друга сомнения.

— Я видел Венсана Лино, — повторяет Джи, ожидающий более бурной реакции, ведь его самого это событие спалило дотла.

Руи тяжело опускается в кресло у койки и вздыхает, как человек, которому не хочется спорить, но приходится.

— Ты все еще травмирован, у тебя было легкое сотрясение, Джи, — аккуратно говорит Руи. — Мы проверили все записи, сверили данные, опросили выживших и даже задержали парочку людей Доминион — Лино там не было.

Джи мотает головой вопреки спазмам, снова приподнимается на локтях и уже ломающимся от напряжения голосом выкрикивает:

— Он был там, Руи! Я видел его. Он стоял передо мной. Это был он! Рауль Ортега и есть Венсан Лино!

«Рауль Ортега и есть Венсан Лино» — эхом повторяется в его сознании, а глаза рассеянно бегают по лицу друга, которого он словно и не видит.

— Твой информатор? — в замешательстве смотрит на него всерьез обеспокоенный его психическим состоянием Санчес.

— Да! — восклицает Джи, и голос срывается. — Клянусь, у меня нет помутнения, это Рауль!

Он резко пытается соскочить с кровати, но тело не слушается, а Руи вместо того, чтобы помочь подняться, удерживает его за плечо и вдавливает в койку.

— Джи, успокойся, иначе тебе снова вколют успокоительное, — настаивает Руи.

— Слушай меня! — Джи хватает его за руку, пальцы белеют от напряжения. — Надо немедленно отправить людей в Электру, перекрыть весь квартал. Проверьте камеры магазина, опросите сотрудников, мы не можем упустить его и в этот раз.

— Хорошо, — говорит Руи, готовый сейчас на все, чтобы усмирить парня, который калечит сам себя. — Я передам команде. Но, Джи, у тебя сейчас и так шаткое положение в полиции, и если ты ошибаешься...

— Я не ошибаюсь, — перебивает его Джи, который отдал бы все, чтобы это было не так. — Прошу, не дайте ему скрыться.

***

Утро в палате тусклое, как будто за окном не рассвет, а просто смена оттенков серого. Джи нечему удивляться, ведь серый и был всем, что видел он до момента, как признал свои чувства к Раулю. Все то время, что они были вместе, Джи купался в яркости цветов, а сейчас он снова в исходной точке, и как жаль, что больше выхода из нее ему не найти. Более того, больше из нее и выходить некому.

Дважды Джи позволил себе поверить, что может быть любимым, что его не предадут, что он кому-то нужен не ради выгоды и не как временная станция на чужом пути, а по-настоящему, до конца, без каких-либо условий. Сколько разочарований должен выдержать человек, чтобы перестать верить в любовь? Сколько предательств нужно прожить, чтобы сердце, когда-то теплое и живое, перестало напоминать о себе даже болью? Джи пережил их сполна, и если оправиться от предательства Карлы ему помогли чувства к Раулю, то после него — он выжженная и посыпанная солью пустыня, на которой уже больше никогда ничего не вырастет.

Карла научила Джи сомневаться в себе, Рауль разучил верить в мир.

Джи не может больше верить в любовь, в себя, в смысл этой чертовой никому не нужной жизни. Ведь жить, значит, чувствовать, надеяться, ждать чего-то, а он существует. Он просто есть, и он искренне сожалеет, что та плита не укрыла его за миг до прихода Рауля, не подарила забвение, в котором ему не пришлось бы пережевывать собственные органы, щедро сдобренные его же слезами. Человек — сильное существо, способное справиться со многим. Джи бы это заявление перефразировал, ведь дело не в силе, а в отсутствии выбора, потому что от любви не умирают. Можно похоронить душу рядом с могилой, на которой выбито имя любимых, но при этом продолжать жить. Возвращаться в серость, признать, что существуешь, и волочить эту пустую оболочку изо дня в день, потому что выбора нет. «Все так живут, мы просто смиряемся, ведь нам надо идти дальше» — говорил и сам Джи, пытаясь успокоить друзей и коллег, а теперь хочется истерично смеяться над этим заявлением. Куда дальше, а главное, как, если все, чего хочется его истощенному от лекарств и масштаба боли организму — это отключиться. Как он будет гнаться за призраком, который не просто обрел лицо, а оказался тем, за кого Джи бы пулю принял? Как он усмирит свое вопящее от разлуки сердце, а потом еще и убедит его, что его любовь и есть его враг? Видимо, в этом и заключается его наказание за веру в невозможное. За детскую наивность, за искреннюю убежденность в том, что его смогут полюбить таким, какой он есть, без масок, без роли, без защиты.

Теперь у Джи нет ничего, только соль на ранах, пыль в горле и тишина, от которой хочется выть. Только и выть он не будет, потому что не верит, что кто-то услышит предсмертные стоны его души.

Веки тяжелые от успокоительных, тело заторможено, но разум парня все так же кипит. Даже будучи под лекарствами, он видел Рауля во сне. Джи казалось, что он стоит рядом с его койкой, держит его за руку и просит не оставлять его. Во сне Джи плакал, цеплялся за него из последних сил и умолял сказать, что все произошедшее во время штурма — неправда. В реальности он тоже плачет, но молча, тихо, утирает скатывающиеся слезы и думает о жизни, которой у него никогда не будет.

— Утром ты уже будешь дома, и говори что хочешь, но я не дам тебе больше там работать! — подходит к койке Морена и поправляет висящие над кроватью иконки.

— Мама, ты при каждом моем ранении это говоришь, — с трудом находит в себе силы улыбнуться Джи.

— В этот раз я не сдамся, — опускается на кресло рядом женщина, чьи глаза выдают, что она плакала. — Я снова чуть не потеряла тебя, сынок, больше я так не могу.

— Нет сил спорить, — переплетает их пальцы парень. — Можешь позвать Руи, если он здесь?

— Он вышел и скоро вернется, — мягко говорит Морена. — Хотя бы в больнице перестань думать о работе, которая тебя чуть не погубила.

Джи только кивает, слушает молитвы матери, а сам все поглядывает на дверь в ожидании, что друг вернется с новостями. Действительно, спустя минуту она открывается, и в палату проходит Руи. Морена сразу же поднимается на ноги и, сказав, что пойдет за кофе, оставляет мужчин наедине. Пока Джи спал, она слезно молила Руи повлиять на сына, уговорить его уйти в бессрочный отпуск, а в идеале вообще сменить свою работу на административную. Хотя Руи пообещал ей сделать все возможное, он знает, что друг и слушать не станет.

— Ну что? — спрашивает Джи, стоит женщине скрыться за дверью. — Вы проверили? Рауля задержали?

Черт, он, наверное, так и будет называть его Раулем, не сможет забыть имя, выведенное клеймом на его сердце.

— Я передал все Рамосу, — после долгой паузы наконец говорит Руи. — Команда выехала в квартал, обыскали магазин, допросили сотрудников, соседей, но Ортегу никто и в глаза не видел.

— Конечно, он уже успел скрыться, — разбито улыбается Джи.

— Нет, ты не понял, его вообще никто никогда не видел, — подходит ближе Руи.

— В смысле? — не понимает парень. — Это же его магазин. Там все его знают! Он работал там годами, Руи, это его место. Там его друзья и люди, я сам уже всех их знаю.

Руи разводит руками, словно извиняясь из-за правды, которую сам не хочет признавать.

— Магазин действительно оформлен на имя Рауля Ортеги, но это не твой информатор, — осторожно выбирает слова Санчес. — Тот человек живет на Кубе, ему пятьдесят пять лет. Мы проверили — паспорт, налоговая, все совпадает.

В палате повисает молчание. Джи растерянно бегает глазами по сторонам, все пытается переварить информацию, найти за что уцепиться и устало прикрывает ладонями лицо.

— Это бред какой-то, — трясет головой парень. — Я лично пробивал его документы и не раз, магазин был оформлен на его паспорт, а не на кого-то из Кубы. Я не схожу с ума, Руи. Ты же знаешь его, он был в участке. Его лицо есть на камерах. Надо найти его, чего бы нам это ни стоило.

— Я верю тебе, Джи, — сжимает его руку Руи. — Хотя бы потому что он скрылся, провалился под землю, и да, мы будем искать его, но в то, что он и есть Венсан Лино — поверить тяжело. Лино очень умный, он не стал бы рисковать всем и торчать в участке. Он бы никогда не сблизился с офицером, которого ему не купить. Ты же сам понимаешь, насколько это нелогично и...

— Это он, — тянет его на себя Джи, чьи глаза горят безумным огнем. — И ты прав, он слишком умен, иначе уже сегодня вы бы нашли его. Он игрок, Руи, любитель представлений, и последнее он устроил из моей жизни. Выставил меня дураком. Утром я буду в участке, мы должны найти его.

— По номеру отследить его тоже не удалось, но мы уже объявили розыск, запустили ориентировку. Тебе утром нет смысла приходить в участок или идти напролом с твоим информатором. Рамос тебя сразу же прогонит, а если ты прав насчет Лино, то второго шанса у тебя может и не быть. Приди в себя, потом возвращайся к работе, и обещаю, если Ортега и есть Лино — мы его найдем.

— Да, конечно, если он уже не в другой стране и не примеряет себе новую личность, — кривит губы Джи. Он не уверен, что его одержимость поисками Лино сейчас, как и прежде, берет начало из-за желания объявить торжество справедливости. Джи знает, что он так рвется найти его, чтобы взглянуть в глаза предателю, вцепиться в его наглое лицо и все же задать ему вопрос, из-за которого каждый вдох сейчас ошпаривает его легкие — за что?

***

Спустя еще два дня вынужденного пребывания в больнице, Джи наконец-то выписывается. В участок он ехать не рискует, тем более друг прав, его и за порог не пустят, и дело не только в том, что он все еще не восстановился, но и в расследовании, которое проводят два правительства по штурму, которому дали кодовое название «операция Чистилище». Джи, несмотря на тянущую боль в ребрах, которую он глушит выписанными ему обезболивающими, садится за руль и едет в Электру. Он не разделяет беспокойства Руи, потому что не сказал ему главного — Венсан не просто не убил его, а спас, дав ему тот факел, а значит, даже если они столкнутся лицом к лицу — пострадавшим будет не Джи. Квартал, в котором расположился магазин Электра, как и всегда, кишит в середине дня. Лучи солнца, отскакивающие от многочисленных витрин, ослепляют, вокруг пахнет плавящимся асфальтом, а голоса людей на улице сливаются в один общий гул. Только внутри Джи гул другой. Он как растянутая пружина, которую вот-вот отпустят, и она, хлопнув, покроет все вокруг его ошметками. Джи не думает, что ему удастся застать тут Лино, но в то же время не может справиться с поднимающимся в нем страхом перед неизвестностью, ведь он без понятия, найдет ли он силы среагировать или так и застынет статуей перед своим губителем. Завернув на нужную улицу, парень еще издали замечает, что перед Электрой стоит патрульный автомобиль, а значит, там Джи делать нечего. Вместо этого он едет дальше к пабу, в который они ходили в первый приезд Джи к Раулю. Стоит войти внутрь, как Джи сразу замечает того самого мужчину, который тепло приветствовал Рауля, и, подойдя к нему, как бы невзначай спрашивает об Ортеге.

— Не знаю такого, — продолжает вытирать стакан мужчина, и Джи, чуть не подавившись воздухом от возмущения, тычет ему в лицо фотографией с камеры, которую ему занес в палату Руи как доказательство того, что поиски Лино активно продолжаются.

— Ты обнимал его при мне, лично носил нам выпить. Ты знаешь, что за предоставление ложных показаний можно получить...

— Офицер, я правда не знаю этого парня, зачем мне врать? — кивает на фото в руках Джи мужчина.

— Мне нужны записи с камер за последние месяцы, — сдержав свой гнев, объявляет парень.

— Мне нужен ордер, но не старайтесь особо, мы обновляем записи каждую неделю, — хмыкает мужчина.

Джи не отчаивается, переходит дорогу и идет в сторону забегаловки, где они с Раулем совсем недавно ели мясо. Зайдя внутрь, он просит протирающего столы мальчугана позвать Марко, а сам осматривается.

— Чем могу помочь? — идет к нему навстречу через минуту знакомый мужчина, и Джи сразу протягивает ему фотографию. — Где он, Марко?

— Простите, — чешет голову Марко, поглядывая на фото. — Но почему вы спрашиваете об этом меня? Я этого мужчину впервые вижу.

— Слушай сюда, — схватив его за ворот, вжимает в стол Джи, чье терпение уже трещит по швам. — Мы ели здесь, ты сам жарил мясо, ты обнимал его и говорил, что знаешь его чуть ли не с рождения, что за хуйню ты мне несешь?

— Вам не кажется, что вы превышаете свои полномочия? — разводит руки Марко и всем своим видом показывает, что ему угрозы полицейского нипочем. Хотя ничего удивительного, и Джи даже не пытается его судить, ведь если выбирать между тюрьмой и обезглавливанием, он сам бы выбрал первое. В той жизни, которая закончилась во время штурма. Сейчас Джи сомневается, что отказался бы от смерти. Думать о таком даже наедине с собой стыдно, поэтому он быстро прогоняет эту мысль и снова тянет мужчину на себя.

— Где он?

— Я знать его не знаю, а вам стоило бы подлечить голову, — настаивает на своем Марко.

— А бармен Карлос? Тот, кому Рауль еще доплачивал за лучшую выпивку? Он где? — убирает руки Джи.

— У Карлоса выходной, но вы явно бредите, мы знать не знаем никакого Рауля.

— Хорошо, — делает шаг назад Джи, в котором бурлит уже не только негодование, но и страх за свое психическое состояние, — продолжай придерживаться сраной легенды, я вышлю к тебе наряд, как миленький заговоришь.

Джи доходит до автомобиля на ватных ногах и, упав на сидение, тянется к бутылке нагревшейся в жарком салоне воды. Что, если Джи сходит с ума и Рауля правда никогда не существовало? Несмотря на то, что он может найти логическое объяснение словам свидетелей, ему все равно кажется, что он сходит с ума. Даже если принять факт того, что Венсан Лино, преследуя определенные цели или просто от скуки решив позабавиться с ним, придумал себе другую личность, как он так быстро замял следы? Как он проник в базу данных полиции, заменил данные о документе, промыл мозги абсолютно не связанным друг с другом людям и провалился сквозь землю всего лишь за какие-то тридцать шесть часов, учитывая, что почти столько же он находится в розыске? Джи машинально шепчет под нос свое полное имя, дату рождения и переходит к членам семьи. Он останавливается на отце, истерично смеется над своими попытками проверить память, а потом прислоняется лбом к рулю. Джи так и сидит в машине, сгорбившись, будто пытается вжаться в металл, раствориться в нем, стать, как и он, тем, кто не чувствует. Вокруг Джи обычная дневная суета, кто-то смеется на тротуаре, кто-то переговаривается у дверей соседнего магазина, где-то вдали лает собака, проезжает мотоцикл. Все идет своим чередом, как и должно быть, только внутри у Джи мир треснул, сдвинулся и больше не поддается ни логике, ни памяти.

Его тошнит уже не от боли, щедро подаренной ему любимым, а от абсурда, от тишины, от лиц, которые смотрели на него во всех этих забегаловках как на безумца. Те, кто обнимал Рауля, кто называл его по имени, кто чокался с ним и смеялся, теперь отводят глаза и повторяют, что не знают его.

Джи сжимает чертову фотографию и понимает, что это единственное, что у него осталось от того, кого, по словам других, никогда и не существовало. Джи уже не знает, что страшнее — что Рауля нет, или что его психическое здоровье под сомнением. Он боится задавать себе этот вопрос, ведь кажется, что если он нырнет поглубже, начнет бродить по дебрям своей души, он провалится в черную воронку, в которой никого, кроме него, не существует.

Что, если все это был мираж? Что, если он правда придумал любовь, чтобы выжить, а теперь она ушла, и ему нужно или смириться, или лечиться.

Вибрация телефона в кармане действует получше отрезвляющей пощечины. Джи сразу достает его, видит имя капитана на экране и, ответив ему, срывается в участок. Он едет сквозь город, который кажется ему теперь уже чужим. Из каждой витрины и окна на него смотрят тени недавнего прошлого, улицы перед глазами плывут. Джи не чувствует собственного тела, водит на автомате и как в бреду продолжает повторять имя врага-любимого как единственное доказательство того, что он, в отличие от всех остальных — помнит. Более того, память о нем он унесет в могилу.

Джи проходит в участок, не смея поднимать взгляда, кивает коллегам и торопливо двигается в сторону зала совещаний. Джи никогда не думал, что будет стыдиться того, что выжил. А ему стыдно, ведь в той мясорубке, оставившей столько семей в слезах, он был единственным, кому эту жизнь насильно подарили. Он проходит в зал, легонько кивает стоящему у доски Рамосу и, опустившись на стул в углу, упирается взглядом в свои ладони. Джи не видит лица собравшихся здесь коллег, но остро чувствует их взгляды, в каждом из которых стоит немой вопрос: как ты выжил?

Лучше бы не выживал. Джи бы, не задумываясь, обменял свою жизнь на любого из погибших, но с каких пор он стал тем, кто выбирает? С самого рождения Джи только и делал, что ходил по тропинкам, очерченным до него, не сбивался с пути и не разрешал себе права голоса. Его карьеру выбрал отец, который своей смертью на посту попросту не оставил ему права голоса. Карла выбрала его как верного ей трудягу, который всегда будет рядом и как пес будет крутиться у ее ног. Лино выбрал его как собственную забаву, выставил глупцом и, что уж скрывать, повеселился от души. Может, пора уже смириться, что он ведомое ничтожество, и перестать пытаться быть тем, кем ему никогда не стать.

Джи не слушает Рамоса, продолжает тонуть в пучине мыслей и, только почувствовав чью-то руку на плече, поднимает глаза.

— Иди за мной, — приказывает Рамос, и парень срывается за капитаном в его кабинет.

— Садись, сынок, — указывает на кресло мужчина и, сняв фуражку, опирается руками о стол. — Ты хороший офицер, Хименес, я всегда это говорил, — сразу переходит к делу Рамос. — За тобой стоит DEA, ты работал с федералами, вел дела, за которые другие не брались. Я горжусь тобой и уважаю тебя не просто как сотрудника, но и как сына. В ходе штурма мы потеряли семерых, еще трое борются за свою жизнь, но то, что ты жив, а они нет — не делает виноватым тебя. Я много лет в полиции и знаю, что такое чувство вины выжившего. Ты не виноват, Хименес.

Джи молчит, раздирает пальцы и не может найти в себе силы посмотреть на капитана. Он боится, что в момент, когда их взгляды пересекутся, он не выдержит, сломается и покажет слабость тому, кто должен был им только гордиться.

— Именно из-за моего особого отношения к тебе, — продолжает капитан, — я и послал людей в тот квартал. Они обошли все — сам магазин, прилегающие улицы, соседей. Я объявил ориентировку на Рауля Ортегу, запросил доступ к его налоговой истории, к корпоративным записям, к записям с камер. Мы сделали все, что могли, — Рамос делает паузу. — Но, Джи, ты должен понять, все, что у нас есть — это твои слова. Нет ни одного свидетеля, который бы подтвердил, что Ортега, который входил в этот участок, и есть тот человек, который владеет магазином или живет в том районе. Как и нет никого, кто мог бы подтвердить, что это Венсан Лино.

— Они врут, — срывается Джи. — Они его боятся. Они знают, кто он.

— Может быть, а может, и нет, — твердо говорит Рамос. — Мы проверили все. Магазин действительно зарегистрирован на Рауля Ортегу, но ему пятьдесят пять лет и он живет на Кубе. Документы чистые, история безупречна. На него нет ни приводов, ни подозрений, ни улик. Ортега, который входил в этот участок, останется в розыске, но только потому, что его резкое исчезновение вызывает подозрения, и имеет место подделка документов. Нам нечего больше ему предъявить. И я верю, что ты уверен в том, что видел, но я также верю, что твое сознание, учитывая те обстоятельства, могло исказить реальность.

— Нет! — подскакивает на ноги Джи, с мольбой смотрит на капитана. — Это был он, я не схожу с ума. Я видел его на штурме, он добил раненых, он снял маску, и у него было лицо Рауля!

— Успокойся, — двигает к нему стакан с водой капитан, а сам, нахмурившись, наблюдает за парнем. — Ты только подтверждаешь мои мысли о том, что не готов к работе, поэтому прости, я не могу позволить тебе в таком состоянии выходить на дежурство, — спокойно говорит Рамос. — Начиная с сегодняшнего дня, ты отстраняешься от службы. Пока это временный отпуск по медицинским причинам. До заключения психолога и пересмотра комиссии сюда больше не приходи.

— Капитан, нет, прошу, — Джи трясет от нервов, и ему все сложнее держать себя под контролем. — Умоляю, не делайте этого, я не сумасшедший. Это был не сон, не галлюцинация. Это был Венсан Лино, и он стоял передо мной.

— Я не обвиняю тебя, — говорит Рамос, но уже с холодом в голосе. — Но я не могу позволить тебе носить оружие и значок, пока ты в этом состоянии. Это не наказание, Джи, а защита тебя и других. Оставь на столе оружие и удостоверение. До дальнейшего решения ты больше не полицейский. Ты не оформлял информатора, говоришь о связи с ним, а теперь утверждаешь, что он глава самого крупного картеля Южной Америки. Тут все пахнет дурно, и радуйся, что пока ты потерял доступ к работе. Если еще что-то всплывет — ты потеряешь и свободу.

— У него даже его татуировка, — достав телефон, начинает листать галерею парень, который словно и не слушает капитана. — И Кастильо был в магазине, — руки дрожат, телефон падает на пол, Джи поднимает его и снова пытается найти фотографии. Рамос, который все это время с беспокойством наблюдал за ним, обходит стол и пытается забрать у него телефон, который он уже держит вверх ногами.

— Я пойду к Слоану, — прячет телефон за спиной Джи. — Вы должны знать, что я не отступлю.

— Слоана отозвали за превышение полномочий, против него открыто дело из-за числа потерь в ходе штурма, — осторожно говорит Рамос, пытается успокоить парня. — Ты можешь пойти в DEA, но они скажут тебе то же самое, более того, сама организация сейчас под вопросом из-за количества жертв и провальной операции. Герреро звонил, и ожидаются перестановки. Тебе лучше туда не соваться, иначе загремишь с ними. К тебе и так придут для допроса по операции. Иди домой, долечись, начни курс с психологом, — кладет руку на его плечо Рамос, но Джи резко сбрасывает ее с себя и смотрит с яростью, перемешанной с обидой.

— Вы думаете, я псих! Все вы думаете, что я сошел с ума! — кричит на мужчину Джи, пятясь к окну. — Вы должны мне поверить! Вы должны меня поддержать!

Рамос тем временем открывает дверь и кивком головы подзывает Руи и второго копа.

— Я не псих, я видел его! — продолжает кричать Джи, пока его, скрутив, пытаются вывести из кабинета капитана. — Лино был там! Лино и есть Рауль Ортега!

***

Руи минут десять как уехал, а Джи так и стоит на тротуаре перед своим домом и смотрит на играющую в мяч в садике через дорогу детвору. Руи сам привез его домой после участка, просидел с ним в машине почти час и обещал, что заедет ночью. Джи стыдно за то, что случилось в кабинете Рамоса, но у него впереди долгие недели, чтобы сгорать в этом чувстве, учитывая, что его лишили работы. Сейчас его больше всего беспокоит то, как человек мог провалиться сквозь землю и не оставить о себе никаких следов. Рамос прав, нет доказательств — нет дела, а значит, Джи сам должен их добыть, и сделать это надо не только, чтобы засадить за решетку Лино, но и чтобы вернуть ему веру в свое психическое здоровье. Он поднимается наверх, идет по коридору к своей двери и сразу замечает похоронный венок, висящий на ней. Джи замирает на пару секунд, смотря на черную ленту и белые цветы, а потом, сняв венок, осторожно открывает дверь. Он, так и держа венок в руке, осматривает квартиру и, убедившись, что внутри никого нет, возвращается на кухню.

Это не просто венок, а послание, и Джи прекрасно знает его смысл.

Картель осведомлен, что он жив, и теперь они напоминают ему, что он следующий. Интересно, Лино лично выбирал цветы? И зачем так ухищряться, если он сам же упустил шанс добить его? Джи швыряет венок на диван и, открыв холодильник, достает бутылку пива. Судя по заваленному продуктами столу, мама уже успела наведаться к нему, но Джи и думать о еде тошно. Он делает пару глотков из бутылки, стягивает с себя куртку и, уронив ее на пол, садится на диван рядом с венком. Прямо туда, где еще несколько дней назад сидел Рауль. Именно здесь он смеялся, здесь пил кофе, а потом вжимал его в выцветшую ткань и затыкал поцелуями.

На стойке все еще стоит его чашка. Вокруг пахнет его терпким парфюмом. При этом все вокруг говорят, что он выдумка. Даже если так, то самая сладкая и горькая из всех. Джи снова тянется к пиву, а потом, закрыв ладонями лицо, тихо всхлипывает. Все вернулось в исходную точку — снова эта квартира и слезы в одиночестве. Только теперь страшно ему не за будущее, а за то, что реальность, возможно, и правда предала его.

***

Венсан сидит на полу на ковре, прижимает к носу футболку, которую еще недавно у Морены одолжил ему Джи, и горько усмехается. Надо бы думать о картеле и о предстоящем разговоре с Наварро, который точно состоится, учитывая, что Лино рассекретил свою личность, но ему сейчас на все плевать. Перед ним низкий столик, на котором бутылка раскупоренного виски и стакан. Даже пить Венсан не в состоянии, но продолжает его наполнять, в надежде, что горечь алкоголя вытеснит горечь от разлуки. Футболка и не пахнет Джи, но Венсану достаточно ощущать под пальцами ткань, которая когда-то облегала его мальчика, ведь сам он в ближайшее время вряд ли к нему прикоснется. Уже почти неделя, как он потерял своего Хомячка, а сердце по-прежнему ноет. Венсан знал, что однажды все раскроется, вроде бы к этому готовился, но не думал, что будет настолько тяжело, что жажда человека будет пытать его на физическом уровне, ведь он буквально потерял вкус ко всему, даже к жизни. Ему уже доложили, что Джи выписался из больницы, и только Бог знает, сколько раз Венсан сам насильно останавливал себя от попыток поехать к нему. Также он знает, что Джи лично допрашивал его людей, но даже в свой квартал он сунуться не смог. Рауль Ортега в розыске, а значит, и Лино лучше не высовываться, продолжать сидеть в собственной золотой клетке и задыхаться от того, что Джи Хименес не находится в пределах его границ. Казалось бы, человек может предвидеть уровень грядущей боли, но Венсан, к собственному удивлению, ее не рассчитал. Дело даже не в том, что его мучает совесть за ложь или хочется объясниться с офицером, а в ставшем ему жизненно необходимым желании увидеть его. Посмотреть в глаза-бусинки, зависнуть на губах и родинках, зарыться носом во вьющиеся кудри. Венсан готов просить прощения на коленях, но не готов видеть холод в глазах, своим теплом растапливающих ледники в его сердце. Поэтому он так и сидит в этих четырех стенах, заливает нутро виски и пытается понять, что ему предпринять дальше. Одно в нем со времени штурма не поменялось и не поменяется никогда — Джи Хименес никогда не останется частью его прошлого, а будущего без него у Венсана Лино нет.

Дверь резко распахивается, Венсан машинально подносит стакан к губам и, скомкав футболку, кладет ее рядом.

— Ты с ума сошел? — голос Кастильо оглушает даже его мысли. — Что ты натворил, отец? Они тебя раскрыли!

Венсан не реагирует, только слегка улыбается.

— Они ищут тебя по всему городу. По всей стране. — Кастильо сжимает кулаки. — Твой долбанный информатор все им выдал. Он сдал тебя. Этот коп...

— Мой мальчик, — тихо, почти нежно произносит Венсан. — Он не мог иначе. Он хороший полицейский.

— Тебя подставили, отец! — переполненный гневом Кастильо не в состоянии стоять на месте. — Ты лишился главного, что у тебя было — анонимности. Ты больше не сможешь гулять по улицам. Тебе теперь нужна охрана даже в сортир!

Он останавливается, смотрит на брата с непониманием, еле давит кипящую в нем ярость. Кастильо знает, что ему нельзя переходить черту, в то же время он впервые столкнулся с тем, что Венсан облажался, и взрывной характер мужчины прорывается наружу.

— Ты ведь строил эту личность ради свободы. Ты же жил, как хотел! А теперь ты загнан в этот особняк, как зверь, и ты жалок, — кривит губы младший.

— Это не большая потеря для меня, Бинни, — не реагирует на его попытки вывести его на действия Лино. — Так что не злись, я все решу.

— Уж лучше постарайся, ведь я сомневаюсь, что твоя одержимость чертовым полицейским стоит нашей жизни и свободы! — ядовито выплевывает Кастильо, готовясь при этом получить ответку, но Венсан просто подносит стакан к губам.

Он возвращает взгляд к стене и снова видит вместо нее лицо того, кого он потерял. Кастильо не понять, каково это, по-прежнему обладая силой и властью, не суметь найти в себе крупицу желания хотя бы поднять тон голоса. Каково это, внешне казаться таким же цельным, как гранит, а изнутри быть заваленным руинами. Ему не понять, что Венсан не просто расстроен или зол, а обесточен без жизненной энергии, которую черпал на дне черных глаз-бусинок. Венсан вместе с молоком своей давно почившей матери впитал в себя одну истину — будь сильным, иначе сожрут, только ей и подчинялся. Он всегда жаждал властвовать, наказывать, получать свое и умереть, оставаясь главным злом этой страны, но никогда не думал о любви. Хотел ли Венсан Лино когда-то вообще быть любимым? Нет. Но он хотел и хочет принадлежать Джи Хименесу, только тот его больше не захочет. И одной этой истины достаточно, чтобы Венсан, как обычно, не громил и не крушил, а тихо гас в углу особняка, сидя прямо на полу, и продолжал шептать как молитву имя из трех букв.

***

Джи лежит на диване, так и не перебравшись в кровать от страха, что найдет в спальне что-то, забытое Раулем, а что еще хуже, поймает там запах его парфюма. На часах восемь вечера, и, несмотря на достаточно напряженный день, сон к парню не идет. Что неудивительно, учитывая, что его мозг ни на секунду не умолкает и заставляет думать об еще одной таблетке успокоительного. Телефон снова звенит, и Джи, потянувшись за ним, видит фотографию мамы на экране и сразу отвечает:

— Джи! — голос у Морены чрезмерно веселый. — Ты ведь, наверное, не ужинал? Приезжай, я готовлю тако, а Рауль помогает с мясом.

Рауль.

Джи кажется, что ему послышалось, он моментально присаживается на диване и пытается сделать вдох.

— Что ты сказала? — хрипло переспрашивает парень.

— Тако готовим, Рауль мясо жарит, вызов мне бросил, что у него получится лучше...

На фоне слышится шум, а потом из трубки доносится голос, который Джи узнает из миллиона и в существовании которого он уже начал сомневаться.

— Офицер Хомячок, — бодро говорит Венсан. — Приходи, уже почти все готово, но пивка возьми, боюсь, его не хватит на всех.

Венсан делает паузу, а потом уже тише, с пробирающим до костей холодом, продолжает:

— Только не вздумай приехать с кем-то. Ни патруля, ни друзей. Ты знаешь, что случится.

— Не трогай ее, — перебивает его наконец-то пришедший в себя Джи и, подскочив на ноги, ищет ключи. — Пожалуйста. Я еду один.

— Ужин остынет, если будешь медлить, — легонько усмехается в трубку Венсан, и связь обрывается.

Джи второпях натягивает на себя куртку, хватает ключи и, достав из сейфа старый отцовский пистолет, выбегает из квартиры. Медлить нельзя, потому что самый дорогой в его жизни человек прямо сейчас находится рядом с чудовищем, которого Джи сам ввел в их дом. Джи не знает, чем закончится эта ночь, но, даже если его смертью, он жизнью матери рисковать не станет. Лино — не идиот, он вряд ли поверит ему на слово и не будет ждать информации от своих источников в органах о том, что Джи запросил подкрепление. А значит, Джи выполнит его условие, приедет к нему один, а там будь что будет.

Джи подъезжает к дому матери на скорости, на которой не ездят в жилых районах. Машина тормозит, визжа шинами по гравию, и он сразу вылетает наружу, забыв захлопнуть за собой дверь. Стоит войти в дом, как в нос бьет запах жареного мяса и приправ. В гостиной никого нет, Джи, поглаживая ствол за поясом, двигается в сторону кухни.

— Мам! — врывается на кухню парень и, опустив подол джинсовки, замирает на месте.

— Сынок! — машет ему Морена в цветастом переднике и с деревянной ложкой в руке. Венсан стоит у плиты, помешивает соус и одновременно улыбается ему. Будто ничего не случилось. Будто это не он свел его с ума.

— Отойди от него, — хрипло говорит Джи матери, не отрывая взгляда от Рауля.

— Сынок? — Морена делает шаг вперед. — Что с тобой?

Рауль громко опускает ложку на стол, а потом, обернувшись к ним, демонстрирует заляпанную каплями соуса футболку.

— Джи, пойдем-ка наверх в твою старую комнату, и ты дашь мне футболку, как в прошлый раз, — абсолютно спокойно предлагает мужчина.

Он смотрит на него в упор, а в голосе чувствуется легкий нажим.

— Пожалуйста, — добавляет Венсан. — Я не хочу портить вечер твоей матери красными пятнами на футболке.

Джи быстро понимает намек и кивает.

Идти перед Венсаном та еще пытка, но Джи держится, поднимается по лестнице, преследуемый хищником, и толкает дверь в свою комнату. Как только дверь за ними закрывается, Джи выхватывает пистолет и прижимает дуло к горлу Рауля.

— Сейчас мы выйдем как ни в чем не бывало, ты сядешь в машину и поедешь со мной в участок.

Венсан будто бы этого ждал. Он даже не двигается, только ухмыляется, взглядом доказывает, насколько пусты его угрозы.

— Ты правда думаешь, что это сработает? — щурится мужчина. — Весь твой дом окружен, а мама внизу. Думаешь, она одна? Нет, Джи, она под наблюдением.

Он наклоняется еще ближе, игнорирует упершееся ему в подбородок оружие.

— Убери пушку, будь хорошим мальчиком. Мы же не хотим сцен.

Джи дрожит, его рука напряглась так сильно, что пальцы белеют, но он подчиняется. Вряд ли Венсан блефует, а значит, маме и правда может грозить опасность.

— Как ты мог? — опустив пистолет, прислоняется лопатками к двери Джи, смотрит со сворачивающей нутро обидой. — Как ты мог так со мной поступить? И, главное, зачем? Так сильно хотел развлечься за счет идиота-полицейского, что устроил «шоу Трумана»? Не буду скрывать, я тебе аплодирую, — разбито улыбается парень. — Ты молодец. Ты меня уничтожил.

— Мне не жаль, что я лгал тебе о своей личности, — ухмылка сходит с чужого лица. — Не жаль, потому что иначе ты бы не подпустил меня к себе, не дал бы и шанса узнать тебя, а главное, и мне показать, что я не только наркобарон, за чьей головой ты охотишься. Учитывая твою ненависть к настоящему мне, других вариантов у меня не было.

— Как ты сделал это? — зло смотрит на него Джи. — Чем ты их напугал, сколько заплатил? Никто из твоих дружков не признался, что знает тебя, но я продолжу копать, кто-то все же расколется. Ты поставил под сомнение ясность моего ума, и я не дам тебе уйти безнаказанным.

— Ты не понимаешь, точнее, не хочешь понять, — улыбается Венсан. — Это и правда шоу Трумана, потому что вся улица, где магазин — моя. Все, кого ты там встречаешь — мои люди. Я никого не подкупал и никому не угрожал, этого и не надо. В Доминион одно правило — если ты в картеле, ты выходишь из него только ногами вперед. Мне жаль, что ты стал сомневаться в себе, ведь ты и есть единственная истина, а все остальное мираж.

— Ты должен был выстрелить, — рвано выдыхает Джи, не в силах смотреть в его глаза на пике слабости. — Должен был пустить мне пулю в лоб так же, как им! А ты все еще не наигрался.

— Я не играю с тобой, — хмурится Лино. — Да, я лгал о Рауле, но я действительно тебя люблю, и я тебе это докажу, — делает шаг к нему.

— Признаешься в своих преступлениях и сдашься? — кривит губы Джи.

— Мы не в бразильской мыльной опере, чтобы я сделал такой красивый жест, тем более за решеткой ты меня вряд ли будешь навещать, — усмехается Лино. — Я хочу быть с тобой, Джи. Прошу, отпусти ситуацию с Венсаном Лино, и будем жить так, будто ничего не произошло.

— Ничего не произошло? — давится истерическим смехом Джи и толкает его в грудь, вынуждая отстраниться. — Ты разнес мою жизнь на части. Ты убивал, лгал, прятался у меня под носом, а теперь хочешь жить, как будто мы нормальная пара и у нас все хорошо?

— Мы же были счастливы, — спокойно говорит Венсан. — Не говори, что все забыл и больше не скучаешь.

— Я был счастлив, это правда, но счастливым меня делал не ты, а Рауль Ортега, — качает головой Джи. — Ты — моя цель, не более.

— Тебе больно, и ты хочешь причинить боль и мне, — с нежностью улыбается ему Венсан. — У тебя получается.

— Мальчики, еда стынет! — зовет Морена, и Джи, так и не ответив мужчине, первым идет вниз. Он стоит у холодильника и все пытается принять то, что его хлопочущей у стола маме помогает сам Венсан Лино. Все эти годы гоняясь за наркобароном, Джи примерял ему сотни масок, но ни одна из них не совпала с внешностью Лино. Слишком симпатичное лицо, отличное тело и, главное, открытая улыбка, не верить которой до сих не получается. Как этот красивый мужчина, еще недавно очаровавший его своей настойчивостью и доброй душой, может быть сосредоточием зла? Джи сам отвечает на свой вопрос, вспомнив, как порой маска с лица Венсана все же сползала, обнажая тот темный взгляд, в глубинах которого не было ничего, кроме опасности.

Морена, не подозревающая о фальшивом спектакле, поставленном двоими, разливает лимонад и благодарит Венсана за помощь с сервировкой.

— Мне срочно нужно уехать, — виновато говорит взявший женщину за руки Венсан. — Неожиданное дело.

— Ну как так, ты столько готовил, а сам не поешь! — причитает Морена.

— Я же не в последний раз к вам пришел, — тепло обнимает женщину Лино, и Джи приходится прикусить щеку изнутри, чтобы снова не потянуться за пистолетом.

— Я его провожу, — нервно улыбается матери Джи и идет за мужчиной в коридор.

Они выходят за дверь, и теперь уже на лужайке дома Джи видит черный гелендваген и еще один внедорожник с тонированными окнами. Он медленно поворачивается к Венсану и указывает на машину:

— Это был ты, да? Тогда у мотеля?

Венсан кивает.

— Как же сильно я тебя ненавижу, — дрожит голос парня.

— Если столько же, сколько я тебя люблю, то очень сильно, — усмехается Венсан, по привычке тянется, но Джи делает шаг назад.

— Ты заплатишь за все, клянусь, тебе это с рук не сойдет, — шипит сквозь зубы Джи. — Это было и останется смыслом моей жизни — посадить тебя и разнести твой чертов картель.

— Не перестарайся, — мягко говорит Венсан. — И имей в виду: я бы твою маму не тронул. У меня не было другого выбора. Я просто хотел, чтобы ты убрал пушку. Это все.

— Сказал тот, кто прислал мне похоронный венок, — кривит рот Джи. — Я оценил твой подарок. Думаешь, после этого я поверю хоть одному твоему слову о безопасности моей матери?

— Тебе прислали похоронный венок? — хмурится Венсан и задумывается. — В тот день, когда был штурм, несколько картелей потеряли своих людей. Видимо, кто-то из них теперь убирает тех, кто был на операции и выжил. В любом случае, не переживай. Я этим займусь.

— Ты не посмеешь, — хватает его за руку Джи, но быстро отпускает. — Ты больше никто для меня. Не пытайся изображать заботу о том, кого сам разрушил. Оставь меня в покое, не приходи, не звони, сиди в своей берлоге и жди, когда я приду за тобой и...

— Достаточно! — хватает его пальцами за горло Венсан и, притянув к себе, впивается в его лицо колючим взглядом. — Я и так за эти месяцы перекроил свой характер и только ради тебя. Ничего не изменится, ты мой Хомячок, и я буду нежен с тобой до последнего вздоха, но хватит мне угрожать, — теперь между их губами всего пара сантиметров, и Джи, несмотря на пугающую его темноту в глазах напротив, может дать ему отпор, но не хочет. Он как завороженный следит за тем, как двигаются его губы, как обжигают его горло чужие пальцы, и запоминает каждое слово.

— Ты мой, Джи, и всегда будешь моим, — разжимает пальцы Венсан. — Ты примешь Венсана так же, как принял Рауля, потому что ты уж точно знаешь мое дело наизусть, а следовательно, осведомлен о масштабах моей власти. Меня не поймать, поэтому перестань биться головой о стену, а лучше позволь мне быть рядом.

Лино разворачивается и, на ходу натягивая на себя кожанку, идет к гелендвагену. Бритоголовый громила, терпеливо ожидающий его у автомобиля, сразу открывает для него дверцу, и через минуту лужайка перед домом Морены пустеет. Джи так и остается на пороге, продолжая бурчать про себя не высказанное на прощание Венсану «ненавижу», словно, повторяя это слово, он рано или поздно в него поверит.

***

Феликс выходит из машины во дворе отцовского дома и, потянувшись, замечает идущую к нему соседку.

— Ликси, солнышко, как я рада тебя видеть, — протягивает ему форму с пирогом Луиза. — Как раз к вам шла, хотела передать пирог, в надежде, что и ты его попробуешь.

— Спасибо, тиа Луиза, вам не стоило утруждаться, — искренне улыбается ей парень.

— Ты редко тут появляешься, надеюсь, у тебя все хорошо? — не торопится уходить женщина. — Твоя мама скучает, но ты уже большой мальчик и правильно сделал, что съехал от родителей. Как твоя новая квартира? Где именно снимаешь?

— Все хорошо, и я доволен, — не хочет продолжать этот разговор Феликс, но хорошее воспитание не позволяет ему грубо осадить слишком любопытную соседку.

— Ладно, еще увидимся, — к счастью Феликса, сама заканчивает разговор Луиза.

Дома у родителей хорошо. Интересно, что, живя здесь, Феликс постоянно стремился вырваться, обрести свободу, а теперь, возвращаясь домой, он наслаждается теплом и уютом, который создает мама. На кухне витает запах ванили, лимона и корицы — мамины фирменные булочки, наверное. Феликс ставит форму с пирогом на стол и, поцеловав наливающую себе вина Джорджию в затылок, идет мыть руки. Он уже не предупреждает Наварро о том, что после работы выбирает ехать не на ранчо, а к родителям. Во-первых, за ним все равно везде следует охрана. Во-вторых, Наварро без него на ранчо скучать не будет, учитывая, что приезжает он туда чуть ли не под утро.

Ужин проходит замечательно. Даже явившаяся к его середине Алисия не портит атмосферу веселья, более того, смешит семью рассказами о своих приключениях.

На десерт Джорджиа нарезает для себя фрукты, а Феликс с отцом едят пирог, который принесла Луиза. Мама внезапно вспоминает, как он в первом классе пытался сбежать из дома, прихватив с собой только игрушечный телефон, потому что его заставляли есть кашу. Громче всех смеется Алисия, но вплоть до момента, пока Джорджиа не достает ее фотографию с третьего класса, когда девушка сама отрезала себе челку.

Феликс помогает маме убрать со стола, а потом, упав на диван рядом с отцом, заглядывает в его планшет.

— Как у тебя дела с Наварро? Все хорошо? — заметив, что он заскучал, убирает планшет мужчина.

— Да, все хорошо, — кивает парень, смутившись. — Если что, он меня не обижает.

— Ну и замечательно, — хмыкает Пабло и прям как в детстве треплет его по голове.

Несмотря на весь уют вечера, внутри Феликса все равно неспокойно. Он улыбается, поддакивает, шутит, но снова и снова бросает взгляд на экран телефона, лежащего рядом, как на его единственную связь с тем, кого он больше всего хочет видеть.

Феликс скучает по Наварро до затаенной боли, осевшей где-то под ребрами. Особенно сейчас, после того, как поцеловал Кристофера, а вязкое чувство вины грызет его изнутри. Наварро, как и обычно, лишний раз не пишет и не звонит. Феликс знает, что у сенатора плотный график, что он, возможно, стоит где-то перед камерами, пожимает руки важным людям, открывает очередной центр помощи, улыбается на фоне лент и флагов. Он занят, у него дела, а Феликс тот, кто должен ждать его дома и урывать крупицы любви и тепла. Пора бы уже со своей ролью смириться, вырасти, в конце концов, и понять, что во взрослом мире любовь — это не проводить время со своей половинкой двадцать четыре часа в сутки. Наварро словно читает его мысли, потому что экран телефона вспыхивает, и Феликс, еще не открыв сообщение, уже знает, что именно там написано.

— Я сегодня задержусь. Не жди меня. Ложись.

Феликс, чья улыбка моментально гаснет, медленно убирает телефон в карман.

— Все в порядке? — спрашивает Джорджиа, поймав перемену в его настроении.

— Да, — быстро отвечает парень. — Просто немного устал.

Феликс — большой мальчик, он не будет больше скандалить или обижаться на Наварро из-за его работы. Он не будет встречать его дома с угрюмым выражением лица и портить им обоим настроение, ведь после того раза Гильермо просто ушел, и Феликс не хочет снова засыпать без него. Как бы сильно ему его ни хватало, Феликс станет умнее. Наварро не дает ему той реакции, которую парень ожидает, ведь Феликсу нужны эмоции ровно так же, как другим нужен воздух. Он родился с таким характером, темпераментом, никогда не мог молчать, если внутри все кипит, не мог скрывать радость и злость и всегда взрывался по щелчку. Феликс не способен контролировать свои эмоции и никак не может понять, как это удается Гильермо, ведь даже там, где он должен сорваться, он или осаждает его холодом, или просто уходит.

Наварро может подарить ему все что угодно, исполнить любую прихоть, но самого главного ему не говорит и не доказывает. Феликсу нужно услышать это чертово «я люблю тебя», а если не суждено, то хотя бы почувствовать, что он способен задеть, выбить почву из-под ног, вытащить наружу хоть что-то живое из этого непоколебимого мужчины. Ему необходимо увидеть, как Наварро распирает от чувств, как его грудь ходит ходуном, как сверкает шторм в его глазах, который не обуздать никаким самоконтролем, и дело не просто в попытке разглядеть его эмоции, а в своей значимости для него. Слова «ты мне нужен» для Феликса бесцветны, если он не видит свою силу над этой каменной глыбой, не чувствует, как она трескается, как расходится на части так же, как и он сам, и не важно, от ревности, злости или не умещающейся в нем любви. Ради этого Феликс готов на все: на провокацию, на риск, на разрушение, даже если разрушатся в итоге они оба. Потому что без всего этого нет уверенности, нет гарантии, что его чувства правда взаимны, что однажды Наварро не наиграется, не проводит его к двери, не скажет, что им пора двигаться дальше по отдельности.

Время подбирается к одиннадцати, и Феликс, поднявшись на ноги, объявляет, что поедет на ранчо. Он крепко обнимает мать, целует в щеку Алисию, а когда поворачивается к отцу, тот, нахмурившись, говорит:

— Ты пил за ужином, тебе нельзя за руль.

— Во дворе уже час как стоит его пес на гелендвагене, ему ничего не грозит, — хмыкает Алисия, а Феликс сразу же бледнеет. Он не знал, что Кристофер заедет, иначе бы морально подготовился, а теперь надо оперативно взять себя в руки и выдержать долгую дорогу на ранчо с ним.

Феликс прощается с семьей, обещает еще заглянуть на неделе и выходит в прохладную ночь. Гелендваген стоит у тротуара, а второй автомобиль, провожающий его сюда с работы, отсутствует. Феликс открывает дверцу, легонько кивает Кристоферу и устраивается на сидении.

— Мог бы предупредить, что ждешь.

— Мог бы, но не стал, — коротко отвечает Кристофер и даже не оборачивается в его сторону.

Феликс закрывает дверь, откидывается в кресле и сразу тянется к пачке сигарет на центральной консоли. Он берет одну, не спрашивая, а Кристофер молча протягивает ему зажигалку.

Когда гелендваген трогается с места, тишина между ними становится осязаемой. Ни слова, ни взгляда, а только воздух, готовый вспыхнуть от любой искры. Напряжение между ними трещит, и пусть в салоне все так же тихо, они слышат мысли друг друга, и оба уверены, что они об одном и том же. Феликс курит и смотрит в окно, но каждые несколько секунд его взгляд возвращается к профилю мужчины, пусть он и не совсем понимает, чего именно от него ждет.

Феликс выдыхает дым, прищуривается и, наконец, поворачивается к Кристоферу:

— А чего ты сам приехал? Где твой босс? Почему не с ним?

— Хотел тебя увидеть, — не уводит взгляд с дороги Кристофер, ставит в ступор своей откровенностью.

— Ты жалеешь о том поцелуе? — приближается к нему Феликс, тормошит осиный рой между ними.

— Нет.

Коротко и четко, без вступлений и объяснений, которые Феликсу и не нужны.

— А ты?

— Нет, — произносит Феликс, замешкавшись. — Не то чтобы жалею, но это было неправильно, потому что у меня есть чувства к Наварро. Мне понравился поцелуй, не буду лгать, но после, когда пришло осознание, мне было тяжело. Я поступил с ним так, как когда-то он со мной, и мне стыдно.

— То есть это не повторится, — хмыкает Кристофер, и Феликс слышит в его интонации раздражение.

— Да, — тихо отвечает парень. — Не повторится.

— Потому что ты выбираешь целовать того, кто тебя мучает.

— Ты меня в чем-то обвиняешь? — хмурится Феликс, не ожидавший такого поворота. Да, поцелуй явно поменял цвет их отношений, но Феликс не думал, что Кристофер будет так открыто напирать на того, кого до этого момента только защищал.

— Ты волен сам распоряжаться своей жизнью, я не могу и не хочу на это влиять, — теперь очередь Кристофера тянуться за сигаретой. — Но я все равно не пойму, почему ты выбираешь его, учитывая, что все, что он тебе дает — это боль.

— Это неправда, — бурчит Феликс. — Боль была, может, будет и еще, но он меня любит.

— Прекрасно, тогда больше не ищи утешения в моих объятиях, — ядовито усмехается мужчина.

— Как скажешь, — глотает обиду парень и отворачивается к окну.

Машина поднимается по дороге, ведущей к особняку, сквозь стекло видно передний двор, подсвеченный мягкими лампами, и, сколько бы Феликс ни искал глазами Роллса Наварро, его нет.

Феликс не говорит ничего на прощание, просто отстегивает ремень и выходит. Он обходит машину, собираясь двинуться к лестницам, но Кристофер вырастает прямо перед ним и протягивает ему забытую в салоне кепку. Феликс машинально забирает у него головной убор, делает шаг, чтобы его обойти, и задевает его плечом. На мгновение оба замирают, их взгляды сталкиваются, и каждый читает в глазах другого то, что так и не было высказанным. Феликс чуть приоткрывает губы, будто хочет что-то все же сказать, но тут же отводит взгляд, делает шаг назад и быстро идет в сторону дома.

Кристофер остается стоять в тени глухой ночи, а Феликс, не оглядываясь, поднимается по ступеням к пустому особняку, где все еще нет Наварро.

***

Феликс стоит у стойки на кухне, водит стаканом с водой по столешнице и продолжает витать в мыслях. На часах уже три, и надо бы поспать, учитывая, что с утра нужно быть в офисе, но, как бы парень ни старался, уснуть не получается. Тревожность не дает расслабиться, в голове не умолкают мысли, и Феликс знает, что дело не в усталости или в выпитом за ужином вине, а во всей этой натянутой атмосфере с Кристофером и тоске по Гильермо.

Феликс не слышит, как открывается входная дверь, но чувствует, как воздух вокруг меняется. Он оборачивается к двери, слушает уверенные и знакомые до боли шаги и смотрит на прошедшего на кухню Наварро.

— Я пришел на свет, но не думал, что его источник мой отказывающийся спать светлячок, — усмехается мужчина, двигаясь к нему.

Одно его появление, и Феликс разом забывает все обиды, тонет в тишине в голове, хотя еще минуту назад из-за мыслей уснуть не мог. Наварро обнимает его, прижимает к груди, внюхивается в волосы, пахнущие шампунем с запахом маракуйя, и, кажется, тоже искренне наслаждается близостью.

Феликс так и жмется к мощной груди, собирает урывками тепло и пытается по запахам определить, где он был, а главное, с кем. Сколько бы Феликс ни дрессировал себя, ни объяснял, что, живя в подозрениях, делает больно только себе, он пока не в состоянии справиться с этой слабостью. Наварро первым отстраняется, ставит на стойку бархатную, темно-синюю коробочку и двигает к парню. Феликс так же молча тянется к коробочке, поднимает крышку и смотрит на тонкий, изящный браслет, инкрустированный по краям бриллиантами. Модель явно сделана на заказ и полностью отражает вкус Наварро — цвет, холодная элегантность, камни, дороже которых в Колумбии не найти — это все про него.

— Спасибо, — тихо говорит парень и касается губами его щеки.

— Ты заслуживаешь всего самого лучшего, — шепчет Наварро, убирая пряди с его лица. — Как прошел вечер? — спрашивает он, заглядывая в глаза.

— Хорошо, — отвечает Феликс, — если не считать того, что ты опять пришел поздно.

Наварро отходит к стойке и, потянувшись за графином, наливает и себе воды.

— Я был занят. Сейчас очень много дел и, честно говоря, не совсем приятных, — отпивает из стакана мужчина, а потом, сняв пиджак, кладет его на стул.

— А в чем дело? — напрягается Феликс. — У тебя проблемы?

— Не те, которые я бы не решил, — усмехается на его серьезный вид Наварро. — В моем бизнесе всегда есть кроты и недоброжелатели, и сейчас период их обострения.

— Мне жаль, — бурчит Феликс. — Я буду болеть, чтобы все они вымерли.

— Если ты болеешь за меня, то, поверь, точно вымрут, — тянет его на себя Гильермо и нежно касается губами его лба. — Кстати, я на днях улетаю в Милан на пару дней по работе, — говорит мужчина и чувствует, как парень в его объятиях каменеет. Его лицо сразу же вытягивается, взгляд становится острым, а губы сжимаются.

— Я тоже полечу с тобой, — выпаливает Феликс, глядя прямо в глаза. — Может, хоть в поездке я буду видеть тебя чаще, чем здесь.

— Ты не можешь полететь со мной, — хмурится Наварро. — Я лечу с государственной делегацией, это не личная поездка. Когда она будет частной, мы обязательно полетим вместе.

— Когда ты летал в Мадрид, ты говорил то же самое, — моментально срывается Феликс. — И теперь Милан? Ты серьезно? Город, в котором живет твой любовник, с которым у тебя были самые длительные отношения!

— О чем ты? — мрачнеет Наварро.

— Ты думаешь, я не читаю, что про тебя пишет пресса? — голос Феликса дрожит от напряжения. — Я знаю про Отто, которого называют принцем империи Falcon. Я знаю, что он живет в Милане и дом ему там купил ты. Может, ты и оставаться будешь у него?

— Началось, — Наварро устало прикрывает глаза. — Во-первых, Отто — мой бывший, и поменьше читай желтую прессу. Во-вторых, я еду в Милан по работе. Мне не интересен ни Отто, ни кто-либо в Милане. Прошу тебя, Феликс, не порть нам ночь. Я устал от этого бесконечного контроля и ревности.

— Или ты летишь со мной — или не летишь вообще, — сжимает ладони в кулаки парень, которого уже не остановить. — Уверен, ты найдешь отмашку для делегации, и раз Отто — бывший, то взять меня с собой тебе ничто не помешает. Я не позволю тебе улететь в город к бывшему любовнику, пока я с ума схожу от мыслей, где и с кем ты.

Усталость в глазах Наварро моментально испаряется, а вместо нее там появляется холодный стальной блеск.

— Ты мне теперь условия ставить будешь? — ядовито усмехается мужчина.

Феликс шумно сглатывает, ищет слова и все больше тонет в пока все еще повисшей между ними колючей тишине.

— Феликс, я понимаю, что ты злишься, — продолжает Наварро. — Но давай я скажу тебе одну вещь, и ты хотя бы попытаешься ее услышать. Ты злишься не из-за Милана, Отто и моего отъезда. Не даже из-за моих прошлых ошибок. Ты злишься, потому что не лечишься, — он снова наступает, заставляет парня прислониться к стойке. — У тебя ПТСР, и теперь твой мозг живет в режиме постоянной опасности. Даже здесь, со мной, потому что — это классическая защитная реакция психики. Она дает тебе чувство контроля, ведь ты не можешь «разобраться» с похитителями, но можешь сделать это со мной. Все, что ты не успел выговорить, прожить, отплакать — ты выливаешь на меня. Потому что на меня можно злиться, ведь для тебя я безопасная цель. Вот почему я говорю, что тебе нужен терапевт, и больше я твое мнение в этом вопросе учитывать не буду. Как бы ты ни сомневался в моих чувствах — твое здоровье моя прерогатива.

— Ты не посмеешь! — восклицает парень спустя пару секунд и смотрит на него как на чужого. — Ты пытаешься выставить меня виноватым, валишь на мою психику, но это не я улетаю в город, которым правит мой любовник на мои же деньги!

Феликс резко хватает коробочку с браслетом и толкает ее в сторону мужчины. Она скользит по мраморному покрытию и замирает на месте, ударившись о его стакан.

— Ты знаешь, моя сестра была права, — выдыхает Феликс, с трудом контролируя дрожь в своем голосе. — Она сказала, что я вендидо. Что ты покупаешь меня. Даришь мне все эти украшения, автомобили, работу, роскошную жизнь, и я молчу, — он смотрит на Наварро, а в его глазах коктейль из отчаяния и гнева. — Ты делаешь мне больно, обижаешь меня, а потом приносишь мне подарок, высказываешь заботу, и я продаюсь. Я правда вендидо, но больше я им быть не хочу.

— Как она тебя назвала? — голос Наварро приобретает гневные оттенки. — Как она посмела?

— Мне не нужны твои камни, я хочу, чтобы ты не ехал в Милан. Я хочу, чтобы ты раз и навсегда закрыл тему с психотерапевтом. Я выбрал тебя не из-за твоих денег и власти, я хочу быть с мужчиной, которого люблю, а не получать на каждое свое возмущение очередной роскошный подарок, чтобы заткнуться.

Наварро слушает его внимательно, при этом смотрит с высокомерным спокойствием, с тем хищным, ледяным выражением, с которым он умеет ставить подчиненных на место.

— Это моя работа, — говорит он, тихо, но отчетливо. — Если я не буду работать, поверь, у меня не будет ни этого особняка, ни этих подарков, машин, охраны. И у тебя, соответственно, тоже.

— Я не хочу ничего! — кричит Феликс, голос которого срывается на хрип. — Я просто хочу тебя! Чтобы ты был рядом и перестал меня покупать! Чтобы ты хотя бы раз выбрал меня, а не очередную делегацию, встречу!

— Серьезно? — произносит Наварро с ледяной усмешкой. — То есть тебе не нравится ездить на дорогих машинах с охраной? Носить украшения, стоимость которых могла бы закрыть внешний долг какой-нибудь третьей страны? Не нравится все это?

Феликс задыхается, в груди все клокочет, как будто в нем одновременно бьются чувства сразу к двоим — к тому, кого любит, и к тому, кого не может больше терпеть. С Наварро вечно так, и эта постоянная ходьба на грани уже истощила нервную систему парня. Ему нужно перевести дух, собраться, поэтому он так и стоит, прижав ладони к столешнице, тонет в гневе и в любви, которая уже не вмещается в границы нормальности, и снова поражается чужому хладнокровию. Наварро разговаривает с ним так же, как и с шофером, с Кристофером, с любым своим подчиненным. В нем нет и грамма так нужных Феликсу тех самых особых эмоций, которые прорываются только в присутствии любимого человека.

— Нет, не нравится! — выплевывает слова ему в лицо Феликс. — Мне не нравится, когда ты пихаешь мне в руки коробку с украшениями вместо того, чтобы поговорить. Ты ведь поэтому браслет купил? Знал, что скажешь об отъезде. Мне не нравится, что ты ведешь себя со мной, как с очередным своим работником, не даешь мне и каплю своих истинных эмоций. Но больше всего мне не нравится, что ты покупаешь мое молчание. Если бы мне нужны были деньги — я бы выбрал себе кого угодно, но я выбрал тебя.

— Так выбери другого, — приблизившись вплотную, говорит Наварро. — Только боюсь, конкуренцию со мной никто не выдержит. И ты это знаешь лучше всех.

— Ты настолько в себе уверен? — шипит ему в лицо возмущенный до глубины души Феликс. — Думаешь, что нет никого лучше тебя? Что я не смогу найти кого-то, кто будет уважать мои желания, открыто любить меня, слушать, быть со мной?

Наварро только ухмыляется, его обжигающее дыхание скользит по щеке Феликса. Он поднимает руку и медленно, костяшками пальцев, проводит по его скуле, опускается к подбородку.

— Я не думаю, что это так, — шепчет он, почти касаясь его губами. — Я уверен, — пальцы спускаются еще ниже к горлу, обводят ключицы, обхватывают за талию. — Потому что никто ни в этом городе, ни в этой стране, ни на этом чертовом материке никогда не будет баловать тебя так, как это делаю я. Никто не будет смотреть на тебя так, как я. Никто не будет обожать тебя до безумия.

Феликс чуть приоткрывает рот, дышит неровно, его взгляд мечется между глазами Наварро и его губами, и он чувствует, как под его пальцами напрягается каждая мышца.

— И самое главное, — продолжает Наварро, понижая голос до шепота, — никто никогда не будет трахать тебя так, как трахаю тебя я. И ты это знаешь, поэтому и вернешься ко мне все равно.

У Феликса дрожат колени, он чувствует, как сердце бьется где-то внизу живота, как от одного его голоса все внутри будто сгорает. Наварро тоже это чувствует, обнимает его крепче, не дает потерять равновесие.

— Я держу тебя, — шепчет он, сильнее вжимая его в себя. — Ты стоишь только потому, что я держу, если я отпущу — ты упадешь. Ты так сильно хочешь меня, так яростно хочешь быть со мной, что сам себе лжешь, Белла.

Феликс хочет ответить, попробовать возмутиться, но не выходит. Каждое слово Наварро, каждое прикосновение его рук к коже, как двести вольт по нервной системе. Он злится на Наварро, но больше на свое тело, которое первым сдается и так предательски его подставляет.

Наварро наклоняется ближе, властно давит пальцами на его губы и, не спрашивая, не давая времени опомниться, глубоко его целует. Он терзает его губы, заставляет открыть рот, подавляет любые попытки сопротивления и поглощает его волю так же, как огонь поглощает кислород.

Феликс, у которого из-за одного поцелуя уже мутнеет рассудок, цепляется пальцами за его рубашку, сам жмется, хаотично шарит по мощному телу, и в каждом его движении мольба о большем. Наварро ему не отказывает, резко разворачивает его лицом к стойке, массивная ладонь опускается ниже, и он рывком тянет вниз его шорты вместе с бельем. Прохлада камня, коснувшегося бедра Феликса, не остужает сгорающее от желания нутро.

Наварро наклоняется к нему, вдавливает лопатками в свою грудь и, почти касаясь губами его уха, шепчет:

— Мы закончили разговаривать.

Феликса трясет от возбуждения и напряжения, которое пока все еще не нашло выход. Он сжимает пальцами край островка, цепляется за него, чтобы устоять, потому что пола под ногами больше нет, только Наварро, его вес и сумасшествие, в котором они оба тонут. Это невозможно унизительно, потому что Феликс одновременно захлебывается в ненависти к себе и собственных слюнях, уже капающих на островок из-за жгучего желания насадиться полностью на его руку. Когда он слышит звук молнии, он облизывается от предвкушения, несмотря на болезненный всхлип, сам подается назад и, только почувствовав его в себе, падает грудью на камень. Феликс скользит по мрамору в такт толчкам Наварро и не понимает, то ли у него проблемы со зрением, то ли свет вокруг них и правда мигает. Он столько ему высказал, показал характер, пытался выразить протест, а теперь Наварро вдалбливает в него все его возмущения, и он, как хороший мальчик, их принимает и просит еще. Наварро снова прав, и, сколько бы Феликс ни пытался сбежать от себя, ему это не удастся, потому что этот грубый, холодный и неконтролируемый им мужчина — его необходимость. Он единственный на всем белом свете, кто может убить Феликса словами, а потом воскресить одним прикосновением или поцелуем. Утром Феликс будет себя ненавидеть, это не обсуждается, но прямо сейчас ему хочется ползать у его ног, молить не отпускать и трахать, пока он не начнет путать боль с наслаждением, а крики со стонами. Грязно, животно, без пауз и нежности, только с жадностью, с дикой одержимостью, как будто чувствовать его в себе — это единственный способ доказать, что он правда только его.

После, когда все утихает и на кухне остается только тяжелое дыхание и теплый полумрак, Наварро не отпускает его. Он так и не говорит ничего, просто подхватывает Феликса на руки, будто он ничего не весит, и несет его наверх в спальню. Наварро укладывает парня на прохладные простыни, медленно, с особым трепетом раздевает его догола, а потом раздевается и сам. В постели они снова тянутся друг к другу, но уже не с грубостью, как до этого, а с тем отчаянием, которое возникает только между теми, кто боится потерять. Тела находят друг друга снова, сливаются в одно, будто весь мир снаружи перестал существовать. Ни один из них не может насытиться. Ни один не может оторваться.

И только потом, когда оба сгорают дотла, Феликс, измученный и выжатый, жмется лицом к его груди и еле слышно спрашивает:

— Ты правда бы отпустил меня?

— Я знаю, что ты не уйдешь, — гладит большим пальцем его по губам мужчина. — Не потому, что ты жалкий, Белла, а потому, что Платон в нашем с тобой случае не ошибался, и ты часть меня, как и я часть тебя.

— Все еще самоуверен, — вздыхает Феликс, — а Платона я читал, он говорил про половинки души, вот только у тебя ее нет, иначе ты давал бы мне хотя бы крупицу своих настоящих эмоций. Ты умеешь по-настоящему злиться? — приподнимается на локтях парень. — Умеешь выходить из себя? Высказывать ревность? Обиду? Любовь, в конце концов! Не так, как ты делаешь это сейчас — не сексом, подарками или защитой, которой ты меня обставил. Просто открыться, сказать, что чувствуешь, не бояться быть слабым, выражать эмпатию?

— Я и так открыт, и свои чувства и желания не скрываю, — ладонь мужчины недвусмысленно скользит к обнаженному бедру парня.

— Вот снова! — перехватывает его руку Феликс. — Тебе сложно давать мне эмоции, хотя бы разок показать себя настоящего, а потом ты удивляешься, что мне некомфортно в этих отношениях. Секс и подарки не могут решить всего, и, если сейчас у тебя это получается, не факт, что будет работать и дальше.

— Ты снова мне угрожаешь, белокурый маленький манипулятор, — вздыхает Наварро, играя с его взлохмаченными прядками. — Хочешь уйти? Я насильно тебя не держу, более того, мне не нужны отношения без взаимности, но перестань меня провоцировать, я не сорвусь. Я не мальчик, который будет после работы делиться с тобой тем, как прошел его день, кто обидел, кого обидел я. Тем более я не буду громить все вокруг или пробивать кулаком стену, доказывая тебе, как сильно ты меня выводишь из себя или заставляешь ревновать. Это все ты можешь почитать в своих любовных романах. Я готов слушать тебя, но что рассказывать и показывать тебе — это мой выбор, а не результат твоих требований.

— Мы это еще посмотрим, — бурчит Феликс и кладет голову на его грудь.

***

Феликс ворочается на кровати, а потом шарит рукой рядом и натыкается на пустоту. Простыня холодная, Наварро, видимо, давно ушел. На часах уже девять, Феликс должен бы быть в дороге на работу, но он даже не шевелится. Экран телефона пестрит уведомлениями, но Феликс снова его блокирует и кладет на тумбу. Он так и лежит на животе, голый, лицом в подушку и прислушивается к ноющему телу, которое за эту ночь сполна ощутило всю силу Наварро.

В дверь стучат, Феликс мычит что-то неясное в подушку, и через секунду она уже открывается.

— Прикройся, — спокойно говорит Кристофер, заходя внутрь.

Феликс лениво поворачивает к нему лицо и мурлычет:

— А что, тоже хочешь?

Кристофер не отвечает, но взгляда при этом не уводит, обнажает в нем всю ревность и злость на каждую отметину, оставленную боссом. От Феликса это скрыть не получается, и он загорается. Хоть кто-то щедро кормит его эмоциями, доводит до экстаза открытыми чувствами. Феликс, не торопясь, поднимается с кровати и, ни капли не смущаясь своей наготы, идет к гардеробной. Он неторопливо вытаскивает одежду, скидывает ее на спинку кресла и продолжает чувствовать наглый взгляд, впивающийся в кожу. Феликс смотрит в зеркало, проводит ладонями по следам, горящим на его бедрах, и продолжает играть в «кто сломается первым». Кристоферу надо отдать должное, он ни капли не смущается, так и смотрит на него прямо с вызовом. Феликс медленно натягивает рубашку, только потом переходит к белью и думает, какие бы брюки ему надеть.

— Вижу, ночь была бурная, — наконец, говорит Кристофер, прислонившись к тумбе.

— Ага, — кивает Феликс, рассеянно рассматривая брюки. — Мы мирились.

— Вы ссорились?

— Как всегда, — застегивает рубашку парень. — Только заканчивается все одинаково.

— То есть ты снова лег на лопатки и сдался, — резко говорит Кристофер.

— Конечно, я же слаб перед ним, я, как говорит Алисия, вендидо, — усмехается Феликс и делает шаг ближе. — Тебя это не задевает? — сверкают глаза парня.

— Ничуть, — пожимает плечами мужчина.

— Даже то, как сильно я его люблю? — Феликс теперь вплотную. — И из-за этой любви я его и прощаю. Из-за нее я и молчу, потому что знаю, что все равно проиграю, — он прикусывает нижнюю губу и легонько касается плеча мужчины, водит по нему пальцами. — Потому что каждый раз, когда мы ссоримся, все заканчивается тем, что он берет меня. Жадно. Грубо. До боли. И я хочу его до безумия и ничего не могу с этим сделать.

Он видит, как у Кристофера на скулах вздуваются жилы, как дрожит челюсть, и еще больше распаляется. Ему нужно увидеть, как Кристофер теряет контроль, как ревнует, пусть и не словами, но взглядами и действиями доказывает, насколько у него к нему все сильно. Один ему своих чувств не показывает, а второй как открытая книга, и от последнего Феликс ловит такой же кайф, который ловил, делая первую затяжку после длительного перерыва.

— Он держит меня за горло, когда трахает, — шепчет Феликс, жадно считывая чужие эмоции. — Он шепчет, что так контролирует не просто мое тело, но и мою жизнь, и меня это чертовски возбуждает...

Кристофер не выдерживает, резко вжимает его в себя и мстительно целует. Поцелуй болючий, Феликсу даже кажется, что он чувствует привкус металла во рту, но он не отрывается, напротив, переплетает их языки и тянется к ремню на брюках мужчины.

— Ты играешь подло, — оторвавшись от его губ, шипит Кристофер. — И если ты будешь так продолжать, то правда узнаешь, почему тебя называют вендидо.

— И почему же? — слова действуют отрезвляюще на парня, и он сам уже отступает.

— Не спрашивай, Феликс. Пока ты еще можешь любить Наварро — люби. Потому что, если ты узнаешь правду о нем, любить тебе будет некого, — ядовито ухмыляется мужчина.

— Я знаю, что он не святой, я не идиот, — хмыкает Феликс, заправляя в брюки рубашку, а когда оборачивается, Кристофера в комнате уже нет.

***

Сквозь прозрачный купол крыши небоскреба Falcon Group виднеются окрашенные в янтарь облака. Идеальный изумрудный газон, ухоженный до безупречности, с несколькими аккуратными лунками и миниатюрными фонарями тянется к самому краю крыши и выглядит сказочным под закатным солнцем.

Наварро сидит в низком кресле из темной кожи, в руке у него стакан, в котором односолодовый виски, выдержанный дольше, чем живут многие его враги. Он медленно вертит стакан перед глазами, позволяя капле скатиться по стенке, и неторопливо отпивает. Свет заката обрисовывает острые линии скул мужчины, отражается в темных глазах, за которыми скрыт холод.

Из-за стеклянных дверей, ведущих на крышу, выходит Венсан и неторопливо идет в сторону мужчины. Его шаги гулко отдаются по каменному настилу, но Наварро не поворачивает голову, он уже знает, кто его гость.

— Садись, — кивает на кресло рядом Гильермо, стоит Венсану остановиться рядом. — Закат сегодня обещает быть интересным.

— Может, лучше сыграем? — кивает на поле Венсан. — Вспомним прошлое, в котором я тебя обыгрывал, или ты сразу начнешь отчитывать меня? Ты ведь за этим меня позвал?

— Вспомним прошлое, — ставит стакан на столик сбоку Наварро и, поднявшись, сворачивает рукава рубашки. Он идет к полю и, взяв клюшку, примеряет ее к руке. Венсан покорно следует за ним.

Пятнадцать лет назад, Картахена

На улице ни одного фонаря, только свет холодной и безучастной к судьбам двух парней луны, словно насмехающейся над их попытками изменить свою жизнь. Они стоят перед приютом, в котором Венсан думал, что нашел дом, а нашел свой ад, и смотрят на окна, в которых еще неделю назад горел тусклый свет и звучали детские голоса. Детей из-за предстоящего ремонта временно перевели в приют на окраине города, и сейчас в этом здании с облупившейся штукатуркой находятся только директор приюта и его помощники. Венсан стоит с натянутым на голову капюшоном от худи и сжимает в руках бутылку с тряпкой, пропитанной бензином. Его пальцы дрожат от страха, а самого парня тошнит от мысли, что именно они планируют сделать. Рядом с ним стоит друг и второй после брата названный родным человеком — Гильермо. На Гильермо тоже черное худи, капюшон натянут на голову, он, в отличие от друга, держится спокойно, а в его движениях уже есть та хищная уверенность, что позже станет его второй кожей.

— Давай, мы все вокруг залили бензином, он вспыхнет за секунду, — говорит Гильермо негромко. — Ты же знаешь, что они заслужили.

— Я не могу, — шумно сглатывает Венсан, сильнее сжимая в руках бутылку.

— Не можешь? — разворачивает его к себе за плечи Гильермо и пронзительно смотрит в глаза. — Они гнали вас на улицу воровать, заставляли торговать собой, продавали наркотики через вас, а когда вы отказывались, вас били и морили голодом. Они ломали тебя и твоего брата каждый день, а ты не можешь?

Венсан не может выдержать его взгляд, опускает глаза, нервно кусает губы и снова смотрит на приют.

— Хочешь, чтобы все так и осталось? — Наварро говорит медленно, отчетливо, будто выжигает каждое слово на подкорке сознания. — Чтобы другие дети тоже прошли через это? Или ты все же будешь сильным и сделаешь так, чтобы в этих стенах больше никто не плакал? Это твое правосудие, — обхватывает ладонями его лицо Гильермо. — Твой выбор — быть жертвой или тем, кого боятся, — подавшись вперед, касается губами его губ парень и, с трудом оторвавшись, делает шаг назад.

Венсан делает глубокий вдох, чиркает зажигалкой и подносит ее к тряпке на бутылке. Она мгновенно загорается, пламя шипит, жадно облизывает ткань и уже в следующую секунду летит к одному из окон. Стекло взрывается десятком осколков, и тьму прорезает ослепительный всплеск света. Пламя рвется вверх, бежит по стенам, жадно облизывает пропитанное бензином дерево. Из глубины приюта доносится хлопок, видимо, загорелись газовые трубы, и здание, вздрогнув, выпускает в небо сноп искр.

Венсан так и стоит, будто бы вбит в землю, в его глазах бушует огонь, алые блики пляшут в зрачках, превращая их в два маленьких ада.

— Пошли, — Наварро резко дергает его за плечо. — Сейчас будут сирены.

Но Венсан не двигается. Он смотрит на то, как огонь жрет его прошлое: каждое воспоминание, каждую боль, каждого монстра, живущего за этими стенами, и, кажется, больше ни о чем не жалеет.

Где-то вдали уже воет первый сигнал пожарной машины. Наварро хватает его за шкирку, буквально волочит за собой, но, даже убегая, Венсан все оглядывается. Они бегут вниз по улице, минуют квартал, и, когда до машины остается еще один поворот, Венсан вскрикивает и падает на асфальт.

— Ты чего? — подбегает к нему Гильермо и обеспокоенно смотрит на парня.

— Блять, кажется, я лодыжку подвернул, — выругивается Венсан, пытаясь все равно встать на эту ногу, но сдается. — Не могу, болит адски.

— Дай посмотрю, главное, чтобы перелома не было, — падает с ним рядом Наварро и тянется к его ноге.

Венсан перехватывает его руку, не позволяя коснуться ноги, и, приблизившись, утыкается лицом в его плечо. Наварро, не ожидающий объятий в такой напряженный момент, учитывая, что им лучше поскорее покинуть район, не сопротивляется.

— Все кончилось, дыши, — гладит его по спине Гильермо, чувствует, как дрожит в его объятиях парень. Венсан отстраняется, смотрит пару секунд в его глаза, а потом, обвив руками его шею, глубоко целует. Они дышат как загнанные звери, но отрываться друг от друга не хотят. Мир для них двоих словно сузился до стиснутых пальцев, комкающих чужое худи, и горячего воздуха, плавящего их легкие. Этот поцелуй — единственный вариант выжить после случившегося, вдохнуть хоть что-то, кроме дыма и страха.

— Теперь мы повязаны кровью, и ничему нас не разлучить, — прислоняется лбом к его лбу Гильермо.

— Социопат и психопат — отличный дуэт, — впервые после пожара улыбается Венсан.

— Лучший, я бы сказал, — цокает языком Гильермо.

— А если нас поймают? — вдруг серьезно спрашивает Венсан. — Что будет с Бинни, если нас посадят? Что я буду делать?

— Не поймают, — отрезает Гильермо.

— Обещаешь?

— Клянусь, пока я жив, никто тебя не поймает и не навредит тебе, — обхватывает ладонями его лицо Гильермо и заставляет смотреть на себя.

— Значит, мне надо сделать все, чтобы ты жил долго, — улыбка снова возвращается на губы Венсана.

— Пора валить, — поднимается на ноги Наварро. — Давай, я отнесу тебя до машины.

— Только попробуй взять меня на руки, я тебе лицо сломаю, — совсем не шутит Венсан.

— Ладно, подгоню машину, ты только никуда не уходи, — подмигивает ему Гильермо и, услышав брошенное в спину «пошел ты», скрывается за поворотом.

Венсан ложится прямо на асфальт и, раскинув руки, смотрит на звездное небо.

Тот пожар, вспыхнувший в глазах Венсана, больше никогда не угасал, и именно из него пятнадцать лет назад и родился Венсан Лино — самый безжалостный и могущественный наркобарон в истории Латинской Америки. После он часто возвращался к той ночи и думал о моменте, когда пламя коснулось стен приюта. Это было похоже на первый настоящий вдох, который он сделал за свои шестнадцать лет. Именно в тот миг внутри Венсана что-то хрустнуло, освободилось, стало другим. Он понял, что огонь может не только разрушать, но и очищать. Сжигать до пепла тех, кто считал себя неприкосновенным. А еще Венсан понял, что нет ничего слаще чувства своей власти. Гильермо больше с ним поджог не обсуждал, но Венсан еще тогда понял, что прошел испытание, что больше никто и никогда не сможет назвать его жертвой. Он уже не был тем мальчишкой, которого били, морили голодом и отправляли воровать. Он перестал быть тем, кого можно согнуть.

В ту ночь Венсан стал частью чего-то большего. Чего-то, что не знало жалости. А Наварро, с его дикой, ядовитой харизмой, стал тем, кто буквально провел его через этот огонь, оставил в нем все его страхи и возродил.

Наши дни

— А кто-то хвастался, что выиграет, — отложив клюшку, наливает им выпить Наварро.

— Я просто отвлекся, — падает в кресло Венсан. — Вспомнил о поджоге приюта.

— Зачем ты это вспомнил? — нахмурившись, протягивает ему стакан Наварро.

— Просто вспомнил, что тот огонь породил нового меня и он же привел к тому, что мы расстались, — уводит взгляд Венсан.

— Мы с тобой никогда не расставались, — усмехается Гильермо. — Ты был тогда прав, мы разрушали друг друга, и если мы хотели чего-то добиться, то те наши отношения должны были прекратиться.

— Мы толкали друг друга к бездне и проверяли, кто первый в нее сорвется, — с горечью улыбается Лино. — Мы с тобой не просто переступали черту, Гильермо, мы ее стирали, и хорошо, что мы разделились и у каждого свой путь, иначе мы бы уничтожили этот город.

— Мы бы начали друг с друга, — смеется Наварро и чокается с ним. — Но ничего не изменилось, Венсан, я по-прежнему не дам тебя в обиду.

— А я не дам тебя убить, я помню, — кивает Лино. — И ты не будешь выговаривать мне за раскрытую анонимность? Ты ведь за этим меня и позвал? — щурится он, не желая больше копаться в прошлом, в котором они были вместе.

— А смысл? Ты уже раскрыл себя, и мои слова ничего не изменят.

— Я разберусь, ты же знаешь.

— Лучше тебе это сделать, потому что я не хочу быть жертвой твоей увлеченности полицейским, — холодно говорит Наварро.

— Ты и это знаешь, — хмурится Венсан.

— Я всегда все знаю.

— Мы вроде с тобой договорились никогда не обсуждать личную жизнь друг друга и не вмешиваться, — строго говорит Венсан.

— Твоя личная жизнь сейчас напрямую касается того, что мы строили годами, так что это не тот случай, — ставит стакан на столик Наварро.

— Я не ищу понимания, но если бы искал, то не от тебя, ведь ты не веришь в чувства, и все, чего ты касаешься, ломается, — без злости говорит Венсан.

— Не будь так жесток, с тобой ведь я сентиментален, — усмехается Наварро. — Более того, я не напираю на тебя, несмотря на то, что ты натворил, а до Феликса напирал бы. Я понимаю твою одержимость полицейским, Венсан, но все должно быть в меру и не ставить под риск наши дела, а тем более твою жизнь и свободу.

— Нет, еще рано, ты поймешь меня позже, когда твой мальчишка все узнает, — цокает языком Лино.

— Я его оберегаю, и ему ничего не навредит.

— Благими намерениями вымощена дорога в ад, друг мой, и твоя блондиночка так и решит, — смачивает горло Венсан. — Ты не спаситель для него, а разрушитель, хотя я единственный в этой стране, кто знает, что ты правда спаситель. Ты и меня когда-то спас, но тебя спасать некому, Гильермо, потому что ты никого к себе не подпускаешь, — внимательно смотрит на него мужчина. — Ты так боишься, что все поступят с тобой, как твоя мать, что не позволяешь себе верить в чувства людей. Ты держишь их при себе деньгами, страхом, властью. Не повторяй ту же самую ошибку и с ним.

— Теперь ты будешь проводить психоанализ? — поднимается на ноги Наварро и тянется за клюшкой.

— Нет, просто, несмотря на то, как сильно я тебя порой ненавижу, восхищаться тобой я никогда не переставал, — тоже встает на ноги Венсан. — Будет грустно, если великий Гильермо Наварро из-за своей черствости потеряет любимую блондиночку.

— Давай еще по партии, но молча, — идет к полю Наварро.

***

Внутри церкви прохладно, несмотря на жару снаружи. Воздух вокруг наполнен запахом воска и свежих цветов, а сквозь высокие витражи пробивается мягкий свет, который распадается на неровные пятна на каменном полу.

Морена сидит в четвертом ряду на скамье, ее пальцы перебирают четки, а губы беззвучно повторяют молитву. Джи знает, что мама в выходные с утра в церкви, и не удивлен, что застал ее здесь. Он идет по центральному проходу к женщине и, опустившись рядом, ловит ее удивленный взгляд.

Джи не заходил сюда много лет, с того самого дня, когда хор пел над гробом его отца, а он стоял, сжав зубы, и вглядывался в пол, чтобы не встретиться глазами с крестом. Тогда он поклялся, что Бог ему больше не друг.

Морена кивает ему, все еще удивленная, но в глазах ее уже теплится тихая радость. Джи следует ее примеру, складывает ладони и опускает голову. Одна часть парня смеется над ним, ведь вместо того, чтобы думать о том, как засадить Лино, он пришел просить помощи высшей силы. Вторая же понимает, что пока у него нет ничего, с чем можно пойти в полицию, а значит, снова позориться смысла нет. Джи уже и Рамосу не доверяет, ведь кто знает, скольких на самом деле купил Венсан и к кому ему вообще можно идти. Джи не знает точно как молиться, чувствует себя чужим здесь, но в этой тишине, под взглядом распятия, слова сами выстраиваются в его голове.

«Я не умею этого делать, не совсем понимаю, зачем я здесь, но если ты все же есть, то выслушай меня. Ты знаешь, я всегда злился на тебя за то, что ты забрал его так рано. Я не мог тебя простить и даже сейчас не могу, не буду врать, но я здесь не из-за папы. Все эти годы я не просил у тебя ничего, но сейчас прошу. Даже если это доказательство моей слабости, я прошу тебя вернуть мне Рауля. Я хочу моего Рауля. Верни мне его обратно или сделай так, чтобы я его забыл, потому что я не справляюсь. Я не могу любить того, кого должен посадить, и я не могу ненавидеть того, кого все еще люблю. Прошу тебя».

Джи опускает ладони на колени, снова поднимает глаза к кресту, но вместо него видит обрывки воспоминаний: смех Рауля, летняя ночь, запах жареного мяса, горячие поцелуи. Сразу же воспоминания меняются, холодок пробегается по спине парня, потому что теперь он видит холодный взгляд Венсана Лино и то, как он, напевая считалочку, добивает раненых.

После службы Джи выходит из церкви с мамой, щурится из-за яркого солнечного света и ведет ее к своей машине. Он не знает, услышит ли его Бог, но в его обители он был честен с собой, и пока этого достаточно. Морена отказывается ехать сразу домой, поэтому парень забирает ее к морю пообедать и за эти два часа с ней почти не думает о Венсане.

***

В три часа ночи Джи стоит на тротуаре перед Электрой и сам не знает, что именно он здесь делает. Наверное, он так и будет все время возвращаться в место, с которого началось его счастье, и не за тем, чтобы поймать неуловимого Лино, а чтобы пережить его снова. На этой улице он чувствовал себя как дома и только сейчас понял, что домом для него был Рауль.

Вернувшись в квартиру, Джи швыряет ключи на тумбу и, стащив с себя футболку, открывает дверцу холодильника. Когда он, достав бутылку, выпрямляется, то видит стоящего у двери Венсана.

— Ублюдок, кончай ходить сюда, как к себе домой, я патруль выставлю! — крепче обхватывает пальцами горлышко бутылки парень.

— Не выставишь. Ты знаешь, что я все равно зайду в дом, в котором ты, а ты не хочешь быть причиной их смерти, — скалится Венсан и делает шаг в его сторону. — Ты же сам меня искал, торчал у магазина. Скучаешь? Я вот скучаю и могу это признать.

— Убирайся, — шипит Джи. — Хватит меня преследовать.

— Я уже сказал, что без тебя ничего не хочу, так что тебе легче смириться...

— Ты не понимаешь, да! — швыряет в него бутылку Джи, но Венсан ловко уворачивается, и она разбивается о стену позади него. — Не понимаешь, что все кончено, что нас нет, есть ты — преступник, и я полицейский!

— Что это меняет? — выгибает бровь Лино, доводит до точки кипения своим отрицанием выбившей почву из-под ног Джи правды.

— То, что я ненавижу тебя! — подлетев к нему, с силой толкает его в грудь Джи, Венсан и с места не двигается. — Ненавижу за то, как ты поступил со мной, и за то, кем ты являешься. Ненавижу так сильно, что собственными руками бы убил, стер бы эту наглую ухмылку с твоего лица!

— Что тебе мешает-то? — скалится Венсан.

— Ничего, — с развороту бьет его в челюсть Джи, сразу следом еще и в живот. Венсан чуть сгибается, но удерживает равновесие и получает второй кулак в скулу.

— Мне ничего не мешает, — молотит его по бокам Джи, а Венсан только морщится и сплевывает кровь на потертый пол.

— Совсем ничего? — словно издевается над ним Венсан, а сам все отступает к стене, держит руки расслабленными, будто так и не даст сдачи.

— Ничего! — снова налетает на него Джи, но в этот раз Венсан действует, перехватывает его руку, скручивает и прижимает его спиной к себе.

— Я сильнее в бою, несмотря на твою отличную полицейскую форму, — шепчет он ему в ухо. — Я не хочу бить тебя, Хомячок, остынь, прошу.

— Мы еще посмотрим, — Джи резко откидывает голову назад и бьет его затылком в подбородок. Венсан смачно выругивается, отпускает парня и, упав на колено, мгновенно бьет Джи по ногам.

Они оба сплетаются в клубок на полу, Джи сверху, он бьет его так, будто пытается оплатить кулаками за каждую ложь и прикосновение, которого никогда не должно было быть. В глазах Джи огонь безумия, он почти выдохся, но остановиться не может. Его буквально трясет от бурлящих в нем гнева, обиды и ненависти. От любви, которая одна должна выстоять против всего остального.

— Твои костяшки уже в мясо превратились, — ловит его руку Венсан, из носа которого так и хлещет кровь, но даже сквозь боль на его губах заметна тень улыбки.

Джи снова бьет, обессиленный кулак скользит к груди мужчины, и вдруг его ладонь так и замирает на ней. Он чувствует, как бьется чужое сердце под ней, словно забывает обо всем, что было мгновение назад, и думает только о том, что вопреки всему хочет, чтобы эти биты никогда не останавливались. Чтобы, даже утопая в ненависти к Венсану Лино, Джи точно знал, что, приложив ладонь к его груди, будет слышать это важное для него, как воздух, биение.

— Все еще ненавидишь? — воспользовавшись его замешательством, разворачивается Венсан и вдавливает его в холодный пол. Он слишком близок, смотрит в упор, и Джи чувствует его дыхание на губах.

— Ненавижу, — хрипло отвечает Джи, сам себе не верит.

— Лжешь, — Венсан перехватывает его кулак в паре сантиметров от своего лица, их взгляды сталкиваются, и каждый видит в глазах второго, что злость сменил неутихающий между ними голод. Венсан наклоняется, продолжая железной хваткой удерживать его, впивается в его губы и целует с привкусом крови. Джи отвечает так же яростно, зубами цепляется о его нижнюю губу, о язык, задыхается, но не жалеет ни себя, ни его.

— Наигрался? — отстраняется Венсан и, сплюнув кровь прямо рядом с его головой, подскакивает на ноги. — Теперь моя очередь, — нагнувшись, хватает парня под локоть и, подняв наверх, толкает к двери, у которой стоят двое мужчин.

— Какого хуя? — с непониманием смотрит на него Джи, в котором все еще клокочет ярость, приправленная обидой.

— Прокатимся кое-куда, — достав из морозильника пачку кукурузы, швыряет ему Венсан, а вторую прикладывает к своей щеке. — Обязательно приставить пушку? Иди давай, — уже недовольно говорит мужчина, заметив, что Джи не двигается.

Вечерний прохладный воздух быстро отрезвляет. Джи замирает на тротуаре у гелендвагена, не может решиться сесть в автомобиль, поездка на котором может стать последней в его жизни.

— Если ты убьешь меня, не избавляйся от тела, как вы любите, оставь моей матери, чтобы ей было к чьей могиле ходить, — обернувшись, смотрит Джи на остановившегося рядом Венсана.

— Умолкни ради всего святого, — касается своей скулы и сразу же щурится от боли Венсан. — Я не убью тебя, даже если ты убьешь меня. Я же люблю тебя идиота.

— Ты правда больной, — бурчит Джи и, получив легкий толчок в спину, все же садится в салон автомобиля.

***

Феликс держит руку на руле, а сам любуется переливающимся на запястье браслетом. Вчера он чуть не швырнул этот браслет в Наварро, а сегодня сам добровольно надел его на руку, как кандалы, и признал капитуляцию. Хотя официально он признал ее еще на мраморном островке, добровольно раздвинув перед ним ноги.

Феликс всегда думал, что он сильный и способный на выбор парень. Он был убежден, что, если в отношениях станет некомфортно, больно — он просто уйдет. Более того, он уже делал подобное, уходил от тех, кто причинял ему боль, и не важно, что чаще уходили все же от него. Но с Наварро его стойкость не работает.

Этот браслет не просто красивое украшение, а напоминание о том, что Феликс не свободен. Что он может кричать, ругаться, даже ударить его, но в конце концов все равно вернется. А все потому, что любит. Хотя даже сейчас, в момент, казалось бы, уязвимости, он осознает, что то, что между ними, вряд ли любовь. Это, скорее, болезненная одержимость, от которой не избавиться, как от любви, где люди выбирают или себя, или покой и счастье своего партнера. Феликс и Гильермо выбирают только друг друга и этим же друг друга и разрушают.

Феликс будет носить этот браслет как признание своей слабости и зависимости. Своей безнадежной, невыносимо прекрасной любви, убеждая себя, что между ними еще есть что-то, кроме боли, и что их связь — это не петля на его горле. Любовь, даже такая, уродливая, жестокая, все равно спасает. Должна спасать. А Феликсу это спасение необходимо как воздух.

Феликс недалеко отъехал от офиса, собирался взять перекусить и вернуться на работу, но чем дольше он сидит в машине, тем меньше желания возвращаться в Обелиск. Час назад он звонил Наварро, якобы просто хотел поинтересоваться его делами, а сам все надеялся, что тот пригласит его на обед. Наварро сказал, что в офисе, у него много встреч и до вечера выбраться не сможет. На часах половина второго, по-хорошему, надо бы купить еды и начать просматривать готовые материалы по объекту, но Феликс тянется за телефоном и набирает Яна. Друг, в отличие от него, отказывается оставлять рабочее место, а на предложение встретиться вечером говорит, что собирается в кино с девушкой. Феликс его не осуждает и, попрощавшись, думает позвонить сестре. Он уже точно решил, что в офис сегодня не вернется, осталось только найти кого-то, кто бы согласился с ним отдохнуть и развеяться. Алисия трубку не берет, и парень наконец-то вспоминает, что сестра в это время обычно все еще спит. Смирившись с тем, что все же придется возвращаться в офис, Феликс решает набрать напоследок Кристофера и, если он в центре, пообедать хотя бы с ним, и лучше, если главным блюдом будут его эмоции. Крис отвечает после второго гудка, и Феликс сразу объявляет ему цель звонка.

— Не могу, собираюсь на ранчо, буду сопровождать Гильермо.

— Он же вроде в офисе, — бурчит парень.

— Пока да.

Феликс вешает трубку уже с хорошим настроением, ведь теперь можно не возвращаться в Обелиск, и он поедет на ранчо. Наварро очень редко днем бывает на ранчо, и Феликс верит, что если он застанет его там, то уж точно даст ему причину сегодня вообще не возвращаться на работу и насытится обществом любимого.

Феликс въезжает на территорию ранчо спустя час, учитывая скорость, с которой он гнал, чтобы не упустить визит Наварро. Ему это удалось, потому что любимый Роллс его мужчины стоит прямо перед лестницей. Феликс выходит из машины и, собираясь в дом, замирает на месте, смотрит на затаившийся у бассейна автомобиль отца. Парень не верит глазам, подходит ближе и только по номерному знаку убеждается, что сомнений нет — это правда машина папы. «Какого черта ты делаешь здесь?» — думает Феликс, торопясь ко входу. Отец ведь сам избегает общения с Наварро, а в ходе его редких визитов даже слова из себя выдавить не может. Пабло раз за разом повторял Феликсу, что их отношения неправильные, настраивал его против Наварро, а теперь сам приехал на ранчо, прекрасно зная, что Феликс в это время на работе. Что-то явно случилось, и расползающаяся внутри парня тревога это все больше подтверждает. В гостиной тихо, но из коридора, где находится кабинет Гильермо, доносятся голоса, и Феликс сразу двигается туда. Он подходит к не до конца закрытой двери, только тянется к ручке, как, передумав, замирает.

— ...теперь DEA сидят у меня на хвосте! Они пасут объекты! Это было твое условие, ты гарантировал мне неприкасаемость! Неужели ты так быстро все забыл? Я ведь могу и напомнить, — голос отца звучит резко и угрожающе. Феликс в шоке, что тот, кто в присутствии Наварро и глаз поднять на него не мог, теперь так жестко с ним разговаривает. — Это все из-за тебя, ты навлек на меня беду, вот и разберись с этим, иначе она перекинется и на Феликса!

— Не смей угрожать мне! — раздается громко голос Наварро, и у Феликса кровь в жилах стынет. Наварро никогда не повышает свой тон, выворачивает нутро своей хладнокровностью даже в моменты, когда все вокруг трещит по швам. А сейчас он срывается на его отца, и Феликс не понимает, что больше выбивает его из равновесия — то, что Наварро теряет самообладание, или то, что его отец в этом доме и разговаривает с ним так, будто знает его гораздо дольше, чем казалось.

— Я не угрожаю, — уже тихо говорит Пабло, — я прошу тебя вмешаться, ведь все, что касается меня, касается и Феликса.

— Так теперь ты о нем беспокоишься? — Феликс четко слышит нотки сарказма в голосе Наварро и липнет к стене, боясь, что не устоит на ногах и выдаст себя. — Его благополучие по-прежнему только моя забота, и я пойду на все, чтобы он был в порядке, — теперь в голосе мужчины можно различить нотки угрозы. — На все, Пабло.

Последние слова врезаются в сознание парня осколками какой-то пока еще не осязаемой, но опасной правды. Феликсу кажется, что Наварро открыто намекнул его отцу, что даже Пабло может стать лишним, если этого потребует его безопасность. Парень прикладывает ладонь к груди, в которой бешено бьется сердце, и собирается уже удалиться на кухню, как слышит из-за спины собственное имя, произнесенное голосом Гильермо, и врастает в пол.