Vendido

Картахена просыпается, как и всегда, под монотонный крик чаек, визги шин по асфальту и шепот людей под окнами. Но именно сегодня влажный воздух, накрывший город, по-особенному тяжелый, а из сплетен, передаваемых жителями друг другу за утренним кофе, слышится одно и то же имя.

Анджела Гутьеррес мертва.

Выдающуюся журналистку знала вся Картахена. Гутьеррес была известна своей решительностью, бесстрашием и тем, что всегда умела сказать правду в лицо. Даже тем, кого все остальные боялись. Коллеги погибшей, как и большинство горожан, знают, что смерть журналистки была вопросом времени, ведь Картахена не прощает тех, кто нарушает негласные правила, установленные правящими городом из тени. Смерть Гутьеррес — очередной крах правительства и доказательство того, насколько сильны преступники. Смерть Гутьеррес — это руководство для тех, кто планировал пойти по ее пути и бороться за правду. Правду этому городу еще век не видать.

По официальной версии, женщина была убита во время ограбления. По словам капитана полиции, чье лицо с утра не сходит с экранов, преступник проник в дом ночью, искал деньги и драгоценности. Вернувшаяся домой Анджела поймала его с поличным, пыталась вызвать помощь, но была жестоко задушена. Полиция уже задержала подозреваемого. Некий Маноло Диас, ранее судимый за кражу, признал свою вину и даже сдал полиции часы и драгоценности, которые забрал из дома погибшей.

Население в эту версию не верит, ведь, пусть Диас сядет надолго, его признание не отменяет следующего факта: мало кто думает, что отправился он к ней домой за драгоценностями, а не за ее жизнью.

***

Несмотря на разгар дня, кабинет Наварро тонет в полумраке. Жалюзи наполовину закрыты, а сквозь них падают полосы желтого света, в которых исполняет свой ритуальный танец пыль. Картахена за окнами шумит, бурлит, обсуждает громкую смерть, но здесь, в королевстве тьмы — тишина, нарушаемая только шелестом газеты, которую лениво просматривает Наварро.

Он дочитывает последнюю строчку, аккуратно складывает газету пополам и, положив ее на стол, тянется к чашке остывающего кофе. Лицо Наварро спокойное, даже скучающее. Он облокачивается на подлокотник, смотрит на Кристофера, который, выпрямившись, стоит перед ним, и постукивает пальцами по столу.

— Еще один борец за свободу слова пал, — говорит Наварро с легкой усмешкой. — Такой редкий вид и на грани истребления.

— Все сделано, как ты и приказал, — докладывает Кристофер. — Наш человек сказал все что надо, сдал доказательства, подтвердил, что это он ее убил.

— За деньги можно купить многое, Кристофер, — трет подбородок Наварро. — Но когда человек берет на себя убийство, которого он не совершал — это уже не акт купли-продажи. Это сделка с душой. Значит, и ее можно купить.

— Главное, что от нас подозрения отведены.

— Главное, что мы дали этому жертвенному ягненку достаточно, — щурится Наварро. — Его семье больше не придется жить в нищете, дети получат образование. Он отправится в тюрьму как убийца, но будет героем в их глазах. Разве это не достойный поступок?

— Тебе не нужны ничьи оправдания, так к чему это? — хмурится Кристофер.

— Не я убил ее, а ты, — хищно скалится Наварро. — Я всего лишь тот, кто купил тебе свободу. Не забывай об этом и не думай, что я не замечаю того, как ты борешься с собой.

— О чем ты? — напрягается Кристофер.

— Опять размышляешь о черном и белом? — приподнимает бровь Наварро. — Я думал, мы давно уже все выяснили и я тебя насильно не держу. Ты всегда можешь уйти.

— На тот свет, — не скрывает усмешку Кристофер.

— Я этого не говорил, но вот что я скажу, — поднимается на ноги Гильермо, и Кристофер жалеет, что не покинул кабинет сразу же после доклада. — Ты мог бы уйти еще семь лет назад, но ты выбрал остаться, — обходит стол мужчина. — А знаешь почему? Ты как любовницы и жены наркобаронов, в которых моментами просыпается совесть и они начинают твердить про то, что деньги, на которые они покупают шубы и бриллианты — кровавые. Меня это ждет с Феликсом, я не сомневаюсь, но я скажу ему то же самое, что скажу тебе сейчас, — кривит губы Наварро. — Тебе нравится жить в шикарном доме, ездить на автомобилях, о которых мечтает каждый второй в этой стране, иметь сбережения, которых хватит еще на три поколения. Тебе нравится всем этим обладать, поэтому ты и здесь, выполняешь мои приказы. И будешь их выполнять. Как и Гутьеррес, ей нравилось быть особенной, той, чьей смелостью восхищались, и она принесла себя в жертву своему тщеславию. Так что не надо делать из меня главное зло — вы сами выбираете, а я всегда предлагаю выгодные условия. Не забывай, Кристофер, мне не нужно твое одобрение моим действиям, но тебе нужно мое.

— Я не спорю, — коротко отвечает мужчина.

— А теперь выясни, с кем именно она говорила в последние дни. Дай мне список всех, кто был замешан в операции с Феликсом и что им известно.

***

Переговорная в здании DEA, несмотря на позднее время, наполнена голосами и шуршанием бумаги. За столом сидят Слоан и еще несколько агентов, специально присланных из США. Присутствие местных в этот раз исключено. Даже главу колумбийского отдела — Уго Герреру, на встречу не допустили.

Слоан убирает в папку газету, где крупным заголовком сообщается о смерти Анджелы Гутьеррес и смотрит на подчиненных.

— Она погибла, потому что копала под Наварро, передавала нам информацию, готовила материал, — без вступлений начинает Слоан. — Я не хочу, чтобы ее смерть была впустую, пусть сейчас все так и выглядит. Мы надеялись, что Наварро сдаст себя, но он, как мы и предполагали, оказался умнее. Он все оформил через отца своего любовника и не дал нам прямых улик. Пабло Лим сам обратился к Доминион, что типичная практика для Колумбии, тем более у нас есть доказательства всем его шагам, — кивает он агенту Харпер, и та, развернув планшет, выводит на экран фотографию Пабло и документы о переводе средств.

— Но мы знаем, — продолжает Слоан, — что за всем этим стоит Наварро. Он отдал приказ убить Анджелу. И он же организовал спасение младшего Лима, в результате которого пять бойцов спецназа были жестоко убиты, а место, в котором держали пацана, сравняли с землей. Пабло — всего лишь марионетка, но их кровь и на его руках тоже.

В комнате стоит тишина, а один из агентов делает пометку в блокноте.

— Сейчас все наше внимание на Пабло, на том, что действительно связывает его с Наварро. Мы уже нашли зацепки, которые дают нам основание полагать, что этой связи много лет, — Слоан явно наслаждается открытым удивлением на лицах агентов. — Да, мы не можем пока доказать причастность Наварро к убийству журналистки, учитывая, что истинный убийца якобы уже за решетками, но теперь у нас есть ниточка, и мы будем тянуть за нее, пока все не развалится. А сейчас мы будем готовиться к предстоящему штурму, и каждый, кого оттуда выведут живым, попадет не в наркополицию, а в эти стены.

— Самого Наварро мы пока не трогаем? — поднимает голову агент Харпер.

— Напротив, я хочу ордер на немедленную проверку всех его объектов и, в первую очередь, ранчо в Картахене. Это его логово, — твердо говорит Слоан. — С этого момента мы действуем на опережение. Мне нужны материалы, которые дадут мне повод, любая зацепка, будь то финансовые нарушения, уклонение от налогов, незаконное владение землей. Все, что позволит обосновать ордер на обыск. Подними всю документацию по оформлению ранчо и другой его крупной недвижимости, любой намек на отмывание, и я пойду к судье.

Линда, кивнув, делает записи в блокноте.

— А ты, Хендриксон, — переводит взгляд на коренастого агента в углу стола Слоан. — Проанализируй его транспортные компании и поставки Доминион в Панаму. Если мы докажем логистическую связь с известными маршрутами наркотрафика — это будет еще один аргумент для судьи. Дайте мне то, что развяжет нам руки.

***

Несмотря на палящее солнце, во внутреннем дворе особняка Наварро, скрытого за высокими пальмами, прохладно. Прозрачная, с легким бирюзовым отливом вода в бассейне манит окунуться, но Феликс пока не может оторваться от книги, которую читает. Он лежит в одних шортах на широкой белой софе, обитой дорогой тканью, и, держа книгу над лицом, продолжает читать. На низком столике перед Феликсом стоит серебряный поднос, на котором графин с лимонадом и блюдо с ягодами. Наварро ходит вокруг бассейна с телефоном у уха и периодически поглядывает на отдыхающего парня. Сегодня шестой день, как Феликс переехал в особняк, и Наварро пока никак не привыкнет к тому, что они живут вместе, и удивляется, видя его в своих владениях.

— Гильермо, — убирает книгу от лица Феликс и, приподнявшись на локтях, смотрит на мужчину. — Как думаешь, мог бы человек продолжать жить, если бы у его действий не было никакого смысла?

Наварро отвлекается от собеседника, поднимает глаза на Феликса и думает о том, что прямо сейчас он похож на ангела с взлохмаченными волосами.

— Un momento, — говорит он собеседнику и, убрав телефон в карман, идет к парню.

— Ты читаешь «Миф о Сизифе»? — садится на софу рядом с ним мужчина, и Феликс кивает. — Я думаю, мог бы, и в этом заключается человеческая зрелость. Нужно признать, что жизнь не обязана ничего тебе объяснять, что не существует великого плана, за который стоит держаться. Камю сам пишет, что можно представить Сизифа счастливым, не потому, что он нашел смысл, а потому что сам его создал. Каждый день он катит камень и делает это осознанно. Это и есть победа. Я придумываю эти смыслы всю жизнь, и они помогают мне жить. Не жди его от жизни, найди смысл сам, а не можешь, придумай его, — смотрит на часы Наварро.

— Уже уходишь? — сразу же расстроенно спрашивает Феликс.

— Да, в офис, потом на пару встреч и я вернусь, — нагнувшись, целует его в колено Наварро, оттягивает ткань шортов и касается губами внутренней стороны бедра.

— Я не хочу, чтобы ты уходил, — шире разводит колени Феликс, млеет от его поцелуев.

— Здесь тебе нечего бояться, — заверяет его Наварро. — Я думаю, может, все же будет лучше, если ты пройдешь лечение? Оно поможет с паранойей.

— Мне мозгоправ не нужен! — моментально щетинится Феликс.

— Ты пережил травмирующее событие, терапия важна...

— Я сказал нет! — отползает к спинке софы парень, чьи глаза горят. — Я даже не понял, что я пережил. Меня не били, не насиловали, не пытали. Я в полном порядке.

Феликс не лжет ему, он правда не чувствует себя ужасно, а то, что он плохо спит — это нормальная реакция на похищение, и со временем она пройдет. Сейчас Феликса беспокоит только одно — продолжит ли Наварро ему изменять или нет. Он не знает, как вообще люди восстанавливают доверие к партнеру, и, несмотря на то, что добровольно вернулся к тому, без кого не может, кажется, сходит с ума. Феликсу не нравится его состояние, в то же время он сомневается, что сможет долго скрывать его от Наварро, учитывая, как бурно он реагирует на все его действия. Феликс не хочет просыпаться в холодном поту от звука вибрации на ночном столике, не хочет хватать телефон Наварро, пока тот в душе, и с бешено колотящимся сердцем проверять, нет ли там сообщений от другого. Он не хочет чувствовать, как пальцы предательски дрожат, когда он разворачивает ворот его рубашки, чтобы вдохнуть, нет ли там чужого запаха. Наварро пообещал, что никого не будет, всячески обхаживает его, выполняет все желания, но оказалось, один раз подорванное доверие тяжело восстановить. Достаточно одного взгляда, случайно брошенного Наварро в сторону любого человека, уведомления на экране, запаха, который почудился, внутренности Феликса снова ошпаривает едким страхом.

Феликс будто живет в ожидании дня, когда все между ними рухнет.

Наварро говорит, ему нужна терапия, что у него, возможно, ПТСР, а Феликс не признает, что терапия ему нужна только от него. Наварро сделал его параноиком, а не похитители. Больная одержимость этим мужчиной превратила Феликса в вечно подозревающего болезненно настороженного тревожника. Она же сделала так, что уйти от него он не может. И не хочет. Поэтому Феликс решил, что нужно время — оно все залечит, а Наварро свою верность ему докажет.

— Тебя похитили, ты был напуган, ничего ужасного в том, что я хочу обеспечить тебе профессиональную помощь — нет, — настаивает Наварро.

— Хочешь мне помогать, тогда останься, — подползает к нему Феликс и обвивает руками его шею. — Ты — моя терапия. Не уходи сегодня, пожалуйста, только с тобой я чувствую себя в безопасности.

— Я не могу совсем не уйти, я должен быть на встрече с президентом после обеда, но хорошо, в офис не поеду, побуду с тобой еще час, — устраивается рядом мужчина и прижимает его к себе.

Наварро никогда не был фанатом объятий, а теперь он сам торопится на ранчо и первым делом обнимает Феликса, словно так напоминает себе, что он спасен, он у него, и никто его больше не заберет. Он выделил для Феликса отдельную спальню с гардеробной, чтобы у него был свой уголок. Он создал все условия, чтобы ничто не омрачало пребывание парня в особняке. В первую ночь, когда Феликс перебрался к нему в постель, Наварро был этим не очень доволен, ведь он раньше никогда не спал с партнерами и предпочитал после секса разделять кровати. Но ему так сильно понравилось то, как парень прижимался к нему всю ночь, что теперь, если Феликс не приходит к нему спать, Гильермо сам идет за ним и, перекинув его через плечо, укладывает в свою кровать. Феликс и так похож на беззащитного котенка, а по ночам, когда он сладко посапывает на его груди, черствую душу Наварро переполняет небывалая нежность, которую он ни на что не заменит. Это новое для него чувство, но оно как наркотик, на который он добровольно подсел, и без дозы его теперь ломает. Наварро уже привык, что Феликс постоянно перед глазами, поэтому не скрывал вчера недовольство, когда парень сказал, что с новой недели вернется на работу. Долго спорить Наварро не стал, мир между ними сейчас очень хрупкий, и, прежде чем опять провоцировать его покой, он должен постараться его укрепить. С другой стороны, Феликс, возможно, прав, работа отвлечет его от мыслей, ведь, пусть он не пострадал при похищении, Гильермо стал замечать его раздражительность и постоянные попытки его контролировать. Он понимает, что это все же больше связано с тем, что произошло в этом особняке до их расставания. Как назло, сейчас у сенатора слишком много дел, он пропадает на встречах, которые отменить не может, и заниматься психикой Феликса у него не остается времени. Наварро, к радости Феликса, спокойно принял новость о том, что к нему будет приезжать Ян, и даже позаботился, чтобы у друзей было все. После визитов Яна Феликс обычно в отличном настроении, более того, именно с ним он нормально ест, и Гильермо готов поселить этого долговязого пацана у себя, лишь бы его мальчик чувствовал себя хорошо. Единственное, что удивляет мужчину, это то, что Феликс не хочет, чтобы родители приезжали на ранчо, и сам просит шофера отвезти его к ним. Они не скрывают отношения, семья Лим знает, что их сын живет с ним, но Феликс будто бы все еще смущается своих отношений. Это тоже не сильно расстраивает Наварро, ведь приезд родителей — очередное внимание к ранчо, а следовательно повод для сплетен для тех, кто пристально наблюдает за сенатором.

— Я не прощал тебя, — лениво потягивается на софе Феликс, чьи губы горят после поцелуев. — У тебя нет больше шансов на ошибку.

— О чем ты? — застегивает рубашку Наварро, которую парень в процессе поцелуев расстегнул. — Ты опять думаешь, что я тебе изменяю?

— Я о том, что не знаю, где ты пропадаешь до глубокой ночи, — приподнявшись, садится парень.

— Ты же знаешь, что я много работаю, и мы раз десять обсуждали это с момента, как ты переехал ко мне, — спокойно говорит мужчина.

— Так же знаю, что у тебя много недвижимости, и ты найдешь где проводить время, — хмыкает Феликс.

— Я тебе не изменяю, Белла, — строго говорит Наварро. — Камер в доме больше нет, любовников тоже. Если бы я чувствовал необходимость в ком-то другом, я тебя рядом держать не стал бы.

— Вот и будь честным со мной, — утыкается лицом в его плечо Феликс. — Меня твоя измена не просто расстроит, — подняв глаза, внимательно смотрит на него. — Ты больше меня не увидишь. Обещаю.

— Ты быстро учишься, — криво усмехается Наварро. — Меня удовлетворяет даже то, как ты спишь в моей постели, и я хочу, чтобы ты мне верил и не пытался меня шантажировать. Ты еще слишком мал, чтобы играть в эти игры, — снисходительно треплет его по голове, совсем как принесшего игрушку пса.

Феликс на это уже ничего не отвечает, взглядом провожает идущего к дому мужчину, а потом тянется к телефону. Мама ждет парня на ужин, и Феликс решает, чем сидеть тут и изводиться мыслями, в которых Наварро трахает другого, он лучше поедет к родителям. Когда Феликс, переодевшись, спускается вниз, он удивляется, что его у машины ждет Кристофер.

— Я думал, ты с ним будешь, — не скрывает радости парень, ведь с Кристофером куда приятнее, чем с этими угрюмого вида телохранителями, которых к нему приставил Наварро.

— Он уехал в офис, а я свободен, так что подумал, все равно в центр еду, отвезу-ка тебя сам, — открывает для него дверцу гелендевагена Кристофер.

— Скажи, что это просто оправдание и ты сгорал от желания побыть со мной, — не торопится садиться в машину Феликс, которому доставляет удовольствие раззадоривать Кристофера. Феликс не знает, чем именно его так сильно привлекает этот мужчина, но больше в себе и не копается. Между ними есть связь, в которой прослеживается забота, интерес, а порой даже желание, которое Феликс несколько раз ловил в этих карих глазах. Приехав в особняк после больницы, Феликс был сильно удивлен, ведь Кристофер не просто поприветствовал его, а обнял. По-братски, по-дружески, не важно, Феликсу понравились его грубоватые и искренние объятия, и он был рад, что Наварро тогда в особняке не было. С Кристофером безумно интересно разговаривать, Феликсу нравится его прямолинейность и простота, ведь с Наварро надо анализировать каждое слово и взгляд, а тут все сразу на поверхности. А еще Феликсу нравится это плохо скрываемое обожание в чужих глазах. От внимания по-прежнему нет отбоя, более того, самый главный мужчина в его жизни одержим им, но игра с Кристофером слишком соблазнительна, чтобы от нее отказываться.

Наконец-то автомобиль выезжает за пределы территории ранчо, а Феликс продолжает менять песни, так и не определившись с тем, что именно он хочет послушать.

— Зайдешь к нам? Мама вкусно готовит, гарантирую, не пожалеешь, — так ничего и не подобрав, откидывается назад Феликс.

— Нет, — коротко отвечает Кристофер, продолжая крутить руль.

— Не хочешь или боишься?

— Боюсь? — мрачнеет мужчина. — Чего?

— Ну не знаю, может, большого и злого Гильермо? — нарочно провоцирует его парень, которому явно скучно. — Вдруг тебе не положено и твоему боссу это не понравится.

— Чего ты добиваешься? — поворачивается к нему Кристофер. — Хочешь после случившегося заставить его ревновать? Ты настолько глупый?

— Об этом я и не думал, — не обижается на его слова Феликс и звучит искренне. — Я до тебя докапываюсь, потому что ты не признаешь, что заботишься обо мне и обожаешь меня. Ты же мне розу принес!

— Даже если я ошибаюсь и ты не так уж глуп, меня в своих играх не используй. Наварро не тот, кем ты будешь манипулировать ради эмоций. Он их тебе не даст, — нагнувшись, тянется к бардачку напротив Феликса Кристофер, а парень смотрит на вздутые вены на его руках.

— Я тебя не использую, — следит за тем, как он закуривает, Феликс. — Я не сделаю ничего, что может тебе навредить. Хочешь верь, хочешь нет, но ты мне небезразличен, потому что ты единственный, кто понимает меня и кто видел меня в момент слабости.

— Тебе нечего стыдиться, все мы люди, и то, что тебя тогда во дворе сломало ваше расставание — нормально, — ободряюще улыбается ему Кристофер.

— Вот видишь, говорю же, ты единственный, — подвинувшись влево, прислоняется головой к его плечу Феликс, а Кристофер, к его удивлению, поднимает руку и сам прижимает его к себе. Феликс, поддавшись порыву из-за ласки, которой, казалось бы, ему должно хватать с головой, поднимает глаза, оставляет между их губами пару сантиметров. Кристофер сбрасывает скорость, боясь въехать во что-то, как завороженный смотрит на его полные губы пару секунд, а потом убирает руку и заставляет парня вернуться на свое место.

Кристофер свое решение не отменил, он оставил Феликса во дворе родителей и уехал, пообещав забрать через два часа. Родители тепло встретили сына, он с удовольствием провел с ними время, поел маминой еды и так и не смог толком поговорить с отцом, который пусть и не делится, но явно сгорает от чувства вины. Феликс, в отличие от Алисии, папу в случившемся не винит. Пабло не всесильный, и он не мог защитить парня в ту ночь, но именно благодаря ему Феликс и дожил спокойно до этого возраста. Алисия пьет с братом просекко на террасе, пока они ждут Кристофера, рассказывает про смерть, о которой гудит весь город, а Феликс, которому искренне жаль погибшую, предлагает тщательно запирать двери, чтобы тоже не стать жертвами грабителей.

***

Джи не может успокоиться, несмотря на разговор с Раулем. Он выдыхает только после того, как снова поднимает все файлы с ним, проходится по аресту в клубе и понимает, что сомнений нет — Ортега чист. Помимо этого Джи лично допрашивает нескольких тату-мастеров и продолжает ждать данные от DEA по предстоящей операции. По словам источника Слоана, завтра в одном из пригородов ожидается закрытое мероприятие, на которое прибудут ключевые фигуры из верхушки сразу нескольких картелей. DEA планирует крупномасштабную операцию: объект будет окружен, задействованы мобильные группы и спецназ. Цель — захватить как можно больше лидеров. Джи рад, что пусть и в последний момент, но Слоан лично отметил его участие, что говорит о том, что офицер отлично зарекомендовал себя на службе.

Рауль пока не объявлялся, и Джи скучает и винит себя, что был груб и поставил его слова под сомнение. Приехав домой, он разогревает себе остатки вчерашнего ужина и, не съев и половины, заваливается на кровать. Спать без Рауля не хочется, но он не отвечает на сообщения, и Джи смиряется, что проведет эту ночь в одиночестве. Как назло, ночь сегодня душная, и даже открытое окно и работающий на всю мощность вентилятор не помогают парню поскорее уснуть. В итоге, проворочавшись до двух часов ночи, Джи проваливается в беспокойный сон, из которого его спустя несколько часов вырывают чужие крепкие объятия.

— Прекрати взламывать мой замок, — сонно бурчит парень, а сам, обернувшись к Раулю, утыкается лицом в его грудь. На улице уже рассвело, и из окна доносятся голоса торопящихся по своим делам горожан. Джи, который из-за беспокойной ночи мечтал о скором утре, теперь вставать не хочет. Он удобнее устраивается на мужчине и своими объятиями показывает, как сильно по нему скучал.

— Я кофе сварил и тосты пожарил. Ты спишь как убитый, — целует его в макушку Рауль.

— Где тебя носило ночью?

— Работы много.

— Все внезапно стали покупать технику? — усмехается Джи.

— Не язви, лучше поцелуй, — щекочет его Рауль, а парень, к его разочарованию, приподнявшись, спрыгивает с кровати.

— Я в душ, — схватив полотенце с полки, идет в ванную Джи, но не успевает закрыть за собой дверь, как в нее влетает уже отшвырнувший в сторону свою футболку Рауль.

— Я с тобой, — толкает его к стене мужчина и торопливо раздевает.

— Умерь свой пыл, — смеется в поцелуй Джи, но Рауль разворачивает его спиной к себе и вжимает лицом в кафель.

— Вряд ли ты правда этого хочешь, — шепчет ему в ухо мужчина, покусывает мочку. Его руки скользят к животу, поглаживают талию, и Джи чувствует, как возбуждение прошивает каждую клетку его организма. Руки Рауля не знают покоя, они ласкают влажную кожу, обрисовывают очертания его тела, пальцы будто случайно касаются его члена. Джи делает судорожный вдох, когда он разводит его ягодицы, понимает, что, как бы он ни старался держать маску, тело его предает. Более того, в моменты их единения оно словно полностью подчиняется Раулю, реагирует на каждое прикосновение и изнывает в ожидании продолжения.

— Скажи мне «стоп», и я остановлюсь, — дразнит его Рауль, нарочно трется о него всем телом, провоцирует на мольбу.

Джи молчит, прислоняется к нему спиной и сам выгибается, безмолвно предлагая ему себя. Рауль усмехается и уже в следующий миг одной рукой вжимает Джи в кафель, а другой давит на поясницу. Рауль не церемонится, растягивает его властно, с нажимом, при этом не причиняет боли, а только заставляет парня самого насаживаться на его пальцы. Когда Рауль наконец-то входит в него, Джи дергается, вцепляется пальцами в стену, ногти скользят по кафелю, но он не просит дать время. Вместо этого Джи сдавленно стонет, сам подается назад, потому что ему нужно больше, сильнее, глубже. Рауль чувствует, как дрожит Джи, как всхлипывает, стоит толкнуться до упора, и нарочно растягивает момент их единения, не дает и воздуху между ними просочиться. Джи словно хочет раствориться в его объятиях, отзывается на каждый толчок рваным дыханием, сдавленным стоном, телом, которое плавится в чужих сильных руках.

— Мой, — шепчет Рауль, и его голос пропитан не только страстью, но и страхом. Он боится потерять его, боится проснуться, ведь то, что между ними, слишком красиво, чтобы быть правдой, и слишком глубоко, чтобы после этого выжить.

— Вот так, да, сожми меня еще разок, — шепчет Рауль, впиваясь зубами в плечо, и Джи выполняет.

Рауль сам задает ритм, трахает его хищно, без пощады, заставляет поскуливать и повторять как в бреду «еще». Вода все так же стекает вниз по их телам, ванную заполняют их шумное дыхание и звуки шлепков. Джи жадно принимает каждый толчок, будто бы от грубых ласк Рауля сейчас зависит вся его жизнь. И в этот момент безудержной, рваной близости на грани отчаяния он снова осознает, что они не просто трахаются — они тонут друг в друге. Вопреки греховности их связи и всех условий общества, вопреки грани, на которой их двое, они рвутся друг к другу с животным желанием, а если и ломаются, то молча и глубоко внутри. Оргазм накатывает почти одновременно, Джи задыхается, зарывается пальцами в свои волосы и глухо стонет, прижавшись лбом к прохладной стене, пока Рауль продолжает насаживать его на себя. Рауль кончает, уткнувшись лицом в изгиб его шеи, а потом разворачивает его лицом к себе и глушит чужую благодарность жадным поцелуем. Они так и стоят, прижавшись друг к другу, тяжело дышат и чувствуют, как пульсируют их мышцы. Рауль первый приходит в себя, отступает на шаг, но парня отпускает. Он забирает с полки гель, его ладони мягко касаются бедер Джи, поглаживают, как будто извиняясь.

— Все хорошо? — сипло спрашивает мужчина, выдавливая гель на ладонь, и Джи кивает.

Губы парня распухли от поцелуев, щеки горят, а волосы липнут ко лбу. Он смотрит на него мутным взглядом, и в глазах у него ничего, кроме удовлетворения.

— Каждый раз, когда мы занимаемся сексом, я думаю, что умираю, — шепчет Джи, а Рауль, потянувшись к нему, нежно целует его в лоб. В этом прикосновении уже нет похоти, только любовь, которая сейчас, будучи сотканной из лжи, такая же хрупкая, как и стекло. Любовь, которая не нуждается в обещаниях, но делает их уязвимыми, а их чувства смертельными. Они оба это знают.

— Я не думал, что можно так, — тихо говорит Рауль, продолжая массировать его плечи. — Не просто хотеть человека, а нуждаться в нем. До дрожи. До паники. До ощущения, что, если тебя не будет рядом, я не выживу.

— Ты выживешь, — отвечает Джи шепотом, бегает глазами по лицу любимого, который прекрасен и в момент своей уязвимости. — Но будешь несчастен. Так же, как и я.

Спустя десять минут они оба полностью одетые сидят на диване в гостиной, Джи ест тост с маслом, а Рауль пьет черный кофе.

— Есть планы на вечер? — поставив кружку на столик, спрашивает Рауль.

— Хочешь пригласить на свидание? — улыбается ему Джи.

— Допустим.

— Да, я занят, обещал помочь брату кое с чем, — лжет Джи. Вечером ожидается операция, и хотя Джи не хочется лгать Раулю, других вариантов нет. Слоан скрывает ее даже от местной полиции, и Джи не хочет компрометировать себя тем, что облажается с первым же заданием от нового босса.

— Моя помощь не понадобится? Я хочу видеть тебя вечером, мне мало этого утра, — не отступает Рауль.

— Не ворчи, и, может, мы еще раз займемся сексом, — доев тост, стряхивает с себя крошки Джи.

— Я бы умер между твоих ног, — подается вперед Рауль и валит парня спиной на диван.

— Ужасно пошлый, — морщит нос Джи и смеется, когда он покрывает поцелуями его лицо.

— И влюбленный, — опираясь на локти, серьезно говорит Рауль. — С ума по тебе схожу, а ты ни разу мне «люблю» не сказал.

— Так важно это сказать? — дует на его челку парень.

— Нет, не важно, потому что твой ответ не изменит мои чувства к тебе.

***

Феликс приехал на ранчо три часа назад, на дворе уже за полночь, а Наварро так и не вернулся. Он ворочается в своей кровати, а потом, прихватив телефон, идет в спальню мужчины. Только он укладывается в его кровать, как экран вспыхивает, освещает своим светом темноту.

— Не уверен, что смогу приехать на ранчо. Важные встречи. Спокойной ночи, Белла.

Феликс читает и перечитывает сообщение, не торопится убирать телефон, словно ждет, что за ним последует еще одно. Пусть еще напишет, хоть что-то — я скучаю, мне жаль, прости меня. Что-нибудь, что бы успокоило этот зуд в груди, этот комок, который в нем застрял с той самой записи, на которой он увидел Наварро с другим.

Но ничего больше не приходит, и парень пишет в ответ:

— С кем можно встречаться среди ночи?

Сообщение уходит, но под ним нет ни «доставлено», ни «прочитано».

Феликс откидывает телефон в сторону, притягивает к себе подушку, и съедаемый мыслями о том, что его любимый с другим, сам не замечает, как засыпает. Он просыпается через полтора часа, первым делом проверяет телефон, но, как и ожидалось, новых уведомлений нет. Феликс босиком спускается вниз, забирает из холодильника газировку и, вернувшись в спальню, набирает Наварро. Гудки идут, но трубку никто не поднимает.

Феликс сжимает телефон так сильно, что костяшки пальцев белеют. Выпив газировку, он снова ложится в холодную и пустую кровать и ждет, когда сон заберет его в свои объятия и даст немного отдохнуть от тревожных мыслей. Сон не идет, Феликс тянется за телефоном, снова вбивает в поисковик имя любимого и скользит взглядом по ленте. Желтая пресса пестрит заголовками о любовниках и любовницах сенатора, не скупится на фотографии, и после каждой новой статьи Феликс все больше теряет веру в себя. «Звезда подиума Карина Фонтес, в прошлом не раз замеченная в компании миллиардера, а ныне и сенатора Гильермо Наварро...». Дальше Феликс не читает, просто смотрит на фотографию красивой девушки с бокалом шампанского в руках. Феликс закрывает фото и сразу открывает другую статью. Новые имена и лица, каждый краше другого, и в тексте про каждого мелькает имя его мужчины. Эти постоянные поиски информации о нем делают Феликсу больно, но он словно подсел на иглу и не может остановиться. А остановиться стоило бы, ведь однажды в одной из этих статей он может увидеть того, кого видел на той проклятой записи, и окончательно разрушиться. Феликс блокирует экран и, прикрыв веки, отдается тьме. Пытать себя можно продолжить уже завтра.

В следующий раз Феликс просыпается с первыми лучами солнца, пробивающимися через толстые шторы, и слышит шум со двора. Он подходит к окну, видит вышедшего из роллса Наварро, который о чем-то разговаривает с остановившимся рядом Кристофером.

Феликс не ждет, пока Гильермо поднимется, натягивает на себя футболку и, как есть босиком, бежит по лестнице вниз. Стоит Наварро пройти в дом, как парень сразу выпаливает вопрос, ответ на который за ночь так и не получил:

— Так с кем ты встречался после полуночи?

Наварро, который собирался, как и всегда, первым делом прижать его к себе, передумывает, сбрасывает пиджак на кресло и идет к бару.

— Я с тобой разговариваю, — не сдается Феликс, которого переполняет пусть и необоснованная обида.

— Я написал тебе, что не приеду, больше мне сказать нечего, — смачивает горло коньяком мужчина и разминает затекшую от долгого сидения шею.

— А я задал тебе вопрос, на который ты не ответил. Более того, я звонил тебе, и неужели у тебя не было ни минуты перезвонить мне, — идет к нему Феликс.

— Некоторые встречи я провожу без телефона, и если я не отвечаю — значит, не могу ответить, — холодно смотрит на него Гильермо.

— Ты просто не хочешь говорить мне, где был, и хотя мы живем под одной крышей, ты ведешь себя так, будто я никто, — останавливается рядом Феликс. — Я имею право требовать ответы, и это ты виноват, что я тебе не доверяю.

— Это никогда не закончится? — со стуком опускает стакан на стойку Наварро, заставляет парня вздрогнуть. — Как долго ты собираешься пользоваться моим чувством вины? Давай решим это раз и навсегда, потому что, учитывая все, через что ты прошел, я правда очень стараюсь быть с тобой терпеливым, и мне надо знать, насколько у меня этого терпения еще хватит.

— Настолько, сколько будет нужно мне, — храбрится Феликс. — Это не я изменял.

— Говорю тебе в последний раз, — становится вплотную Наварро, и хотя тон его голоса не меняется, Феликс внутренне сжимается. — Мне не нужно ничего от тебя прятать. Я не боюсь тебя. Если бы у меня кто-то был — я бы сказал. Я сенатор. У меня бизнес, сделки, люди. Все мои дела в городе, на это чертово ранчо я приезжаю пару раз в месяц.

— Тогда почему ты заставил меня сюда переехать? — восклицает Феликс, и голос у него срывается.

— Я не заставлял. Я попросил, — легкая усмешка трогает губы мужчины. — Я приезжаю, когда могу. А ты, вместо того чтобы просто порадоваться, закатываешь истерику.

— Не смей снова называть меня истеричкой, — рычит Феликс, все больше напирая на него. Он размахивает руками, всем своим видом демонстрирует, что готов на все, чтобы доказать свою правоту, но улыбка Наварро только доказывает, что он не воспринимает его всерьез.

— Если хочешь острых ощущений, то так и скажи, не нужно пытаться меня провоцировать, — со спокойствием, от которого у Феликса пересыхает горло, говорит Наварро. Он протягивает к нему руку, проводит костяшками по кукольному лицу, гладит скулы, усеянные веснушками, и спускается к полным губам. Феликс чувствует, как сдается желанию его еще минуту назад переполненное злостью сердце. В движениях Наварро нет нежности, только притяжение, которое вот-вот разнесет все вокруг в щепки. Пальцы мужчины цепляются за подбородок парня, а потом он резко, уверенно давит на него, заставляя Феликса посмотреть ему прямо в глаза.

— Ты наступаешь на меня, провоцируешь конфликт, но ты же прекрасно знаешь, чем все закончится, — гипнотизирует голосом, взглядом, под которым Феликс чувствует себя абсолютно обнаженным. Ничего удивительного, что харизме этого мужчины сдаются видавшие виды политики страны. Перед этим завораживающим голосом не устояла бы и Ева, покорно бы вкусила запретный плод. Феликс все равно пытается бороться, хочет что-то ответить, но Наварро опережает. Его рука опускается еще ниже, он не спеша, с вызывающим хладнокровием, как будто делает это не в порыве, а по плану, просовывает ладонь в его белье и грубо давит, заставляя парня раздвинуть ноги.

— Тебя трясет, Феликс, — выдыхает Наварро, прижимаясь губами к его уху, управляет им, держит на грани. — Чего конкретно ты хочешь — чтобы я тебя успокоил или добил? — шепчет он, обводя языком контур его губ.

— Убери руку, — хрипит Феликс, голос срывается, но глаза сверкают злостью. Поняв, что слушать его не собираются, он обхватывает запястье Наварро, резко дергает его руку наружу и делает шаг назад. Хочется казаться холодным, собранным, но его щеки горят, а глаза блестят то ли от возбуждения, то ли от злости. Наварро только улыбается, как будто считывает каждую трещину в чужой обороне.

— Не нужно бороться со мной, — голос у Наварро тихий, почти ласковый, но в этом спокойствии есть что-то дразнящее, доводящее Феликса до точки кипения. — Ты злишься, потому что сам не понимаешь, чего хочешь больше — поцелуя или пощечины. Могу дать их одновременно, только попроси, потому что приказы я не принимаю ни от кого. Я терпелив к тебе, кто-то из нас должен таким быть. Меня даже забавляет твоя игра в хищника, Белла, но я не добыча, и, если я сорвусь, тебе это не понравится.

— Ты мне угрожаешь? — Феликс, несмотря на то, как сильно его злит каждое слово мужчины, стоит прямо, гордо держит маску хладнокровия на лице.

— Я бы не стал угрожать моему мальчику, — хмурится Наварро.

— Тогда объясни мне, почему я живу тут, как в золотой клетке, и да, я сам согласился, но, переезжая сюда, я думал, что буду с тобой, а ты даже отвечать на мои вопросы отказываешься, — с обидой говорит парень. — Зачем тогда ты забрал меня, если мы и так могли бы видеться раз в неделю и жить каждый у себя? Смысл мне торчать тут в одиночестве и охранять твои богатства!

— Я забрал тебя из мира, где ты был всего лишь мясом, — темнеет взгляд мужчины. — Ты бы менял постели одну за другой. Все, у кого есть хоть капля власти, пользовались бы твоим телом, а потом ломали изнутри, пока от тебя не осталось бы ничего, — цедит он сквозь зубы. — Я видел, как на тебя смотрят, Феликс. Они не хотят знать, кто ты, им плевать на твой характер, на ум, на твои желания. Им нужно только твое тело, — он приближается вплотную. — Мне нужен ты со всеми твоими комплексами, злостью, обидой, нежеланием понимать, что все, что я делаю — это ради тебя.

Феликс дрожит, но не двигается. Где-то в глубине души он понимает, что Гильермо прав, но эта правда настолько жгучая, что прямо сейчас выедает его глаза.

— Ты понятия не имеешь, как я рискую, держа тебя при себе, — Наварро прекрасно чувствует надвигающийся взрыв, ведь чеку с гранаты лично своими словами снял. — А теперь ты жалуешься на одиночество? На то, что тебе скучно в твоем же дворце?

— Я не жалуюсь, я хочу...

Наварро не дает ему ответить, впивается в его губы болючим поцелуем, с силой давит на подбородок и ломает чужое сопротивление. Феликс брыкается, но Наварро не отпускает, пока он не бьет его локтем в бок. Феликс сразу же оказывается вжатым лицом в стену, а Наварро, соединив его руки за спиной, нагибается к его уху и шепчет:

— Ты не вещь, Белла. Но почему ты ведешь себя, как брошенная игрушка? Почему тебе все время нужно напоминать, что ты важен? — он крепче сжимает его запястья, а потом, оставив неуместно нежный поцелуй на его затылке, отпускает парня и идет за пиджаком. Феликс, у которого в голове коллапс мыслей, помимо агрессии чувствует возбуждение, ведь с момента, как он выписался из больницы, Наварро был максимально осторожен с ним. Кажется, он прав, парню и правда не хватает острых ощущений, и он даже жалеет, что дальше поцелуя дело не зашло. С другой стороны, сам он Наварро этого озвучивать не станет, ведь это будет означать его полную капитуляцию.

— И снова уходишь, — Феликс прислоняется спиной к стене и с ядовитой улыбкой наблюдает за тем, как он натягивает на себя пиджак.

— Я жалею, что приехал, — даже не смотрит на него Наварро. — Позавтракай, сходи по магазинам, купи себе что-нибудь. Когда придешь в себя, я приеду и мы поговорим.

Феликс так сильно сжимает челюсть, что, кажется, еще немного и у него зубы треснут. Он слышит звук мотора со двора и, подойдя к стойке, наливает в стакан Наварро виски. Краем глаза Феликс замечает проскользнувшую в комнату тень и, обернувшись, видит Кристофера.

— Ты в порядке? — настороженно спрашивает его мужчина, а Феликс залпом выпивает виски.

— А тебе что? — ставит стакан на стойку парень. — Будешь теперь изображать заботу?

Кристофер ничего не говорит, подходит ближе и, добавив в стакан льда, наливает выпить и себе.

— Поздравляю с повышением, теперь твоя работа успокаивать истеричного бойфренда своего босса, — у Феликса губы дрожат от злости, которую он срывает вовсе не на том.

— Твоя безопасность поручена мне, — подносит стакан к губам Кристофер.

— Может, он и удовлетворять меня поручит тебе? — смеется Феликс, но смех выходит истеричным.

— Не язви.

— А что, слабо? Боишься, что он накажет тебя? — двигается ближе Феликс, с презрением смотрит на него. — Ты ведь только и умеешь, что выполнять приказы. У тебя нет своего мнения, и ты боишься его, иначе ты бы не струсил, а поцеловал меня в машине. Я знаю, что ты этого хотел. Я это видел.

И тогда Кристофер действует. Он резко хватает его за горло и, притянув к себе, впивается в губы. Феликс, который этого не ожидал, теряется, а потом тонет в жадном и горячем поцелуе. Он поддается этому дьявольскому порыву, терзает чужие губы, будто бы так уменьшит терзания своей души, цепляется за его плечи, выжигает жаром между ними ту боль, которую оставил Наварро. Все заканчивается так же внезапно, как и началось. Они оба резко отстраняются, чувствуют, как пульсирует воздух между ними, и пытаются перевести дух.

— Так что, отвезти тебя в город? — как ни в чем не бывало спрашивает Кристофер.

— Нет, уходи, — потирает губы Феликс и, развернувшись, покачиваясь, идет к лестницам.

Закрывшись у себя, Феликс так и стоит в полумраке комнаты и не может успокоить рвущееся из груди сердце. Дело не в поцелуе, который, что скрывать, был хорош, а в том, с кем он целовался. Это были чужие губы и чужое прикосновение, то самое, за что он до сих пор мысленно казнит Наварро. Феликс подходит к кровати, медленно опускается на нее и, ссутулившись, смотрит на свои руки. Его накрывает чувство стыда, которое давит на плечи, не дает выпрямить спину. Он ему отвечал. Он поцеловал его в ответ, и все это потому, что боль причинил ему другой. Все нутро Феликса требовало утешения, и он взял его у первого, кто оказался рядом, у того, кто коснулся его в момент, когда он был на пределе. Но это не оправдание. Феликса мутит от собственных мыслей. Он с силой сжимает волосы, будто хочет вырвать эти мысли с корнем. А ведь до этого он срывался на Наварро, требовал честности и доказательства верности. Он расходился по швам, утверждая, что для него важна только преданность, а сам предал. Он позволил себе почувствовать что-то к другому, даже если на секунду. Даже если из-за обиды.

***

В переговорной зале Falcon Group стоит тишина, нарушаемая только голосами выступающих. Партнеры обсуждают цифры, юрист что-то разъясняет по контракту, а Наварро сидит будто в вакууме.

Он не слышит ни одного слова. В его голове не графики и соглашения, а Феликс, стоящий в гостиной с дрожащими губами и глазами, полными боли. Наварро сам ушел, дал ему время остыть, а в итоге изнывает от желания увидеть его. Феликс только пережил похищение, начал заново дышать, спать спокойно, пытаться верить, а Наварро, вместо того чтобы прижать его к себе, сказать, что все хорошо, вспылил и оставил его. Более того, он снова ударил его словом, которое доводит Феликса до точки кипения, назвал его страдания истерикой, и реакция парня оправдана. Феликс не закатывает истерик, он просто боится, ищет хоть какое-то подтверждение тому, что та страшная ночь больше не повторится, что он не просто красивая игрушка, не временный каприз. Феликс нужен Наварро не меньше, чем он ему, а значит, надо уже менять свой подход и не совершать ошибок, которые могут привести к его потере. Наварро хочет засыпать рядом с ним, слышать его смех, видеть, как тот ест свои любимые ягоды, как замирает под утренним солнцем с кружкой кофе. Он хочет, чтобы Феликс был счастлив именно с ним, но только и делает, что расстраивает его.

Наварро не слышит, как юрист называет его имя, и только после второго раза реагирует.

— Завершим на этом. Документы пришлите на подпись, — поднимается на ноги Гильермо, решив, что займется самым важным, тем, кто ждет его дома.

Приехав на ранчо, он первым делом идет на кухню и, достав из холодильника ежевику, перекладывает ее в большую фарфоровую миску. Гильермо поднимается по лестнице, стараясь не шуметь, открывает дверь в свою спальню и замирает на пороге. Феликс лежит на боку, свернувшись в позе младенца, рука под щекой, а глаза устремлены в окно. Наварро осторожно приближается к кровати и, присев рядом, протягивает ему блюдо.

— Это что? — не отводя глаз от окна, спрашивает Феликс.

— Акт перемирия, — мягко отвечает Наварро. — Ты же любишь ежевику.

Феликс медленно приподнимается и, присев, смотрит на ягоды, а потом на него.

— И что? Будешь извиняться?

— На самом деле мне не за что извиняться, потому что прошлую ночь я действительно работал, — говорит мужчина. — Но мне жаль, что я был с тобой резок. Мне жаль, что я уехал.

Наварро ставит блюдо на тумбу, а потом наклоняется, кладет голову на его грудь и выдыхает. Феликс по привычке тянется к его волосам, чтобы зарыться в них пальцами, но рука замирает в воздухе. Он медлит, потому что после случившегося не уверен, что заслуживает этого, но потом, робко, как будто сам себя боится, все же касается его волос. Пальцы скользят по темным прядям, и жест становится все больше ласковым.

— Ты ведь не будешь обижаться? — тихо спрашивает Наварро, не поднимая головы.

— Я тоже был резок, — говорит сдавленно Феликс. — Прости. Мне не нужно было набрасываться на тебя, но я испугался. Я все время боюсь тебя потерять.

— Ты не можешь меня потерять, ведь, что бы ни говорил Камю — без смысла не живут, а ты весь мой смысл, Белла.

У Феликса дрожит губа, он прикусывает ее, чтобы не расплакаться, и теперь обеими руками обнимает мужчину. Феликс целиком принадлежит этому человеку. Всегда принадлежал. И именно поэтому его предательство так невыносимо. Он вспоминает поцелуй с Кристофером, его руки и свою слабость. Точнее, свое предательство. Феликс опускает взгляд, гладит Наварро по волосам и ненавидит себя. Он не заслужил этот миг и этих слов, потому что его сердце в его руках, лежит на его груди, а Феликс сам разбивает его.

***

Кастильо оставляет автомобиль в тени у облупленного забора и, перешагнув через дырявое ведро, идет к крыльцу. Первыми к нему выбегают дети и, схватив пакет с конфетами и мороженым, уносятся делить добычу. Вышедшая на крыльцо Кассандра только качает головой, а потом, впустив мужчину в дом, наблюдает за тем, как он раскладывает пакеты с продуктами на облупленном кухонном столе.

— Сегодня я главный повар, — восторженно объявляет Кастильо, — но от помощи не откажусь. Сперва выдай мне фартук, не хочу пачкать футболку.

Кассандра идет к выдвижному шкафчику сбоку и, достав оттуда застиранный фартук с надписью «королева кухни», передает его мужчине. Кастильо надпись не комментирует, только усмехается и приступает к готовке. Кассандра стоит у стола, скрестив руки на груди, ничего не говорит, но смотрит с прищуром, в котором и недоверие, и сарказм, а если присмотреться, то и проблеск благодарности. Кассандра не из тех, кто растекается от жестов. Она живет настороженно, будто в любой момент надо будет отбиваться. Тем более от доброты. Кассандра привыкла, что добро ей просто так не делают, а за любой жест не мешкают выставить счет. Она все еще не понимает до конца, почему Кастильо приезжает, старается, своеобразно заботится о них, но точно знает, что терять этого не хочет. И дело не только в материальной помощи, которую оказывает этот мужчина. Дело в том, что, видя его, общаясь с ним, она чувствует себя женщиной. Все последние годы Кассандра была только матерью. Кастильо приготовит ужин и уйдет, а Кассандре большего не надо, все остальное дорисует ее мозг. Кастильо оставляет после себя яркие фантазии, в которых Кассандре снова двадцать, она прекрасна, и о ней заботится правая рука главы картеля Доминион. Так ведь она и мечтала в детстве, как, в принципе, и большая часть девчонок этой страны, которым чуть ли ни с колыбели нашептывали матери, что надо быть красивыми, выйти замуж за наркобарона и жить в свое удовольствие. В реальности такого с Кассандрой не случилось и не случится, но в мечтах она проживает эту жизнь, и все благодаря Кастильо.

— Где у тебя нож? — спрашивает Кастильо, по одному открывая шкафчики, и сам его находит.

— Посуду после сам мыть будешь, — все-таки тянется к овощам женщина, решив помочь ему их почистить.

— Куплю тебе посудомойку, — достав потемневшую от времени доску, начинает разделывать мясо мужчина. Дети снуют вокруг, что-то спрашивают у матери, а та просит не перебарщивать с шоколадом, которым уже измазаны лица обоих.

Кастильо исподтишка наблюдает за ними, осматривает скудную обстановку и думает о том, как же тяжело им жить в этой тесноте и бедности. Пусть он не подает виду, но прямо сейчас он борется с желанием все это изменить. Перекрасить стены. Починить крышу. Купить им нормальный холодильник и кондиционер. Хотя Кассандра, конечно, откажется или снова назовет его порыв благотворительностью. Но правда такова, что это не она. Кастильо делает это не из жалости, а потому что убежден, что эта женщина и ее дети заслуживают комфортной жизни. Она столько работает, делает все возможное, чтобы держать их на плаву. Даже сейчас, пока он занят мясом, она, нарезав овощи, уже складывает белье на диване, ни минуты не сидит без дела. Ее волосы небрежно заколоты на затылке, на лице все признаки недосыпа, но все равно она красивая. Без усилий и без притворства. Кастильо в ней это и цепляет — она ничего не делает, чтобы понравиться, и от этого хочется нравиться ей еще больше.

Мясо шипит на сковородке, дом наполняется вкусным запахом, а Кассандра просит детей помочь с приборами. Они садятся за стол, и, пока мама накладывает им свежего салата и картошки, Кастильо лично нарезает мясо.

— Признаю, мясо ты готовишь как надо, — с удовольствием ест Кассандра.

Кастильо сам особо не ест, но следит, чтобы тарелки детей не пустовали и наслаждается их довольными лицами. Еще он думает, что все же починит окна. Может, и двери. Или лучше купит им новый дом, детям нужны свои комнаты.

— Все-таки благотворительностью занимаешься? — перебивает его мысли Кассандра. — Хоть удовлетворение тебе это приносит?

— Знаешь, когда я был мелкий, я прятал хлеб под подушкой, — откладывает в сторону вилку мужчина. — Чтобы ночью поесть его с братом, не рискуя тем, что его отберут. У меня не было семьи, все, что у нас было — это мы, но теперь и брат отдаляется. А у тебя дети, возня, и я чувствую себя так, будто я в семье. Понимаешь?

Кассандра прищуривается, смотрит с недоверием, но в ее взгляде, помимо него, проскальзывает еще и грусть за чужую судьбу. Удивительно, что, сама будучи в плачевном положении, она сочувствует одному из самых богатых людей Картахены.

— Ты что, решил отцом им стать? — кивает она на детей, стараясь не зацикливаться на том, как щемит ее сердце.

— Нет, — качает головой Кастильо. — Я просто не хочу, чтобы они выросли с ощущением, что никому, кроме матери, не нужны. Я живу в доме, где стол стоит как твоя пятилетняя зарплата, но обедаю за ним один. Тебе повезло, что у тебя есть они.

Кассандра не отвечает, наблюдает за ним, и в этом молчании между ними куда больше смысла, чем в словах. Она понимает, что он не герой, не спасатель, а просто одинокий человек, который нашел уголок комфорта. Здесь с ними он может быть собой. Это не любовь, на нее никто и не рассчитывает, но для Кастильо это дом. Единственный, который у него когда-либо был.

***

Феликс, как и обещал себе, в понедельник возвращается к работе. Он все еще чувствует, что страх в нем жив, но держит спину прямо и входит в здание Обелиска, заранее нацепив лучезарную улыбку. Коллеги, Исайа, даже работники с других этажей, с кем он пересекался только в лифте, улыбаются ему, подходят, спрашивают, где он был, как провел незапланированный отпуск. Феликс улыбается в ответ, поддерживает легенду отдела кадров об отпуске и слушает последние сплетни.

Никто из них не знает, что он не отдыхал, а задыхался от страха в темноте подвала, который, как он думал, будет последним, что он увидит. И это хорошо, потому что Феликс уверен, что не нашел бы сил рассказать кому-либо, через что он прошел, и, более того, ему совсем не хочется видеть сочувствие и жалость в глазах тех, с кем он собирается дальше работать.

Пройдя в свой кабинет, Феликс замирает на пороге и с восторгом смотрит на пышный букет светло-розовых пионов в вазе на столе. Ему не нужно искать и так, скорее всего, отсутствующую визитку, чтобы знать, кто именно их прислал. Он тянется за телефоном, пишет короткое «спасибо» и, отправив, получает в ответ:

— Я не мог не отметить твой первый день в офисе.

Феликс улыбается, убирает вазу на подоконник и, устроившись в кресле, поднимает крышку ноутбука. Феликсу нужно работать, влиться в дела и полностью забить голову, чтобы оглушить грызущие его мысли. До обеда он занимается документами, проводит совещание и помогает с презентацией отделу маркетинга. Он даже вызывается поехать со своими на встречу с клиентом, представляющим очередной объект Falcon Group, и продолжает пытаться раствориться в рутине.

После встречи, которая затянулась на полтора часа, Феликс первым идет к машине, но, не дойдя до нее, останавливается и оборачивается. Позади парня никого нет, но при этом Феликса преследует навязчивое ощущение, что за ним кто-то следит. Он валит это на страх, оставшийся после похищения, и, сев в автомобиль, ждет коллег уже в нем. Вернувшись в офис, Феликс все равно не может избавиться от чувства, что за ним наблюдают. Это точно последствия его травмы, паранойи, о которой говорил Наварро, пытаясь навязать ему психотерапевта.

К шести вечера Алисия пишет, что рядом с его офисом, и предлагает заехать за ним, чтобы они вместе отправились к родителям на ужин. «Заодно покажу тебе свою красавицу. Ее сегодня привезли!», — пишет сестра, и Феликс сразу же соглашается. Время с семьей поможет избавиться от тревожности, да и на ранчо в это время делать нечего — Наварро не приезжает до темноты.

На улице свежо и прохладно, что непривычно после знойного дня. Алисия подъезжает на своем новом Porsche и, опустив стекло, демонстрирует брату свою сияющую улыбку:

— Ну что, как тебе моя малышка?

— Она сногсшибательна, — улыбается ей Феликс и садится рядом.

Он рад, что сестра довольна, и ему безумно приятно, что эту радость подарил ей именно он. Пусть подарок и оплачен банковским переводом Наварро.

Алисия трогается с места, а вслед за ними срывается второй автомобиль с тонированными окнами. Наварро настоял, что отныне Феликс без сопровождения передвигаться не будет, а парень после случившегося сам ему рад.

Они едут по вечернему городу сквозь мерцающие огни витрин, и именно сейчас, слушая звонкий смех сестры, без умолку рассказывающей Феликсу о том, как «давятся» завистью ее конкурентки, он чувствует, что возвращается. Время доказало, что оно лучший лекарь, и Феликс обязательно оправится.

— Ну, как у тебя дела с Наварро? — спрашивает Алисия, лихо лавируя в потоке машин.

— Все хорошо, — говорит парень после короткой паузы. — Он заботится обо мне, ухаживает, стал внимательнее после случившегося. Я это ценю. Хотя, конечно, мы все равно порой ссоримся, — добавляет с натянутой улыбкой.

— А чего вы ссоритесь? — удивляется Алисия, приподнимая брови. — Он же вроде одержим тобой. Меня бы так какой-то мужик хотел!

— Ну он заебывает своими попытками отправить меня к психотерапевту, — тяжело вздыхает Феликс. — Я понимаю, что он так выражает заботу, но мне не нравится, что он думает, что я сломан. Плюс он постоянно пропадает. То на работе торчит допоздна, то какие-то встречи, благотворительность, и каждый раз, когда его нет рядом, я начинаю думать о других таких же, как я, с кем он мог бы проводить время, — парень сам от себя не ожидал, что будет настолько откровенен, но, видимо, таскать все в себе стало уже невыносимо.

— Ликси, ты же изначально знал, с кем встречаешься, — хмурится Алисия. — Ясен пень, что он постоянно в делах. Да я сама постоянно слышу его имя или вижу его по телеку. Так что, думаю, он и правда занят.

— А я смотрю не новости, — стыдливо опускает глаза Феликс. — Я вбиваю в поиск его имя, читаю журналы, интернет-порталы и везде вижу его бывших. Конечно, я начинаю сравнивать себя с ними и всегда проигрываю эту битву.

— Самое токсичное, что человек может сделать с собой — это сравнивать себя с бывшими своего партнера, — качает головой Алисия. — Но я понимаю, мы все этим грешим, словно мы любим доставлять себе боль.

— Он же сенатор, я и это понимаю, — продолжает Феликс. — Его приглашают открывать важные для города объекты. Это нормально. Это его работа. Но я не могу взять под контроль свою ревность. Я пытаюсь, но сломанное доверие... — он не договаривает и отрешенно смотрит в окно.

— Он тебе изменял? — выпаливает сестра, остановившись на обочине.

На пару секунд в салоне автомобиля повисает тяжелое молчание.

— Да. Когда мы только познакомились, — Феликс натягивает на пальцы рукава кофты. — Мы еще не были вместе официально, но для меня это уже было чем-то, а для него просто очередная ночь. Он переспал с другим, и мне это сделало очень больно.

Феликс не смотрит на сестру, но чувствует ее пристальный взгляд, а потом то, как она берет его за руку.

— Мне жаль, что ты прошел через такое, — мягко говорит Алисия. — Теперь я понимаю, почему ты тогда ушел от него.

— Но ничего, я переживу, — пытается приободрить их обоих парень. — Я ведь простил его за измену хотя бы тем, что вернулся к нему. Как бы я себя ни обманывал, Алисия, я не могу без него.

Алисия шумно сглатывает, не знает, что ей сказать на это. «Я не могу без него» — звучит слишком искренне и отчаянно, будто, если такое все же произойдет и Наварро расстанется с ним, то Феликс и правда разойдется по швам.

— Он делает для меня слишком многое, — продолжает Феликс. — Он спас меня, заботится обо мне, выполняет любое желание и никогда не отказывает. Я не могу просто обнулить все хорошее из-за одного плохого.

— Ну конечно, — хмыкает Алисия, не сдержавшись, — ты же вендидо.

— Что? — поворачивается к ней Феликс. — Почему ты назвала меня вендидо?

— Потому что ты проданный, — как ни в чем не бывало отвечает Алисия.

— С чего ты это взяла? — с обидой спрашивает все еще недоумевающий парень.

Алисия отвечает не сразу, снова заводит автомобиль и, влившись в поток, крепче сжимает руль.

— Так почему ты назвала меня вендидо? — не отступает Феликс.

— Сам подумай, — раздраженно бросает девушка, уже пожалевшая о своих словах.

Феликс, нахмурившись, отводит взгляд, смотрит на мелькающие перед глазами витрины и вновь оборачивается к сестре.

— Ты так говоришь, потому что думаешь, что я простил его из-за его денег? — наконец, произносит Феликс. — Из-за всех этих подарков, машин, телохранителей и особняка? Ты правда считаешь, что я с ним только потому, что мне нравится жить красиво? — с обидой смотрит на сестру.

— Ты сам это сказал, — отвечает она, скользя взглядом по зеркалу заднего вида. — Представь, что Наварро клерк в твоем офисе, ну или просто студент, подрабатывающий доставщиком пиццы. Ты бы встречался с ним? Он ведь не смог бы тебя спасти без той власти, которой обладает. Без денег, которых у него куры не клюют.

— Да, блять! — взрывается Феликс. — Я не могу объяснить тебе любовь — ее можно только прожить, но, веришь ты мне или нет — я люблю его. Гильермо Наварро — это не только деньги и власть. Да, мне льстит то, как он ухаживает, но я бы и минуты не остался с человеком, к которому меня бы не влекло. Ты когда-нибудь любила? — пристально смотрит на нее. — Ты знаешь, каково это, когда человек просто появляется перед тобой, а у тебя внутри все словно разрушается и заново склеивается? Если ты права насчет меня, то почему я тогда еще до Наварро не нашел богатого взрослого мужчину из картеля? Он бы уже давно содержал меня и исполнял мои прихоти. Ты же знаешь, что я бы мог. Напрасно ты такого низкого мнения обо мне.

— Не злись, я не совсем правильно выразилась, — пытается успокоить его Алисия. — Ты прав, если бы тебя к нему так ни тянуло, ты и минуты бы с ним не провел, я уже не говорю про секс. Тут и блевануть можно, если спать с тем, кто не привлекает, — кривит губы девушка. — Ты вендидо не из-за денег, Ликси, а потому что продал себя ради любви, отдал ему свою свободу, гордость, контроль над твоей жизнью. И каждую ночь, которую ты проводишь с ним, ты снова и снова подписываешь этот негласный контракт между вами.

— И к чему ты это говоришь? — трет лицо раздраженный парень.

— К тому, что, пусть он и обладает твоим сердцем и телом, не демонстрируй ему это. Не давай ему повода думать, что, если завтра он уйдет, ты не оправишься. Держи его постоянно на грани, Ликси, пусть думает, что ты рядом, но не в его власти. Ты мой братик, ты ранимый, и я не хочу, чтобы всемогущий Наварро решил, что он может продолжить трахать кого-то на стороне, а ты это проглотишь.

***

Джи стоит у внедорожника, сжав автомат, и, как и остальные, ждет приказа выдвигаться. Он усиленно делает вид, что спокоен в преддверии операции, но внутри парня бушует буря. Его мышцы напряжены, пот стекает по позвоночнику вниз, и хотя Джи всегда нервничает перед началом, в этот раз он еще чувствует и панику. Он знает, что эта операция отличается от других, ведь до нее он никогда не участвовал в захвате верхушки, а только работал с бойцами картеля. Сейчас Джи боится, что облажается, провалит свой первый же выход и разочарует не только DEA, но и себя. Он поглядывает на бойцов спецназа, своих коллег и людей Слоана, видит затянутые в экипировку фигуры и думает, что было бы хорошо, если бы домой к утру вернулись все. Лицо Джи скрыто под темной балаклавой и шлемом с баллистическим визором. Он тоже безымянная тень среди десятков таких же, готовящихся к бою, из которого можно вернуться и на щите.

Особняк на холме, который будут штурмовать бойцы, блистает огнями, словно издевается над и так нервничающими в преддверии битвы парнями. А битва будет — Доминион никогда не сдается легко, и можно представить, какой прием ожидает полицию, учитывая, что в этот раз она идет за головами руководителей нескольких картелей сразу. Наконец-то Слоан дает сигнал, и десяток теней начинают расползаться по холму, окружая особняк со всех сторон. В тот же момент в округе отключаются сигналы связи, а еще через минуту гаснет весь свет, как в особняке, так и во дворе. Стоит первой группе ворваться внутрь, как моментально срабатывают автоматические датчики движения, двери захлопываются, а охрана картеля поднимает тревогу. Дальше все происходит слишком быстро. В особняке завязывается бой, слышны выстрелы, автоматные очереди и даже взрыв гранат. Один из бойцов DEA, идущий впереди Джи, падает в холле, а все, кто без масок, начинают задыхаться от слезоточивого газа, вброшенного прямо в вентиляцию. Джи еле различает картину перед собой, переступает через уже павших и, продолжая отстреливаться, прорывается еще с двумя офицерами вглубь особняка.

— Мы нашли туннель, — передает по рации один из командиров и просит поддержку. Джи с парнями сразу же срываются по названным им координатам. Мимо них его коллеги волокут нескольких задержанных на месте бойцов картеля, но трупов уже больше, чем живых. Джи знал, что Слоан не будет церемониться, это было понятно и по его последним указаниям, когда он отметил, что, если живыми брать не удастся, нужно ликвидировать, но все равно поражается жестокости силовиков. Колумбийская полиция старается брать живыми людей из картеля для допросов или в качестве рычагов давления, но американцам, судя по всему, важнее их уничтожить и чем больше, тем лучше. Джи подходит к туннелю и видит пытающихся ускользнуть через него наркоторговцев и силовиков, которые стреляют на поражение, не подпуская их к свободе. Джи собирается занять место у туннеля, чтобы не дать никому проскочить в него, и, как и все остальные, получает от Слоана приказ, заставивший его внутренности похолодеть:

— Всем покинуть особняк немедленно! Будет взрыв. Повторяю, всем группам покинуть особняк немедленно.

Но уже поздно. Первый грохот раздается за правой от Джи стеной, пол сотрясется, а парень, пошатнувшись, падает на одно колено. Он слышит крики, всеобщую суматоху, срывается за остальными к воронке в стене, но очередной грохот оглушает все вокруг. Пол особняка взлетает вверх, по сторонам разлетаются куски бетона, с потолка с грохотом падают бетонные плиты, осыпается арматура, и воздух наполняется пылью и криками. Один из кусков стены, массивный, с острыми краями, срывается с верхнего пролета и с ужасным треском падает прямо на Джи. Он успевает отскочить, но его все равно цепляет, и в итоге удар сшибает его с ног и вдавливает в пол. Джи чувствует, как бетон сминает его плечо, расплющивает бок, зажимает ногу, не оставляя ни сантиметра свободы. Джи впервые так сильно рад шлему, и пусть его дыхание сбито, а в ушах стоит звон, он в сознании, а значит, все еще есть шанс выбраться. Он пробует пошевелиться, позвать на помощь, но тело будто налито свинцом, и только пальцы правой руки отчаянно скребутся о пол. Сама рука зажата между полом и бетоном, грудь парня сдавлена, а левая нога застряла между металлической балкой и обломками.

Каждый вдох причиняет парню боль, но он не оставляет попыток выбраться. Рядом с ним лежат еще трое его коллег, один притих, но двое все еще живы и так же заперты в бетонной ловушке, как и Джи. Все, что им остается — это дышать через боль в надежде, что их найдут. Если, конечно, весь особняк не рухнет к тому времени. Пыль ложится на ресницы, воздух вокруг все тяжелее, а Джи так и смотрит на хрипящего в десяти шагах от него и захлебывающегося своей кровью солдата. Джи не может ему помочь, он даже пошевелиться не в состоянии, поэтому он просто наблюдает за чужой смертью и ждет своей. Ждать долго не приходится, потому что внезапно он слышит чьи-то гулкие, неспешные шаги. Словно в этом аду появился кто-то настолько смелый, что не боится ни огня, ни обломков, ни смерти. Словно хозяин этого пепелища возвращается домой. Из клубов пыли выходит мужчина в черной кожанке, в руке которого автомат. Лицо незнакомца закрыто театральной маской, и Джи понимает, что, кажется, в шаге от смерти он все-таки добился своего, реализовал мечту — увидел того самого Венсана Лино, который чуть ли не превратился в городскую легенду. Значит, Руи не лгал, говоря про эту маску и Лино. Он и правда был тогда у паба. Незнакомец хищной поступью идет через зал в сторону туннеля, перешагивает через трупы и внезапно останавливается, потому что замечает движение. Джи, который не дышит, следит за ним, не успевает моргнуть, как незнакомец стреляет прямо в голову солдата, который до этого стонал. Несчастный успевает только всхлипнуть, а Джи дергается, не в силах закричать. Теперь уже он уверен, что чудовище в маске Лино, ведь прямо сейчас его разум, как компьютер, раскладывает по полочкам все файлы с самым жестоким наркобароном в истории Колумбии, и Джи видит пометку о том, что Лино стреляет всегда в лицо. Раздается еще один выстрел, тело второго раненого дергается, выгибается дугой и замирает. Джи знает, что он следующий, судорожно вспоминает молитвы, которым его учила мама, но обратиться к небесам не успевает. В надрывной тишине, пронзая гул подступающего пожара и треск рушащихся конструкций, до Джи внезапно доносится пение:

— Беги от двери ведьмы Мэри, запрись и потеряй ключи, а коль во сне увидишь Мэри, умри, но только не кричи...

Этого не может быть. Джи не может знать этот голос и считалочку. Это последствия удара, травма головы, что угодно, но не реальность.

— Забудь про страх и темных кукол, беги куда глаза глядят, а нет, тогда забейся в угол, тебя ведь все равно съедят.

Насмешливая жуткая считалка, с которой Рауль любил поддразнивать его на кухне, в постели, в лифте участка, навсегда отпечаталась в сознании парня, а прямо сейчас пульсирует изнутри, грозится взорвать его воспаленный мозг. Джи больше не слышит треска, звука чужих шагов, направляющихся к нему, и криков, врывающихся в эти руины. Пространство вокруг него словно сжимается, и в нем остается только этот голос, который, он думал, принадлежит любимому, а оказалось, что врагу.

Тень незнакомца накрывает парня, дуло автомата смотрит прямо в него, но в Джи нет страха — только боль от ран, которая сливается с болью от осознания. Он смотрит на лицо в маске, а потом, собрав все силы, еле слышно произносит:

— Рауль.

Оружие над ним сразу же пропадает, а его палач, нагнувшись, смотрит в глаза, которые сам же когда-то назвал черными жемчужинами.

— Не надо, — до крови прикусывает нижнюю губу Джи, когда рука мужчины медленно тянется к своей маске.

— Нет, — выходит совсем надрывно, словно Джи его умоляет, но не помиловать, а не снимать маску, не подтверждать то, что он и так знает. Будто бы даже сейчас, за секунду до падения с обрыва своих грез, Джи будет готов забыть обо всем, убедит себя, что ему показалось, лишь бы маска оставалась на чужом лице. Порой самообман не выбор, а единственный путь к спасению, жаль, что спасать уже некого, потому что на Джи сверху вниз смотрит его любимый.

— Нет, — блестят глаза выдержавшего болевой шок, но не сумевшего справиться с личной катастрофой офицера.

Маска падает под ноги, Венсан садится на корточки, аккуратно снимает его шлем и балаклаву и смотрит с щемящей обидой:

— Напрасно ты не сказал мне правду о том, куда собираешься, Хомячок.

— Нет, — на большее Джи не хватает. Он вопреки боли трясет головой, будто бы так избавится от всего, что произошло за последние три минуты, смотрит с выворачивающей внутренности обидой.

Чем чаще он будет повторять это слово, отрицать вскрывающую его правду, тем больше шансов, что все закончится. Он очнется в своей квартире под шум вентилятора в объятиях Рауля. Его Рауля. А не Венсана Лино. У Джи больше ничего не осталось, только это заевшее в нем как пластинка «нет», за которое он цепляется, как за заклинание, способное обратить время вспять. Он отказывается принять, что этот человек с оружием и театральной маской, хладнокровно добивающий раненых, и есть его Рауль.

Рауль, который любил его и клялся оберегать.

Рауль, который познакомил его с истинным счастьем.

Рауль, который никогда и не существовал.

Венсан касается его скребущих пол пальцев, переплетает со своими, жмет сильно-сильно, будто бы и ему говорить тяжело, будто бы и его придавило к чертовому полу куском бетона. Хотя придавил Джи к полу не бетон, а Венсан Лино, которому он сам отдал без остатка свое сердце на растерзание. У Джи нет сил отдернуть руку, он просто смотрит на него, на черные пряди, ниспадающие на его лоб, на глаза, которые выскабливают чужую душу, на губы, с которых больше слова не слетают. Он смотрит, но видит лицо, которое гладил, губы, которые целовал, глаза, топящие его в нежности. Если кара за грехи и существует, то Джи его наказание не по плечам.

— Больно, — всхлипывает он, не зная, кого он сейчас ненавидит больше — себя, запертого в каменной ловушке, или Венсана Лино, так жестоко поступившего с ним.

Лино протягивает руку, чтобы прикоснуться к его лбу, но передумывает — в глазах Джи нет ненависти или отвращения — одна сплошная пустота, в которой сгинут оба. Он снова сильно сжимает его пальцы, а потом, нагнувшись, все же касается губами его лба и, не отстраняясь, шепчет:

— Мне тоже.

— Лжешь, — трется лицом о его лицо Джи, ранит словом, но съедаемый чувством вины Венсан не спорит. Он слышит сирены, выпрямляется, чтобы подняться, но теперь Джи не отпускает его руку. Он цепляется за него из последних сил, сжимает со всей ненавистью, клокочущей в нем, и Венсан бы ей поверил, если бы не глаза, которые блестят, как два озера под лунным светом. Тех, кого ненавидят, не оплакивают, а Джи плачет, захлебывается от слез, всхлипывает, руку не убирает.

— Не уходи, — плевать, что мольба, что он жалок, Джи его задержит, он не даст ему уйти, не в этот раз.

Венсан не слушает, разжимает его пальцы, больше в глаза не смотрит, отсекает себе доступ. Он поднимается на ноги, забирает оружие и маску и, отойдя в сторону, достает из кармана им же убитого солдата небольшой металлический цилиндр. Венсан поворачивает кольцо на устройстве с красной головкой, факел вспыхивает с резким звуком, и яркий свет вырывается наружу, окрашивая бетон и трупы в цвет раскаленной крови. Потом он нагибается, аккуратно без лишних движений вкладывает горящий факел в ладонь Джи и несильно сжимает его руку. Короткий жест, переполненный щемящей сердце нежностью, который можно расценивать и как прощание, и как прощение.

— Тебя найдут первым.

Венсан разворачивается и шаг за шагом исчезает в густеющем дыме вокруг, оставляет свое сердце среди хаоса и разрухи. Слезы катятся по щекам Джи, смешиваясь с кровью и пылью, а он так и сжимает пальцами пылающий факел, который не просто знак спасения, а последний дар от чудовища с голосом любимого.

И в этом грохоте и огне, лижущем стены, рушится не только особняк — рушится его реальность, а чертов факел так и горит в его руке, ярко и неуместно. Как и память о том, кем был для него Рауль Ортега. И кем он стал.