Vendido

Примечание. Следующую главу уже можно прочитать на Бусти, как по подписке, так и купив одну главу: https://boosty.to/liyamovadin/posts/3975694e-93ad-4c2f-a031-5071ab484d34?share=post_link

Тг канал с моими зарисовками и обсуждениями по стрей кидс: https://t.me/+j7iPmTUzx7dhZmQy

Сутки до пропажи Феликса

Несмотря на глубокую ночь, комната для брифингов в представительстве DEA в Картахене открыта. Внутри пахнет кофе, стол завален папками, а на экране позади сидящего в кресле агента Майкла Слоана висит досье Гильермо Наварро. Уго Герреро, последние годы занимающий кресло главы представительства, с недовольным видом стоит у окна. Герреро давно в этой сфере, чтобы понимать, что американцы выслали Слоана не для помощи, а для проверки его деятельности, и злится на недоверие со стороны большого брата, которому он с честью служит. Помимо их двоих на закрытом совещании присутствует еще один сотрудник DEA и спецагент ФБР по южноамериканским операциям, которого Слоан привел с собой — Линда Харпер.

— Картахена доказала свою неспособность бороться с угрозами. Наши «партнеры» из полиции в доле с картелями, генералы получают наличные в кейсах средь бела дня, а судьи выносят приговоры, только отчитавшись преступникам, — подтверждает мысли Герреро Слоан. — Нам здесь больше работать не с кем, потому в этот раз мы все сделаем сами.

— Повторю, мы неплохо справлялись на нашем уровне, отчет по успешным операциям лежит перед вами, поэтому говорите как есть, — пристально смотрит на него Уго. — Вы решили поохотиться на крупную дичь, но, поверьте, Falcon Group уже проходили через нас, и там ловить нечего. Я понимаю, наличие огромного капитала вызывает вопросы о том, куда идут эти средства, но империя Наварро не пересекается с картелями.

— Святой Сенатор, — кривит губы в ухмылке Слоан. — Чистейший рейтинг, превосходный имидж, интервью на CNN, фонд помощи сиротам, брошюры о честной Колумбии и главное — открытая ненависть к наркоторговле. Только это все — фасад, за которым стоит Доминион. Тонны кокаина, десятки миллионов, ликвидации на каждом уровне, и никому, даже нам, не связать его имя с картелем. Наш враг чрезвычайно умен, но нет в истории преступников, которые рано или поздно не попались бы.

— Ни банковских переводов, ни зашифрованных каналов, ни встреч напрямую, — закрывает папку Линда. — Как мы будем действовать, если у нас нет ни единой ниточки?

— Наварро — шахматист, — взяв маркер, поднимается на ноги Слоан и, подойдя к доске, начинает проводить линии. — Лино — король на доске, о котором мы все слышали, но которого не видели, а настоящий игрок не сидит на троне, — обводит кругом букву «Н» мужчина. — Он управляет фигурами, ходами и всем сценарием.

— Тогда как мы заставим его сесть на трон? — хмурится Герреро.

— Мы ударим по ферзю, точнее, одолжим его у короля, — зловеще улыбается Слоан. — Его нынешняя слабость — это очень интересная фигура, и спасибо нашему источнику из СМИ, которая сделала работу полиции так быстро, — он выводит рядом с именем Наварро «Феликс Лим». — Он не часть картеля, в преступной деятельности не замешан, и ни один информатор не связывает его с Доминион. Значит, если они начнут искать его, если хоть один боевик Доминион зашевелится — это будет прямое доказательство, что Наварро за рулем этой махины.

— Мы похищаем гражданского? — мрачнеет Герреро. — Я понимаю, вы нас, местных, ни во что не ставите, и я знал правила игры, когда вступал в нее, но трогать совсем зеленого пацана, чтобы выйти на босса картеля — чрезмерно даже для вас. Его отец — Пабло Лим — уже проходил через нас, и мы знаем, что там и как, но парень ни в чем таком не замешан.

— Этот парень очень интересная фигура, но не буду раскрывать все карты сразу, вам пока этого знать не надо, — возвращается к столу Слоан. — Он не так прост, как кажется, и за ним и Наварро есть будоражащее даже меня прошлое, которое дает нам основания полагать, что его любовник вмешается и выдаст себя. Самому Феликсу мы вредить не будем, он даже не поймет, что происходит, поэтому не нужно считать американские спецслужбы зверями. Мы боремся ради будущего наших стран, которое прямо сейчас травят порошком.

— Как будем действовать? — смирившись, спрашивает Герреро.

— Официально — Феликс будет похищен, неофициально — он под нашей защитой. Мы не будем требовать выкупа и не оставим следов. Он просто пропадет, а мы будем наблюдать за королем. Если Доминион хоть каким-то образом вмешается, то Наварро будет наш.

— Как скоро Наварро начнет паниковать? — смотрит на босса Линда. — Есть вероятность того, что он вообще не среагирует, учитывая его богатую историю с фаворитами и то, насколько он хладнокровен.

— Тут есть различие — Наварро держит Феликса ближе, чем кого-либо до, а значит, он начнет действовать сразу же, — уверенно говорит Слоан. — Если наши аналитики правы, то он не сможет думать и совершит ошибку, которую мы зафиксируем. И тогда, господа, у нас будет доказательство связи между картелем и человеком, который выступает в Сенате за «мир без кокаина».

— Вы, американцы, можете знать законы, изучать тактику, но вы не знаете душу страны и ее людей, — усмехается Герреро. — Наварро определенно не глуп, чтобы действовать на эмоциях. Если он до сих пор ничем себя не выдал, сомневаюсь, что сделает это из-за какого-то увлечения.

— Все самые непредсказуемые ходы делаются либо из страха, либо из любви, — кривит рот Слоан. — Именно слабость Пабло Эскобара к семье сыграла одну из ключевых ролей в его поимке и гибели. Его вечные попытки связаться с ними, поддерживать их, плюс нежелание сбегать и переговоры с властями, чтобы защитить их — стали фатальными для него. Наварро боится только одного — потерять Феликса Лима. И мы сыграем на этом. Он не просто наркобарон, он — человек, а значит, уязвим.

— С местной полицией работать будем? — спрашивает Харпер.

— Только с нашими, — жестко отрезает Слоан. — Ни одной утечки или свидетеля. Колумбийцы за пачку долларов сдадут не только нас, но и себя продадут. Здесь у каждого есть родственник в картеле.

***

Мягкий свет приборной панели автомобиля едва касается лица Наварро, все остальное поглощает тьма, такая же густая, как и та, что пробуждается в нем. Наварро сидит один на заднем сиденье с телефоном в руке. Глаза устремлены на пейзаж за окном, но он не видит ни улиц, ни фонарей, ни редких силуэтов прохожих. Все мысли Наварро рядом с парнем, до которого он так и не смог дозвониться. А теперь уже звонить и снова слушать «Абонент временно недоступен...» смысла нет — Крис сказал, что телефон Феликса обнаружен на улице. До этого Гильермо допускал мысль, что Феликс ушел в загул, чтобы насолить ему, но сейчас он все больше поддается страху, грозящему взять под контроль остатки его разума. Кристофер уже проверил, Феликса точно нет у Яна и во всех местах, куда парень любил наведываться. Наварро даже заставил открыть среди ночи библиотеку, провести поиски и там. Наварро кладет телефон на сиденье и сразу же поднимает обратно. Ладонь у него влажная, и это пока не паника, а тревога, оккупировавшая сознание того, кто привык все контролировать и знать наперед. Но не в этот раз. Сейчас Наварро столкнулся с самым страшным, что когда-либо могло произойти с ним — с неизвестностью.

Он откидывается назад, закрывает глаза и думает о том, как совсем недавно Феликс провожал его на работу из ранчо. Он думает о проклятых веснушках, разбросанных по лицу Феликса, как следы поцелуев солнца. Странно, он не ожидал от себя, что может скучать по веснушкам, а теперь ловит себя на том, что прокручивает в голове каждую: на спинке носа, у виска, возле губ, где особенно яркая, будто специально, чтобы он знал, куда целовать. Он думает о его улыбке, которая слишком светлая и настоящая для их мира. Вспоминает, как Феликс закидывал голову назад, собирая в пучок свои волосы, как щурился на солнце, и лицо его выглядело словно живое полотно. Как в его глазах цвета янтаря отражалась вся эта невыносимая жара Картахены.

«Ты никогда не теряешь контроль», — сказал как-то Феликс, а Наварро в ответ только усмехнулся. Никогда. Но сейчас он его теряет.

— Быстрее, — нервно кидает он Кристоферу и снова смотрит в окно.

Небо затянуто тяжелыми тучами, собирающимися порадовать сухую землю дождем, а грудь Наварро все еще стиснута страхом, в котором он и себе не признается. Двигатель глохнет на пороге дома семьи Лим, и Наварро, выйдя из машины, идет ко входу. Кристофер тем временем перепроверяет улицу, которую должны были подготовить к визиту сенатора.

Дверь открывает Джорджиа, Наварро с ней даже не здоровается и сразу проходит внутрь. Пабло, который не садился за последние часы и выглядит изрядно потрепанно, сразу подходит к мужчине и протягивает ему руку.

— Сенатор...

— Есть новости? — перебивает его Наварро.

— Нет, пока ничего, и я не знаю, как мне быть, — трет лицо Пабло. — По правилам, надо подождать еще сутки, прежде чем подать...

— У тебя была одна работа, — напирает на него Наварро. — Ты его отец, и ты должен был его защищать!

— Мы сперва думали, он у вас, — виновато говорит Пабло.

— Дайте мне имена всех его дружков, о которых я не знаю.

— Но таких нет, — удивленно смотрит на него мужчина.

— Полиция не будет искать его, если это операция со стороны органов, поэтому пока не обращайся туда, — раздраженно бросает Наварро и отходит в сторону. Его взгляд расфокусирован, а пальцы дрожат. Он усиленно старается не выдавать свое состояние, но не может, сжимает кулак так сильно, что ногти врезаются в ладонь, и видит вошедшего внутрь Кристофера.

— Он никогда не пропадал, он всегда писал, звонил, — плачет в углу Джорджиа. — Вдруг мой мальчик в беде, вдруг его вообще нет в живых...

— Не смей даже думать о таком, — зло смотрит на нее Наварро. — Если вам кто-нибудь позвонит, выйдет на связь, сразу доложите мне. Ничего не предпринимайте. Вы скажете все, что я прикажу. Понятно?

Пабло кивает.

— А пока сидите тихо, я свяжусь с вами, чтобы дать указания, — идет к двери Наварро, Кристофер еле поспевает за ним.

— Наши из спецслужб доложили, что американцы в гостях, — у машины говорит ему Кристофер. — Более того, имя Феликса проходило в файле Гутьеррес, который она и слила им.

— Дрянь, — цедит сквозь зубы Наварро. — Она дорого заплатит за то, что поставила его под риск, — достает телефон мужчина и прикладывает к уху. — Я еду на ранчо, выдвигайся туда, и живо.

***

Ветер с залива колышет плотные шторы в кабинете Наварро, а сам мужчина сидит за столом, на котором телефон, папка с досье Феликса и стакан с нетронутым виски. Венсан разглядывает шкаф с книгами у стены и напевает свою любимую считалку про Мэри. Он умолкает, получив сообщение на телефон, и, пробежав по нему взглядом, снова убирает его в карман.

— Мы все подтвердили, это не конкуренты, это DEA, — идет к столу Венсан.

— Только не это, — трет переносицу Наварро. — Эти звери на все готовы ради цели, они сломают его, — сжимает чуть ли не до треска стекла стакан в руке Наварро.

— Это охота не на него, а на тебя, поэтому вряд ли они навредят Феликсу...

— «Вряд ли» мне не подходит! — перебивает его Гильермо. — Верни его. Уничтожь всех, кто стоит между мной и им. Всех. Агентов. Информаторов. Штаб. Хоть всю Картахену сожги, но верни мне Феликса, Венсан.

— Гильермо, прошу, успокойся, — настороженно смотрит на него Венсан, а Наварро резко поднимается на ноги и идет к окну. Прямо сейчас он напоминает Венсану зверя, попавшего в капкан, и тот думает, что никогда его таким не видел. Наварро расслабляет ворот рубашки, словно она мешает ему дышать, сжимает кулак до побелевших костяшек, а потом прислоняется спиной к стеклу.

— Ты можешь контроль потерять, ты уже его теряешь, — осторожно говорит Венсан, идя к нему. — Они этого и ждут, поймают тебя с поличным.

— Плевать, — ерошит волосы Наварро, прожигая его разъяренным взглядом. — Феликс черт знает где, и я не знаю, что они с ним делают! Его здоровье и психика не должны подвергаться такому насилию, мне нужно его вытащить!

— Ты вытащишь, но сперва надо успокоиться...

Наварро не дает ему договорить, хватает его за воротник рубашки и, развернувшись, теперь вжимает в стекло его.

— Я ничего не делаю! — рычит ему в лицо Наварро. — Я торчу тут, обладая армией целого государства, и ты говоришь мне успокоиться?

— Гильермо, руки убери, — спокойно говорит расслабленный в его руках Венсан.

— Мне надо подумать, — отпустив его, снова идет к креслу Наварро.

— С возвращением, — усмехается Венсан.

— Столько времени, Венсан, я оберегал его от зла, запрещал даже самолетам пролетать ночью над его домом, чтобы не нарушать его сон. Я не могу его потерять из-за гребаных американцев, — пристально смотрит на друга мужчина. — Хотя это было ожидаемо, и я готовился к такому раскладу. У меня есть вбросы по Феликсу в случае угроз ему со стороны других картелей и угрозы со стороны органов, я могу поднять эти материалы. Есть утечки информации, что Феликс якобы контактировал с нашими конкурентами, я собирался ими воспользоваться в нужный момент, и Доминион тут имеет право вмешаться с целью или уничтожить предателя, или вытащить своего человека в другом картеле.

— Это логично и может сработать, — садится в кресло напротив Венсан.

— Но нет, не пойдет, — отметает свою же идею Наварро, чьи глаза рассеянно бегают по столу. — Тогда органы начнут больше давить на Феликса, я хочу, чтобы они от него отстали. Другой вариант, я думаю, заставить американцев самим отойти, так они не будут рассматривать Феликса как ключевого свидетеля, связанного со мной или картелем. Можно вкинуть вброс, что Феликса незаконно похитили как иностранного гражданина американские спецслужбы, и если они продолжат с ним работать, то это будет политический скандал, вмешаются Госдеп, медиа, ЦРУ. Они конкурируют, и многие знают, что сотрудники DEA сами наживаются на наркотиках. Но это долго, нельзя терять и минуты, — снова передумывает Наварро, Венсан терпеливо ждет его следующий ход. Он лучше всех знает, как думает Наварро и как именно до сих пор ему удавалось проворачивать сделки стоимостью в миллионы и оставаться в тени. Один за другим он будет проходиться по десятку вариантов, пока не найдет нужный. А самое главное, Наварро, в отличие от большинства людей, которые планируют только следующий шаг, рассчитывает свои действия на десять шагов вперед.

— Есть вариант, что я обращусь к своему старому другу в США, Рикардо Соресу, которого я когда-то спас от политической гибели, — говорит Наварро. — Он стал сенатором, а потом уже замминистра обороны. У меня есть вся грязь, что я сделал для него, но это похоронит и меня за участие в коррупционной схеме и повысит риск охоты на Феликса уже со стороны американских политиков. Черт, — трет лоб мужчина. — Это слишком рискованно.

Наварро умолкает, долго смотрит на телефон на столе, а Венсан, будучи уверенным, что это еще не конец, терпеливо ждет. Конец с Наварро — это когда он дойдет до подходящего для него варианта, и, кажется, он уже на подходе. Наварро поднимает взгляд, выглядит абсолютно невозмутимо, словно не он пару минут назад планировал утопить Картахену в терроре.

— Пусть Пабло купит свободу сына, — холодно приказывает Наварро.

— Отец?

— Да, — кивает Наварро, мысленно завершая детали только что придуманной операции. — У него есть деньги, пусть распространится информация, что он обратился к людям Доминион — не ко мне, не к полиции, а к твоим бойцам. Это частая практика в Колумбии, когда люди нанимают ваших, платят и получают желаемое.

— И все подумают, что это личная сделка, — усмехается Венсан.

— Совершенно верно, — кивает Наварро. — Он — убитый горем отец. У него есть деньги, и он готов на все, даже обратиться к картелю, чтобы найти своего ребенка. Я не при чем.

— Так мне действовать?

— Начинай, а легенду для Пабло организует Кристофер, — говорит Наварро. — DEA начнут копать, и все, что они найдут, это платежи через частное лицо и анонимного посредника. Они будут пасти Пабло, но не страшно, я вытащу и его позже. А потом я отправлю послание городу, который настолько осмелел, точнее, его СМИ. Никто больше не подойдет к Феликсу.

— Будет сделано, — поднимается на ноги довольный его планом Венсан.

***

Феликс не сразу понимает, что проснулся. Сознание возвращается к нему медленно, мутно и болезненно. Он помнит, что протянул купюру торговцу кофе на углу, который все же согласился продать ему косяк, а дальше снова тьма. Голова гудит так, будто в нее вбили гвозди и каждое моргание грозит тем, что мозги вытекут из глаз. Феликс пытается пошевелиться и тут же стонет, поняв, что руки скованы. Он сидит на полу, прямо на холодном бетоне, прижатый спиной к сырой стене, а где-то рядом слышно, как капает вода. Пальцы едва слушаются, кожа на ладонях влажная и липкая. Вокруг пахнет плесенью, и, судя по окнам, за которыми видна трава, он где-то в подвале. Из-под приоткрытой двери над узкой бетонной лестницей виднеется полоска света. Старое подвальное помещение с облупленными стенами и ржавыми крюками напоминает Феликсу американские фильмы, где потерявшихся подростков разделывали именно в таких декорациях. Не успевает он в полной мере прочувствовать сковывающий его ужас, как слышит открывшуюся дверь, и по лестнице кто-то начинает спускаться. Феликс, который не знает, чего ожидать от гостя, начинает истошно кричать и получает в ответ холодное:

— Тебе никто не поможет.

К горлу парня подступает тошнота, он все жмется к стене, как будто сможет пробить ее и оказаться на той стороне, и со страхом смотрит на приближающуюся к нему тень. Остановившийся перед ним мужчина в черном спортивном костюме и перчатках, а его лицо скрывает маска.

— Пожалуйста, — инстинктивно пытается встать парень, но цепи на запястьях не дают и шанса. — Что происходит? Где я?

Мужчина на него не реагирует, что-то достает из кармана.

— Ответь! — уже кричит Феликс, которого трясет так, что подвал перед ним начинает смазываться. — Скажи что-нибудь!

Мужчина только выругивается и опускается на корточки рядом. Феликс не успевает дернуться, как он фиксирует его подбородок, и парень чувствует укол в шею.

— Нет... подожди...

Тепло разливается по венам Феликса, затопляя внутренности, и все вокруг начинает уплывать. Тело парня тяжелеет, но прежде чем мир вокруг него стирается — приходит он.

Гильермо Наварро.

Феликс не зовет его, только продолжает держать его образ перед глазами как последнюю ниточку к реальности. Он помнит вкус кофе и коньяка на его губах, сильные руки, которые умели быть и нежными, пронзительный взгляд карих глаз, поднимающих в душе или лютую стужу, или адский огонь. Третьего с Наварро не дано.

А теперь Феликс один, гаснет в темноте, которую не рассеет тот, от кого он сам же ушел. Возможно, Наварро его и не ищет, ведь он определенно не тот, кто будет бегать за ним. И все же Наварро единственный человек в тонущей в крови и деньгах Картахене, кому по плечам все. Глава города теней. Бог и Дьявол. Его боятся больше, чем полицию или картель, даже больше, чем смерть, и если бы он только захотел, то обидчики Феликса бы исчезли. Иронично, что Феликс не боялся того, кого боятся все, но потерять его всегда было его страхом. Он и потерял. Сейчас ему причины не важны, и виновных он не ищет, он просто хочет, чтобы руки, которые ласкали его горячими ночами, забрали его отсюда.

С Наварро не было страшно, и оказалось, что Феликс потерял роскошь, доступную только избранным. Он потерял того, кто вселял в него ощущение полной безопасности и дозировал боль лично. Так лучше она, чем страх перед неизвестностью и абсолютная убежденность в том, что теперь его никто не спасет. С Наварро Феликс был неприкасаемым, чуть ли не бессмертным. Они расстались всего как пару суток назад, а он уже расходится по швам, ведь Наварро был не просто любовником — он был его броней, уверенностью, что в этом безжалостном городе есть тот, кто, если Феликс попросит, погасит солнце, уничтожит каждого, кто осмелится прикоснуться к нему. Но сейчас Наварро его не ищет. И не будет искать. Потому что Феликс сам сделал выбор. Он сжимает кулаки, но пальцы не слушаются. Перед глазами плывет потолок, Феликс слышит собственное дыхание, а потом остается только тишина.

***

Второй раз Феликс приходит в себя из-за монотонного писка прямо рядом с ухом. Он открывает глаза и сразу же жмурится из-за яркого света. Голова снова болит, но воздух вокруг теперь другой, пахнет хлоркой и лекарствами. Когда глаза привыкают к свету, Феликс с облегчением понимает, что он в больнице. Он двигает рукой, болезненно стонет и только потом замечает метнувшихся к койке мать и отца.

— Сынок, ты очнулся! — выпаливает Пабло, чье измученное и постаревшее лицо выдает переживания.

— Феликс, ты в больнице, не волнуйся, все хорошо, — целует его в лоб Джорджиа, а парень, который счастлив видеть семью, чувствует, как слезы мочат его лицо.

— Мама, — еле шевелит губами Феликс, пока женщина продолжает покрывать поцелуями его лоб. Феликсу все еще страшно, он не может поверить, что уже в безопасности, не отпускает руку матери и настороженно оглядывается.

— Я молилась, я все это время не вставала с колен, — плачет Джорджиа. — Мой сынок, мое сокровище.

Феликс замечает вошедшую в палату Алисию и, несмотря на, как и всегда, яркий макияж девушки, видит следы слез на ее щеках.

— Ты же не думал, что так быстро избавишься от меня, — усмехается девушка, подойдя к кровати, и, нагнувшись, целует его в щеку.

— Дура, — шепчет Феликс, а Алисия отворачивается, чтобы не показывать ему снова наполняющие глаза слезы.

— Кто это был? Что вообще произошло? — смотрит на отца парень, надеясь получить хоть какие-то ответы. Вдруг они снова придут за ним? Вдруг это еще не конец? Его родные рядом, мама держит за руку, отец стоит у окна, из коридора доносятся голоса медсестер и других пациентов, и он должен чувствовать себя в безопасности, но не чувствует. Он смотрит на капельницу, и каждая капля раствора, ползущая вниз, напоминает ему, как капала с потолка вода в том злополучном подвале. Феликс вздрагивает из-за каждого скрипа в коридоре, а глаза постоянно смотрят на дверь, будто бы она сейчас распахнется, и в нее войдет тот мужчина в маске. Родители замечают его состояние, пытаются успокоить словами и прикосновениями, но Феликс не может расслабиться. Он боится закрывать глаза, боится даже моргать, ведь, стоит ему оказаться в темноте, он чувствует запах сырости и видит тот подвал.

— Тебя накачали, но врачи сказали, что все хорошо, и ты сможешь утром пойти домой, — заверяет тем временем его Пабло, и Феликс выползает из пучины памяти.

— Кто это сделал? Как меня освободили? — неизвестность мучает больше иглы, торчащей из руки, и хочется знать, кто и за что так поступил с ним.

— Потом все тебе расскажем, — поправляет его подушку Джорджиа. — Пока отдыхай, ты такое пережил.

— А Гильермо, — Феликс уже понял, что его нет, и не может заставить себя не спросить. — Он не приходил? — с надеждой смотрит на семью, но те словно его не слышат.

— Утром мы поедем домой, я приготовлю все твои любимые блюда, а пока нам надо поговорить с врачом, — схватив под локоть Пабло, ведет его на выход женщина. Феликс хочет, чтобы и Алисия ушла, не видела его таким разбитым, но в то же время чувствует подкатывающую к горлу панику при мысли, что останется один.

— Алисия, мой телефон выбросили, я даже не знаю, звонил ли он мне, — обращается к сестре Феликс. — Ты можешь дать мне до завтра свой, а то я тут с ума сойду до утра?

— Могу, — протягивает ему телефон сестра. — И, отвечая на твой вопрос, Наварро приходил.

— Куда? К нам домой?

Алисия кивает, и Феликс чувствует, как моментально отступает его боль. Знание о том, что ему все-таки не все равно, действует лучше любых обезболивающих.

— Кто меня похитил и зачем? Ты что-то знаешь? — не отпускает ее парень.

— Это были враги отца, и он заплатил, — коротко отвечает девушка.

— Вот твари, меня никто так долго не трогал, опять отец из-за меня на деньги попался, — грустнеет Феликс.

— Ты из-за него чуть не умер! — внезапно взрывается Алисия. — Хотя бы когда это реально надо, умей злиться на них! И вообще, платил не отец, а сам знаешь кто, но мне нельзя тебе об этом говорить.

— Почему ты так возмущаешься? — не понимает Феликс, которого одновременно переполняет радость из-за участия в его спасении Наварро и удивление на реакцию сестры.

— Просто меня злит, что ты вечно считаешь виноватым себя и делаешь нас святыми, — сбавляет пыл девушка. — Ты пострадавший, и ты ни в чем не виноват, Ликси. Не ты же породил злых людей, которые ради своей выгоды готовы на все и даже похищение. А теперь спи, врач сказал, тебя нельзя долго беспокоить, — еще раз поцеловав его, покидает палату Алисия.

***

Воздух вокруг пахнет цветами и сырой землей, где-то издали доносится шум магистрали, но здесь, среди мраморных плит и деревянных крестов, мир словно замер. Джи стоит неподвижно перед свежей могилой, смотрит на флаг и венки, накрывшие ее, и думает о своем. Руи топчется рядом, скуривает уже вторую сигарету, не нарушает тишину. Они молча проводят уже ставший привычным ритуал прощания со сослуживцем, ведь чем чаще они приходят на это кладбище, тем меньше у них остается слов даже на успокоение друг друга. Руи отвлекается на шум и, повернувшись, видит идущего к ним информатора друга. Рауль подходит к могиле, протягивает руку Руи, а тот, нехотя пожав ее, сразу объявляет, что едет в участок и покидает кладбище.

— Я удивился, когда узнал, что ты на кладбище, — становится рядом с Джи Рауль. — Я думал, ты с утра был на похоронах с остальными.

— Не смог вырваться, — глухо отвечает Джи. — Было задание.

Он не смотрит на Рауля, только на могилу, и продолжает нервно мять свои пальцы.

— Мне очень жаль, — осторожно касается его руки Рауль, а потом переплетает их пальцы, чтобы парень перестал мучить свои.

— Не ты же его убил. Не я, — Джи теперь смотрит на ленточки на венке, с которыми играет ветер. — Однажды мы все здесь будем. Кто-то раньше, кто-то позже, но я, чувствую, буду раньше.

— Не думай о плохом, — мрачнеет Рауль.

— Почему нет? — Джи впервые смотрит на него, и взгляд у него пугающе пустой. — Ты сам всегда говорил, что мы, полицейские, — расходный материал. Так почему я должен думать, что буду исключением?

Рауль, в котором поднимается буря протеста, стискивает зубы, чтобы не обрушивать ее всю на парня, не показывать ему то, насколько ему дурно даже от одной мысли об этом.

— Я не страдаю из-за этого, — продолжает Джи. — Я не боюсь, что получу пулю в лоб. У него, — он кивком указывает на могилу, — осталось двое детей. А у меня почти никого. Только мать.

— У тебя есть я.

— Так, как нас оплакивают матери, не делает никто, — треснуто улыбается Джи. — Не думай, что я прям гружусь. Умереть сегодня — страшно, а когда-нибудь — нет. Я каждый день вижу, как уходит кто-то из нас. После нас остаются только гроб, флаг и цветы, поэтому я считаю, что смерть здесь не трагедия. Здесь она прям как система. Ты не боишься умереть? Ты вообще чего-нибудь боишься? — пристально смотрит на него.

— Я боюсь потерять свободу, — тихо говорит Венсан. — Для меня это страшнее смерти.

— Не думал, что есть что-то страшнее смерти, — хмурится Джи.

— Для меня есть, — поглаживает его пальцы Рауль. — Я лучше умру, чем лишусь возможности быть свободным, и это не высокопарные речи. Было время, когда у меня не было ничего, но свобода была, и именно она не дала мне загнуться еще в юности. Я не променяю ее ни на что, потому что без нее у меня не останется ничего. А ты перестань думать о смерти.

— Не могу, но не потому, что боюсь ее, а потому, что она ничего не меняет, — говорит Джи. — Нас кладут в такие могилы одного за другим, приводят новых курсантов, и все начинается заново. Картели процветают, полицейские умирают.

— Ты просто устал, но ты не сломлен, — легонько касается его плеча Рауль.

— Я не хочу, чтобы ты умер.

— Ты не можешь этого контролировать, мы оба это знаем, но ты еще один повод, чтобы я хотел жить, — спокойно говорит Джи, а Раулю не удается скрыть предательскую улыбку, озарившую его лицо.

— Тогда я стану препятствием для смерти, чтобы она не добралась до тебя, — не прекращает улыбаться Рауль, и оба парня реагируют на звуки сирены вдали. Где-то стреляют, и Картахена снова дышит своей войной.

— Пойдем, я отвезу тебя домой, — тянет к нему руку мужчина.

— Вообще-то я хочу покататься, но приехал с Руи, который уже свалил, — щурится Джи. — Дашь ключи?

— Веди меня, мой капитан, — усмехается Рауль и вместе с парнем идет к автомобилю, который не помешало бы помыть.

— Не очень я нравлюсь твоему другу, не то чтобы меня это беспокоило, но все же, — вспоминает о враждебном взгляде Руи Рауль. Он и сам не особо терпим к напарнику Джи, и если бы не последний, то давно бы свел счеты с любящим распускать руки офицером.

— Он не доверяет людям и пытается защитить меня ото всех, дело не в тебе, — успокаивает его Джи.

— Защищать тебя — это моя работа, — открывает для него дверцу водителя Рауль.

— Опять эти замашки альфа-самца, — закатив глаза, садится за руль парень и ждет, пока Рауль устроится рядом. — Бензин есть, это хорошо, все, чего я хочу — это тишина и ветер в волосах.

— Мне выйти? — смеется Рауль.

Машина лениво катится по улицам Картахены, Джи не включает музыку, не задает маршрута, просто водит, а Рауль сидит рядом. Он не мешает ему, уважает эту тишину, потому что знает, что у Джи сейчас внутри шторм, и любые слова могут иметь эффект спички в бензобаке. Окна спущены, ветер врывается в салон, развевает волосы, приносит с улицы смех, крики, лай собак. Сейчас для них нет ни войны с картелями, ни долга, из-за которого каждый должен бороться за свое. Есть только двое и ночь, прячущая в своих объятиях чужую запретную любовь. Наконец, когда движение начинает утомлять, Джи поворачивает к небольшой закусочной и подъезжает к окошку.

— Что хочешь? — спрашивает он Рауля, доставая телефон.

— Бургер с двойным сыром и колу, — даже не задумывается Рауль.

Джи и себе выбирает его заказ, а потом, забрав пакеты через окно, выезжает на пустую парковку у магазина и останавливается под тусклой лампой.

— Съезжу к его семье на днях. Когда отец умер, его коллеги нас навещали, — отпивает колы Джи.

— Правильно, езжай, — кивает Рауль. — Кстати, а ты никогда не искал убийцу своего отца?

— Это был картель. Тот, кто отдал приказ, уже давно кормит червей, — разворачивает бумагу, в которую завернут бургер, Джи.

— А исполнитель? Не пытался найти его? — не отстает Рауль.

— А смысл? Это вернет моего отца? Сделает меня другим? — выгибает бровь парень. — Я выбрал свой путь — я борюсь не с одним человеком, а со всеми, кто в этом бизнесе. Так я могу принести пользу обществу.

— Интересно, я думал, месть — лучший двигатель прогресса, — хмыкает Рауль, приступая к позднему ужину.

— Месть — штука красивая только в кино, а в жизни все по-другому. Один выстрел порождает другой и вряд ли приносит удовлетворение. Мне кажется, пустоту от потери не заполнить, ведь убью я его киллера, но папы все так же не будет.

Это Рауль уже не комментирует. Они доедают ужин, бросают скомканные пакеты в урну возле парковки, и шины снова шуршат по асфальту.

Проехав еще несколько минут, Джи внезапно сворачивает в сторону и останавливается прямо на дороге, а Рауль, подняв глаза, бледнеет.

— Что мы делаем здесь? — хрипло из-за пересохшего горла спрашивает Рауль.

— Я часто сюда приезжаю, — кивает на низкое здание перед ними Джи. — Смотрю на эти стены, породившие зло, будто бы они когда-то со мной заговорят.

— Не понимаю, — все Рауль понимает и уж точно знает, почему Джи остановился именно здесь.

— Это приют, в котором вырос Венсан Лино, точнее, его перестроили после пожара, но это он. Из этого места вышел монстр, за которым я охочусь, — гипнотизирует взглядом здание Джи. — Обитель зла. Хотя мне интересно, почему Лино его спалил. С другой стороны, он же опасный для общества социопат, что удивительного, что чужие страдания доставляют таким, как он, удовольствие. Помнишь, ты рассказывал про то, что Лино ненавидит полицейских, и они его не защитили. Что еще на улицах рассказывают?

— Разное, — отмахивается Рауль, который отдал бы многое, чтобы не говорить об этом, а еще лучше вообще уехать из этого проклятого места.

— Мне правда интересно, и я знаю, что ты, будучи человеком не из системы, слышал сплетни, — настаивает Джи. — Сейчас меня не интересуют маршруты и сходки, я хочу послушать, что говорят люди, которые кормятся за его счет.

— Я не кормлюсь за его счет, — цедит сквозь зубы Рауль.

— Да брось, ты же не только налоги платишь, все это знают.

— Многое говорят, но в основном, что директор приюта и его помощники заставляли детей работать, заниматься проституцией, работать наркокурьерами и избивали за непослушание, — отворачивается к окну Рауль, не желая показывать парню, как на него влияет одно упоминание о прошлом. — Дети жаловались, обращались за помощью, но всем было плевать, вот Лино и взял правосудие в свои руки.

— Он прям Робин Гуд, — усмехается Джи.

— Ты вообще не видишь в нем человека? — все же поворачивается к нему Рауль.

— Я и не пытаюсь, он чудовище, и его нельзя оправдать. Многие из нас обижены жизнью, но во что превратится мир, если все мы захотим сжигать наших обидчиков? — не робеет Джи. — Правосудие должна вершить система.

— Которой было наплевать на сирот.

— Мне нравятся наши дебаты о Лино, но не нравится твоя отчаянная попытка оправдать его, — вздыхает Джи. — Он заживо сжег троих людей.

— Только виновных, — пристально смотрит ему в глаза Рауль, не моргает, и плевать, что своей позицией порождает еще больше вопросов. — Что сделал бы ты, если бы твоего брата заставили страдать так, как страдали дети этого приюта? Что сделал бы ты, если бы полиции и органам опеки было бы на это наплевать?

— Я бы добился правосудия, — голос Джи ломается.

— Ты бы подлил бензина, — скалится Рауль. — Ладно, поехали отсюда. На сегодня негатива достаточно, лучше давай поедем к тебе, где ты будешь думать о своей мечте и о том, как ты пьешь кокосы на берегу, а я буду покрывать тебя поцелуями с ног до макушки.

— Хорошо, — рассеянно кивает Джи и заводит автомобиль.

***

Феликс, несмотря на лекарства, которыми его пичкают, долго не может уснуть, листает ТикТок, а потом решает проверить свой инстаграм. Он открывает приложение, вводит свои данные, но его несколько раз подряд выкидывает со страницы. Парень, не понимая, что происходит, возвращается на страницу сестры, ищет свой аккаунт через ее подписки и не может его найти. Аккаунт не мог просто взять и испариться, а Феликс свою страницу точно не сносил. Он продолжает вводить свои данные, но на странице упрямо высвечивается «аккаунт не существует». Из-за слабости организма и ноющей головы парень решает, что напишет в поддержку завтра и обязательно со всем разберется, а пока он, положив телефон рядом, проваливается в беспокойный сон. Феликсу снова снится проклятый подвал и мужчина в маске. Он ворочается на койке, чуть не срывает с руки капельницу и, резко открыв глаза, смотрит в потолок. Феликс понимает, что только пережил такое чудовищное событие, и ожидаемо, что он не может так быстро избавиться от страха, но в то же время он боится, что так будет всегда. Он уже собирается вновь закрыть глаза, попробовать уснуть, как замечает большой букет пионов в вазе на тумбе слева и сразу же следом видит стоящего у противоположной стены Наварро.

— Сколько ты здесь стоишь? — ошарашенно спрашивает парень и чувствует, как натянутое до предела нутро расслабляется. Будто Наварро одним своим появлением нажал на кнопку, выключающую в нем всю тревогу. Наварро не бросается к нему, не выказывает жалость, не говорит слов поддержки. Он просто стоит у стены, и Феликсу этого достаточно. Сковавший его страх медленно сползает с кожи, легкие раскрываются, и Феликс делает глубокий вдох. Он больше не смотрит на дверь, не реагирует на звуки, потому что знает, что, пока Наварро здесь — ему ничего не грозит. Феликс удивляется собственной реакции, ведь он же злился на него, не хотел его видеть и думал, что никогда не сможет ему доверять. А теперь осознает, что впервые с момента пробуждения в больнице он не чувствует себя жертвой.

Наварро в черной рубашке, ворот открыт, а обычно тщательно уложенные волосы ниспадают на лоб. Он выглядит устало, но все так же красив и безумно желанен. Последнее, видимо, будет вечно бурлить в Феликсе вне зависимости от того, в ссоре они или нет.

— Минут сорок, и прошу прощения, что не мог приехать раньше, — говорит мужчина и прислоняется к стене. Он лжет, он стоит здесь больше часа, но не заметил, как пролетело время, потому что любовался тем, как Феликс спит. Наварро хорошо помнит их первую встречу, в ходе которой мысленно окрестил его ангелом, и понимает, что не ошибся. Феликс и правда похож на ангела, а те, кто пытался сломать его крылья, уже дорого за это заплатили.

— Ждал, когда свидетелей будет поменьше, — усмехается Феликс, проверяя время на телефоне. — Разве посетителей пускают в четыре утра?

— Кто меня остановит от желания увидеть тебя? — легкая улыбка трогает губы мужчины.

— Подойди, — просит Феликс, стараясь не думать об их расставании. Он тянется к нему, потому что знает, что если дотронется до Наварро, то окончательно перестанет бояться. Сейчас его обида не важна, ведь Феликс не просто ждал его здесь каждую минуту. Он, будучи в плену и не зная, выживет или нет, только и делал, что думал о Наварро. Именно цепляясь за его образ, он пытался перебороть страх и не переставал верить в спасение. Наварро его надежды оправдал. Мужчина сразу же идет к койке и, взяв его руку, подносит ее к губам.

— Мой мальчик, ты очень сильно меня напугал, — переплетает их пальцы Наварро. По его внешнему виду не сказать, что он переживал ночи страха, как его родители, но Феликс уже долго с ним, чтобы увидеть это в уставших глазах.

— Будучи там, я думал только о тебе, — тихо говорит Феликс, признает, что все еще слаб перед ним, ведь нет смысла скрывать то, что и так написано в его взгляде. — И я знаю, что, несмотря на то, что говорят родители, меня вытащил именно ты.

— Это не важно, — мягко говорит Наварро. — Важно только то, что ты жив и здоров.

— Это важно, Гильермо, ведь, если бы я вправду был для тебя тем, кем я себя считал, ты бы даже пальцем не пошевелил, — понуро говорит парень.

— Все равно я виноват, я не должен был слушать тебя, а должен был усилить твою охрану, — Наварро на самом деле корит себя за это. Он не смог уберечь Феликса, позволил врагам выйти на него.

— Я и сам виноват, ведь забрел туда, куда не стоило, — кривит губы парень. — Знаешь, где я был? Я вышел купить травы.

Феликс говорит это нарочно, давит на больное место, но последствий не боится. То, что произошло тогда в особняке, не повлияло на их больную одержимость друг другом, но сменило цвет их отношений. Феликс больше не будет себя ограничивать. Отныне только правда, даже если Гильермо Наварро она будет доводить до белого каления. Он замечает, как меняется взгляд мужчины, а потом с удовлетворением отмечает, как он сам же гасит вспыхнувшую в нем злобу. Один — ноль в пользу Феликса.

— И ты скажи мне правду, — продолжает Феликс. — Я знаю, что отец бы не потянул это все в одиночестве. Как ты ему помог?

— Не ему, — разминает шею Наварро. — Я помог себе, потому что я не могу без тебя. Именно поэтому завтра утром ты поедешь ко мне. Будешь жить со мной, и никто никогда тебе больше не навредит.

— Снова твои распоряжения без учета моего мнения, — вздыхает Феликс. — Я не сказал, что простил тебя, пусть прямо сейчас ты и являешься моим рыцарем.

— Не упирайся, Белла, — нагнувшись, нежно убирает пряди с его лба Наварро. — Я прошу прощения за то, как сильно обидел тебя. Также я обещаю, что это не повторится, ничто больше не встанет между нами.

— Мое похищение довело тебя до того, что ты впервые искренне просишь прощения, а не утверждаешь, что я истеричка? — хмурится Феликс. — Или это чувство вины?

— Я не знаю, что такое чувство вины, — невозмутимо отвечает Наварро. — Но, проведя почти сутки в неведении о твоем состоянии, я понял, что, если я потеряю тебя, я не справлюсь с этим. Именно поэтому ты будешь жить у меня.

— Нет, не буду, — качает головой Феликс. — Напрасно ты думаешь, что я так быстро обо всем забуду.

— Не забывай, — усмехается Наварро. — Но подумай, стоит ли твоя обида того, чтобы ты не просто лишил нас общества друг друга, но и подвергал себя риску.

— Не понял, — хмурится Феликс.

— Ты же сказал, что знаешь, кто вытащил тебя оттуда, как и знаешь, что, если ты будешь со мной, никто больше не посмеет тебе навредить. Весь этот город жаждет частички тебя, все тянут к тебе свои грязные руки, и не подумай, что я не в курсе того, с чем именно ты сталкивался эти годы. Больше такого не будет, Феликс, ведь ты мое сокровище, и я буду тебя оберегать, — размеренно говорит мужчина.

— Кто будет оберегать меня от тебя? — выгибает бровь Феликс. — Ты сделал мне больнее всех. Я благодарен, что ты помог отцу, хотя и не должен был, но я к тебе не вернусь.

Сказать легче, чем сделать, потому что выдержка Феликса трещит по швам, и ему приходится кусать внутреннюю сторону щеки, чтобы не потянуться к мужчине, не прижаться к его груди и не отдаться объятиям, по которым он так сильно скучает. Наварро — его черный рыцарь, который сперва сам сбросил его с коня, а потом положил армию, чтобы добраться до него и вырвать его из рук смерти. Прямо сейчас, с ним, здесь Феликс не чувствует страха, но знает, что стоит мужчине уйти, как мысли о похитителе снова будут пытать его.

— Ты же понимаешь, что я не отступлю, — пристально смотрит на него Наварро. — Я буду приходить снова и снова. Ты все равно мой, Белла, и не имеет значения, подпускаешь ты меня к себе или нет.

— Звучит как угроза, — вертит меж пальцев телефон парень, отказывается снова смотреть на него и попадать под магию темных глаз. Пусть сердце и вопит о том, что нужно вернуться к нему, что нельзя расставаться после первой же ссоры, а уж тем более отталкивать того, с кем он забывает о страхе, разум пока все еще напоминает об измене и пощечине, след которой до сих пор горит на щеке.

— Я попросил прощения, пообещал, что такого больше не повторится, вытащил тебя оттуда, откуда бы не вытащил никто, и я все равно несу тебе угрозу? — мрачнеет Наварро. — Почему ты так несправедлив ко мне, мой мальчик?

В глаза Феликс все еще не смотрит, но бороться с чарами его голоса не менее сложно. Он не отвечает, снова открывает инстаграм, машинально вводит данные и, тяжело вздохнув, блокирует телефон.

— В чем дело? — спрашивает наблюдающий за его действиями Наварро.

— Не могу зайти в инстаграм, у меня полмиллиона подписчиков, и, кажется, я потерял свою страницу, — раздраженно трет свое лицо парень.

— Ты ее не терял, — спокойно говорит Наварро. — Я приказал ее снести.

Феликс замирает на мгновенье, не веря, смотрит в его глаза, и, кажется, не может подобрать слов.

— Что ты сделал? — наконец-то выпаливает парень, в котором поднимается буря негодования. — Как ты посмел? С чего ты взял, что можешь распоряжаться моей жизнью?!

Лицо Феликса полыхает, он не знает, чего хочет больше — разреветься от обиды или наброситься на этого абсолютно невозмутимого мужчину, для которого не существует никаких границ. Наварро молча за ним наблюдает, а парню кажется, что он получает удовольствие от его негодования, и это выводит его ярость на новый уровень.

— Только я думаю, что у нас еще есть шанс, как ты все портишь! — восклицает Феликс, размахивая рукой, а Наварро ловит его за запястье и, несильно сжав, опускается на койку рядом.

— Я понимаю, ты расстроен, и это нормально, но сейчас ты меня выслушаешь, а потом, возможно, даже извинишься за свое поведение, — не отпускает его руку мужчина, а Феликс, который чуть ли не задыхается от возмущения, с ненавистью смотрит на него. — Эти страницы в социальных сетях делали тебя уязвимым, — размеренно объясняет Наварро. — Каждая твоя фотография — цифровой след, а те, кто тебя похитил, воспользовались именно ими, ведь ты не особо соблюдаешь свою безопасность в интернете. Поэтому да, я все удалил и поступил правильно. Я не позволю миру снова иметь к тебе доступ. Ты не вещь, которую можно разглядывать на витрине, а моя ценность. Я сделал это не для того, чтобы тебя ограничить, а чтобы защитить. Только ради тебя, — мягко обхватывает ладонями его лицо мужчина и внимательно смотрит в глаза.

— Ты все равно не имел права! — в глазах Феликса застывают слезы бессилия. — Там были мои фотографии и моя жизнь!

— Думаешь, эта страница стоила больше, чем твоя жизнь? — осуждающе смотрит на него Наварро, заставляет чувствовать себя нашкодившим ребенком. — Или что мне было приятно убирать следы, когда ты даже не понимаешь, насколько уязвим?

— Не перекручивай мои слова, — шепчет Феликс уже менее уверенно.

— Я сделал то, чего бы ты сам не сделал, потому что ты слишком добрый, доверчивый и открытый, — продолжает Наварро. — Я не такой. Я закрою за тобой двери, о которых ты даже не подозреваешь. Это и есть забота, Феликс, а она не всегда выглядит красиво.

Феликс хочет продолжать злиться, но эмоции путаются. На смену гневу в нем начинает подниматься вина, а вместе с ней страх и смутное ощущение того, что вдруг Наварро все же прав.

— Я понимаю, ты сейчас зол, но также я знаю, что, как бы ты ни храбрился — тебе страшно. Но больше не бойся, пока я рядом, ничто не будет тебе угрожать, — словно читает его мысли мужчина.

Феликс кусает губу и молчит. Он не готов пока простить его, но и спорить не может, ведь Феликс и правда любит делиться каждым своим шагом в сторис, и вполне вероятно, что так его и нашли. Какой же Феликс идиот, что сам об этом никогда не задумывался, выставлял свою жизнь напоказ, а Наварро хватило одного раза, чтобы исправить его ошибки. В то же время он хочет злиться. Он должен злиться. Наварро лишил его важной части жизни и даже не подумал спросить разрешения. Его слова о безопасности все равно не могут его оправдать, но в Феликсе прямо сейчас расползается чувство вины. Он сам был неосторожен. Он сам вел себя как ребенок и позволил себе быть уязвимым. Феликс отводит взгляд, поджимает губы и, так и не найдя, что сказать, теребит кончик одеяла.

— Я мог бы тебя спросить, — снова отвечает на его мысли Наварро, поражает тем, как хорошо он его читает. — Но ты бы не согласился. Ты сейчас только и делаешь, что злишься на меня, и я твою гордость понимаю. Но я не позволю ей однажды стоить мне тебя.

— Все твои действия берут начало из заботы, но она чрезмерная, — массирует виски Феликс. — Я сразу расценил это как вмешательство в личную жизнь и даже думал, что ты сделал это в попытке ограничить мою свободу из-за ревности, ведь я выставляю себя напоказ. Теперь я чувствую себя идиотом.

— Поэтому я и сказал, что твоя реакция нормальна, — улыбается Наварро. — Не только ты испугался, Феликс, но и я. Я никогда не буду готов тебя потерять, и если есть хоть малейший риск, то я его ликвидирую. Нравится тебе это или нет.

— Разве Гильермо Наварро чего-то боится? — не верит ему Феликс и не скрывает этого.

— Ты единственное, что делает меня уязвимым, все остальное я могу контролировать.

— Теперь звучит как признание, — шумно сглатывает парень, которому понравилось то, что он услышал.

— Это оно и есть.

Лицо Наварро, как и всегда, словно выточено из камня, он весь идеальное воплощение контроля, но Феликс этой картине не поддается. Он знает, что Наварро может лукавить, не договаривать, но в вопросе эмоций он никогда не солжет. Он знает, что Наварро лично когда-то сжег свои чувства ради выживания, власти, ради того, чтобы больше никогда не зависеть ни от кого, и сейчас впервые признал свою зависимость. В его голосе нет игры или привычного холода, только усталость и почти неуловимый для других, но осязаемый Феликсом страх. Феликс смотрит на него и видит, как рушится монолит, которому он поклонялся, которому он противился, которого втайне умолял быть мягче, и понимает, что по-настоящему их отношения начнутся только сегодня. Они ведь всегда требуют жертв, и не страшно, что Наварро ради них пожертвует своей целостностью. В конце концов, тут и Феликс пострадавший, ведь его измену он так легко не забудет.

— Я скажу все как есть, а ты решишь, что ты будешь делать утром, — продолжает Наварро. — В первую очередь, я признаю, что с момента, как ты появился в моей жизни, я перестал замечать других, а тот случай на ранчо был первым и последним.

— Ты словно разговариваешь с избирателями, я знаю, какие ты толкаешь речи перед камерами, — кривит рот Феликс.

— Я разговариваю с тобой, как со взрослым человеком, которого я уважаю, — не поддается на его колкость Наварро. — Я приеду завтра утром и заберу тебя в наш дом, и я уже объяснил, почему я на этом настаиваю. Мы могли бы съехаться и позже, я бы терпеливо ждал, когда ты сам примешь это решение, но обстоятельства изменились, и выпускать тебя из поля зрения стало опасно. Ты сейчас начнешь говорить про то, что ты мне безразличен, ведь я тебе, по твоим словам, изменил, что ты меня не удовлетворяешь и что между нами не отношения, а интрижка. Тогда подумай, зачем я так сильно стараюсь? Почему я на сутки забыл обо всем и даже не зашел к президенту, а вместо этого только и делал, что искал тебя? Если ты мне безразличен, почему я просто не могу отпустить тебя и встречаться с другими? Думаешь, я не найду партнеров? Не могу выбрать кого угодно в этом мире и посвятить ему всего себя и свои возможности? Поразмышляй об этом на досуге, Феликс, и, может, тогда мы прекратим тратить время на одни и те же разговоры. Сейчас я поеду на ранчо, подготовлю все для тебя, куплю тебе подарки, а утром приеду за твоим ответом, — он нагибается к нему, нежно касается пахнущих лекарствами губ, а потом покидает палату.

Феликс после его ухода не может уснуть, все обдумывает его слова, анализирует, пытается найти правильное решение, а находит только усилившуюся головную боль. Солнечные лучи уже пробиваются в окно, знаменуют начало нового дня, а Феликс так и лежит, уставившись в стену, и размышляет о следующих шагах.

— Кристофер, — парень теряется, увидев вошедшего внутрь мужчину, и, приподнявшись на локтях, удивленно смотрит на него.

Кристофер даже не здоровается, подходит к койке, и Феликс видит, что у него в руке одна белая роза, которую он словно сорвал прямо во дворе больницы. Мужчина ставит ее в вазу между пышными пионами, а Феликс как завороженный наблюдает за белым пятном в этом озере крови.

— Хотел убедиться, что ты в порядке, — наконец говорит Кристофер.

— Как видишь, не жалуюсь, — с улыбкой отвечает Феликс, которому приятно, что этот угрюмый и острый на язык мужчина навестил его. Значит, Феликсу не показалось, их связь крепче, чем просто отношения подчиненного и фаворита босса. Кристофер за него переживает.

— Рад это слышать, перепугал ты нас, — в голосе Кристофера проскальзывает искренняя забота.

— Спасибо за розу, — тихо говорит Феликс. — Она прям как ты — гордая и одинокая, только пистолета у нее нет, — кивает на его пояс.

— Пионы — не мой стиль, — подмигивает ему мужчина, а потом, аккуратно присев рядом, засматривается на его лицо.

— Знаешь, в школе я не любил розы, — улыбается Феликс. — А теперь я рад, что она здесь, — смотрит на вазу.

Кристофер не отвечает, продолжает наблюдать за ним. Его взгляд, как и обычно, тяжелый, но в то же время от Феликса не ускользает внутренняя борьба, которую ведет мужчина. Словно Кристофер хочет еще что-то сказать, а может, даже коснуться, ведь по поджатым губам заметно, что он себя сдерживает.

— Наварро был здесь пару часов назад, — не знает, как убрать эту неловкость между ними Феликс.

— Я знаю, я ждал снаружи.

— Он предложил мне переехать к нему.

— Я не твоя подружка, Феликс, — в голосе Кристофера звучит раздражение, и Феликса оно расстраивает. — Не нужно думать, что со мной можно только обсуждать моего босса или что у вас с ним происходит.

— Зачем тогда ты пришел? — хмурится Феликс. — О чем нам с тобой разговаривать?

— Я пришел, потому что не люблю, когда ломают того, кто... — он делает паузу, — важен моему боссу.

Феликс не дурак. Он слышал паузу перед последними словами и прочитал по ней все, что Кристофер хотел бы, но не может озвучить.

— Ты искал меня? — двигается ближе Феликс и пытливо смотрит на него.

— Тебя искала вся Картахена, — с горечью улыбается Кристофер, поднимает руку, проводит пальцами по его ладони, Феликс ее не отдергивает.

— Ты странный, Кристофер.

— Я просто делаю свою работу.

— Нет, — прикусывает губу Феликс. — Ты принес розу тому, кому не стоило бы.

Этой фразы достаточно, чтобы Кристофер понял, что под ней на самом деле скрывается. Между ними — пропасть, страх, верность тому, кто может легко уничтожить их обоих. Феликс это знает, но Кристофера не расстраивает то, как красиво он указал ему на место. Напротив, он чувствует душевный подъем, ведь Феликс тоже это видит. Он тоже чувствует эту запретную, но страшно притягательную связь.

Кристофер бы поделил свой интерес к Феликсу на несколько этапов, но именно на последнем — узнав о его похищении, он понял, что это не просто забота об инвестиции своего босса. Сперва Кристофер искренне не понимал Наварро, готового абсолютно на все ради этого блондина, называл его про себя смазливым пацаном, у которого молоко на губах не обсохло. Потом он испытывал жуткое желание жестко отстегать Феликса за его поведение и попытки нарваться на очередное наказание от своего любовника. Потом Феликс невыносимо раздражал его своей глупостью, ведь парень ведет себя так, словно он готов плавать с акулами, а сам, по сути, может и в луже утонуть. Все эти чувства к Феликсу разом заглохли в момент, когда Кристофер узнал, что парень пропал. Именно тогда он понял, что в этот раз он боится не того, что придется сообщать плохие новости Наварро, а того, что с Феликсом может случиться непоправимое.

Кристофер не привык давать определение своим чувствам, и случай с Феликсом не исключение. Мир для Кристофера делится на простое — опасность и безопасность, приказы и их выполнение, но с Феликсом для Кристофера нет никакой логики, более того, нет и того безумного желания, которое испепеляет его босса. Есть только восприятие, словно Феликс — это нечто из другого мира. Нечто чуждое, хрупкое и до невозможности притягательное, от чего Кристофер не может оторвать взгляда. Кристофер в последнее время часто ловит себя на мысли, что, возможно, это просто его красота, эстетика, к которой хочется тянуться. Но Феликс ведь — не та вульгарная красота, о которой говорят в соцсетях, демонстрируют на обложках журналов, выводят на подиум. «Он похож на ангела», — услышал как-то от Наварро Кристофер и в ту же секунду внутренне с этим не согласился. Ангелы не должны жить в мире, где такие, как он, вытирают кровь с рук. И только вчера, наблюдая за кровавой баней, которую устроил Венсан во имя любимого своего друга, Кристофер окончательно понял, что Феликс невыносим в своей красоте, потому что она незащищенная. И именно в этом кроется его проклятие, ведь он пробуждает в хищниках два желания — присвоить и защитить. Первого Кристоферу не видать, а со вторым он станет справляться чуть лучше, ведь Наварро прав — за Феликса убивать не страшно.

— Выздоравливай, — поднимается на ноги Кристофер и поправляет свой пиджак. — Еще увидимся.

Он уходит, а Феликс так и смотрит на белую розу среди алых пионов.

***

Ночь с Раулем была потрясающая, а его поцелуи залечили израненное очередной потерей сердце Джи. Только тот противный осадок, который появился в парне во время их диалога у приюта, никуда не делся. Джи весь рабочий день снова и снова возвращался в прошлый вечер, но вспоминал не слова Рауля, а его взгляд. Было в нем что-то, что смутило парня, но Джи не может сказать, что именно его так сильно зацепило. Ощущение, что все обвинения в адрес Лино Рауль воспринимает лично. Во всяком случае, именно так Джи расценивает его реакцию. Почему он всегда его защищает? Почему каждый раз, когда заходит разговор о Лино, Рауль становится другим? Джи не понимает, откуда в Рауле такое рвение ставить под сомнение каждое слово парня о Лино, что вообще связывает его любимого с этим чудовищем.

Скорее всего, страх. Лино держит Рауля за горло, как держит весь город. Или, может, это просто привычка, ведь население Картахены давно вызубрило, как им нужно реагировать на имя палача страны. А еще вполне возможно, что Рауль из-за того, что так долго жил в его владениях, общался с его людьми, начал верить, будто Лино — это меньшее из зол. Или же Рауль просто должен ему. Джи пока не знает что именно, но, возможно, вопрос не только в деньгах, а в защите. Тогда это не страх и не попытка выжить, это — обязательства, а долг, особенно если он перед чудовищем, хуже кандалов. Но есть еще один вариант, который Джи отгоняет от себя и отказывается принимать — может, Рауль его уважает. Может, его любимый видит в этом чудовище силу. И это пугает Джи больше всего, ведь что, если его любимый склоняет голову перед Лино.

— Где ты летаешь? — перебивает его мысли сидящий за рулем Руи и как назло сворачивает в знакомый Джи район.

— Притормози, — выпаливает Джи, а сам смотрит на стоящие перед магазином Электра два внедорожника. Отсутствие номеров не отменяет того, что Джи, как и Руи, одновременно думают о том, что видели эти же марки авто во время операции против картеля Эрманос.

— У твоего торгаша богатенькие клиенты, — подъехав к обочине, тянется за пистолетом Руи. — Мы можем ошибаться, но проверить стоит.

— Сдается мне, ты прав, — тянется к двери парень. — Зайдем с визитом.

Спустя минуту офицеры проходят внутрь, Джи видит за прилавком не Рауля, а какого-то пацана, а также разгуливающего по магазину Кастильо и еще двух недружелюбного вида мужчин.

— Офицеры, тоже технику обновляете? Зарплаты хватает? — потирая ладони, идет к ним явно довольный собой Кастильо.

— Не паясничай, — кривит рот Джи. — Твою камеру пока не сдали.

— Я законопослушный гражданин, который зашел в магазин отремонтировать телефон, а вы меня обижаете, — дует губы Кастильо.

— Где Рауль? — спрашивает Джи сидящего за прилавком парня, и тот говорит, что вышел.

— Почему ты тут? — снова обращается к Кастильо Джи.

— Я уже сказал, телефон не работает, — машет мобильником перед его глазами Кастильо.

— А мне кажется, он в полном порядке, — сверлит его недобрым взглядом Джи и вздрагивает, когда Кастильо швыряет мобильник о каменную плитку.

— Теперь не работает, — смеряет его презрительным взглядом Кастильо, а Руи тянет побледневшего Джи за собой к выходу. Джи двигается за ним на ватных ногах и никак не может сбросить чувство дежавю, ведь когда-то в участке Рауль так же разбил свои часы.

В любом случае, повода для ареста Кастильо нет, а торчать там, где один из главных игроков картеля, без подмоги слишком рискованно, поэтому офицеры уезжают в участок. Джи сидит за своим столом и, не отвлекаясь на без умолка звонящие телефоны, продолжает думать о Кастильо. Казалось бы, ничего странного в том, что он встретил его в магазине техники, нет, но тревога не отпускает. Кастильо — цепной пес, там, где он появляется, обязательно начинается заварушка, и торчал он в магазине явно не из-за телефона. Возможно, он тоже поджидал там Рауля. И тут Джи озаряет последним и самым пугающим открытием — что если Рауль замешан в делах картеля, а Доминион ему угрожают? Что если Лино выслал своего пса, чтобы наказать Рауля? Тогда Джи должен сделать все, чтобы защитить своего любимого.

***

— В городе новый шериф, и все на нервах, — схватив из вазы яблоко, идет к лежащему на массажном столе брату Кастильо. Венсан заслужил час ставшего роскошью в последние дни отдыха, ведь он лично руководил операцией по спасению Феликса и курировал его поиски и вызволение из плена. Поэтому сейчас он наслаждается тем, как искусные руки массажистки разминают его плечи, и даже постанывает от удовольствия.

— Америкосы снова суют свой нос туда, куда не надо, но не страшно. Нам не впервой, разберемся, — не поднимает голову Венсан и изучает педикюр массажистки.

— Они что-то мутят, источники докладывают подготовку к чему-то масштабному, но ничего добыть не могу. Может, тебе стоит уже потрясти своего хомякообразного? Он ведь с ними тусуется. Или ты его только в постели трясешь? — ехидно улыбается Кастильо.

— Выйди, — сразу же приказывает девушке Венсан и занимает сидячее положение на столе. — Опять сквернословишь, — смотрит на брата.

— Кстати, схуднул твой Хомячок, видимо, ты ему продохнуть не даешь, — не робеет Кастильо.

— Ты его видел? — напрягается Венсан.

— Я в магазин заходил, хотел посмотреть, что у тебя там, что ты оттуда не вылезаешь, и он нагрянул, — зевает Кастильо.

— Он приехал в Электру? — мрачнеет Венсан.

— С другим офицером.

— И что ты ему сказал? — спрыгивает на пол Венсан, которому все тяжелее удержать рвущиеся к брату руки, и обматывает полотенце вокруг бедер.

— Эй, остынь, я не идиот, сказал, что пришел починить телефон. Ты бы видел его лицо, — смеется Кастильо. — Хотя признаю, я понимаю, почему ты его трахаешь...

— Какого, блять, хуя ты сунулся туда? — подлетает к нему Венсан и, схватив за плечи, впечатывает в стену.

— Декорации испортил для твоего представления? — выгибает бровь Кастильо, ошарашенный реакцией брата. — Думаешь, я идиот и не знаю, что твой информатор не осведомлен о своей роли? Что информатором вообще являешься ты и делаешь это ради его задницы!

— Ты меня раздражаешь, — прожигает недобрым взглядом его довольное лицо Венсан, и Кастильо этот взгляд пугает настолько, что он моментально сдувается.

— Ты че, мне врежешь из-за уебка полицейского? — неуверенно спрашивает Кастильо.

— Держись от него подальше, — отпустив брата, возвращается к столу Венсан.

— А то что? — с обидой спрашивает младший.

— Не буди во мне берсерка, Бинни, — уже спокойно говорит Венсан. — Он не глупый, теперь он точно начнет подозревать, кто я такой, и все потому, что ты проебал мое прикрытие.

— Отец, я не понимаю, он же никто, зачем ты с ним возишься? — разводит руками Кастильо.

— Он не никто, и, если ты еще раз сунешься на ту улицу, я вышлю тебя упаковывать товар в джунгли. Ты меня понял?

***

Джи уже заканчивает дела на сегодня, собирается позвонить Раулю, чтобы пригласить его к себе, как его зовет Рамос и приказывает заехать к Слоану. Джи, который всегда рад работе, в этот раз особого энтузиазма не чувствует. Хочется поскорее со всем закончить, поехать домой и наконец-то нормально поговорить с тем, мысли о ком не дают ему покоя. Когда Джи заходит в переговорную в DEA, помимо агентов, он видит на экране на стене рисунок, который кажется ему смутно знакомым.

— Хименес, рад, что ты пришел. Ты один из попавших в наше поле зрения офицеров, и твои старания и упорство не прошли незамеченными, — ободряюще улыбается ему Слоан. — Есть новые данные о личности Лино, — дождавшись, пока он займет свое место, объявляет агент, и по комнате проходится гул голосов. — Эрманос в ответ на стычку с Доминион слили, что у Лино имеется татуировка. Полностью картину нам не дали, но вот что нашему художнику удалось нарисовать по рассказу источника, — кивает на экран мужчина.

На картинке частично изображены скалы и пламя, и, мысленно дорисовав ее, Джи понимает, почему она показалась ему знакомой. Похожую он видел у Рауля.

— Мы даже не знаем, где именно набита эта татуировка, но это большой прорыв, учитывая, что многие стали сомневаться в том, что Лино вообще существует, — продолжает Слоан, но Джи его уже не слушает.

Это совпадение. Просто совпадение. На экране перед ним всего лишь фрагмент, и это может быть кто угодно. Татуировка, по сути, непримечательная, с ней может ходить хоть половина Картахены, и прямо сейчас Джи усиленно борется с мозгом, который уже сложил рисунок и дорисовал недостающие части. Джи точно видел эту татуировку, он ее касался, он ее целовал, но Рауль не может быть Венсаном Лино. Это абсурд. Рауль с ним спит, ест, смеется. Он делится с ним, переживает за него и отгоняет его кошмары. Рауль — живой и любящий человек, который знает, что такое забота, а главное, умеет любить. Венсан Лино — безжалостный убийца, чудовище, питающееся страданиями своих жертв. Джи, видимо, переутомился, что даже допускает такую бредовую мысль. Зачем Раулю врать ему? Зачем оставаться с ним? Разве преступники так делают? Разве те, кто топит кварталы в крови, потом сидели бы с ним на его постели и перебирали бы его кудри? Нет, его Рауль — это не Венсан Лино, а с утра Джи поднимет всех тату-мастеров Картахены, а если понадобится, и всей Колумбии, найдет свою цель и окончательно развеет свои сомнения.

Джи приходит в себя, увидев, как агенты собирают со стола папки, и поняв, что собрание, большую часть которого он пропустил, закончено, плетется к выходу.

***

По дороге домой Джи проверяет телефон, думает, позвонить ли Раулю, а потом передумывает. Лучше эту ночь он проведет в одиночестве и посвятит себя последним открытиям. Джи нужно уже собраться с мыслями, а присутствие рядом Рауля этому обычно не способствует. Джи заходит в квартиру, только закрывает за собой дверь, как, выхватив пистолет, целится в фигуру у кухонного островка.

— Какого черта? — убирает пистолет Джи, увидев Рауля. — Я тебе ключи не давал.

— Ты где был? У тебя же работа давно закончилась, — нарезает на дольки помидоры Рауль. — Я проторчал час на улице и устал, так что открыл сам, как умею, и решил пока приготовить ужин. Я снова жарю стейки, протеин в чистом виде.

— Сколько же у тебя талантов, — проходит к дивану Джи и, положив пистолет на кофейный столик перед ним, смотрит на мужчину. — Ты и взламывать умеешь.

— О, я кладезь талантов, но главный все же умение жарить стейки, — смеется Рауль. — Бери пиво, скоро будет готово, — заправляет салат.

Джи наблюдает за ним и чувствует, как болезненно сжимается его сердце. Рауль снова заботится о нем, лично готовит ужин и одним своим присутствием делает эту квартиру уютной. Нет, Рауль не может быть Лино, ведь чудовища не способны делиться теплом, но и Джи не просто влюбленный парень из Картахены. Он офицер наркоконтроля, и он должен выполнить свою работу. Даже если ему этого совсем не хочется.

— Почему ты набил именно такую татуировку?

Рука Рауля с ножом замирает в воздухе, а Джи бросает быстрый взгляд на пистолет перед собой.

— Что за вопросы на голодный желудок? — добавляет к мясу веточку розмарина Рауль.

— Обычный вопрос, — пожимает плечами Джи. — Я почти ничего про тебя не знаю, при этом сегодня встретил в твоем магазине Эль Кавалеро. Ты настолько близок с Доминион?

— Ты меня задержал в клубе и все пробил, даже отпечатки снял. Куда ты клонишь? Думаешь, я из их бойцов? — пристально смотрит на него Рауль, оперевшись руками на островок, а парень смотрит на вздувшиеся вены на этих руках.

— Ответь.

— Или потянешься к пистолету? — выгибает бровь мужчина.

— Зная твои таланты, уверен, ты и ножи отлично метаешь, — кривит губы Джи.

— Просто превосходно это делаю, — цокает языком Рауль. — А ты можешь допустить мысль, что я тебе наврежу?

— Ответь на вопрос, — теряет терпение парень.

— Я набил ее, потому что одно время 3D-татуировки были модными, — спокойно говорит Рауль. — Я понимаю твои сомнения, ведь такое тату есть у многих солдат Доминион. Ты из-за этого меня спрашиваешь?

— Я просто хочу знать, — чувствует, как с каждым его словом понемногу раскрываются легкие, Джи.

— Насчет Кастильо, да, он и его люди часто бывают в моем квартале, спроси любого, но это их район, и мы платим им дань, — продолжает Рауль. — Я и стал твоим информатором, только потому что имею какой-то контакт с Доминион. Ты меня в чем-то подозреваешь?

— А ты чист? — щурится Джи.

— Я тебя не осуждаю, тяжело доверять кому-то в наших реалиях, но одно я тебе гарантирую, я не несу тебе зла, Хомячок, — твердо говорит мужчина.

— Прости, я просто схожу с ума, но таков уж я. Если ты лжешь мне, то правда вскроется, и...

— Ты меня бросишь? — перебивает его Рауль.

— Я тебя задержу за пособничество картелю, — без сомнений объявляет Джи. — Тебе есть что еще мне рассказать?

— После такого — нет, — отрезает мужчина, перекладывая стейки на тарелки.

— Рауль...

— Ты не даешь и шанса, ты категоричен, все для тебя черное и белое, — отбрасывает в сторону салфетку Рауль.

— О чем ты? — растерянно смотрит на него Джи.

— Обо всем, — обойдя островок, останавливается перед ним Рауль. — Что бы мы ни обсуждали, ты будешь уперто стоять на своем и доказывать, что прав только ты.

— Мы спорим, только когда дело касается Лино, и да, в этом вопросе мне никогда не понять твои попытки его оправдать, — мрачнеет Джи.

— Никого я не оправдываю, — раздраженно говорит Рауль. — Я желаю тебе поймать его, серьезно, только не арестовывай его, а застрели при задержке. И ты легко дышать начнешь, и он отправится прямиком туда, где ему и место.

— Я не подарю ему такое счастье, пусть гниет за решеткой за кровь, которую пролил. Смерть для него избавление, — стойко выдерживает его взгляд парень.

— Да, ты прав, он бы сам предпочел умереть, чем сидеть за решетками, а тебе незачем делать ему такой подарок, — улыбается Рауль, прячет за этой улыбкой рвущуюся наружу горечь вперемешку с агрессией. — Ты устал с работы, поешь, отдохни, — ставит перед ним тарелку мужчина и тянется за кожанкой в кресле.

— А ты? — удивленно смотрит на него Джи. — Куда ты собрался?

— Аппетит пропал, — натягивает на себя кожанку Рауль, а Джи, поднявшись, бросается к нему.

— Я не хотел портить наш вечер, прости, что давил, — хватает его под локоть парень.

— Ты не испортил, просто я вспомнил, что у меня дела, — касается прядок у его уха Рауль.

— Выведи меня на него, Рауль. Потолкуй с вашими, дай любую ниточку, пожалуйста. Ты видишь, я с ума схожу, превращаюсь в параноика, — уже мягче просит Джи.

— Если я выведу тебя на него, мой Хомячок, то Рауль умрет, — с неуместной для предыдущего диалога нежностью говорит мужчина. — Ты согласен на это?

— Нет, Рауль должен жить вечно, — виновато опускает глаза Джи, который прекрасно знает, что за такое его могут казнить.

— Тогда не проси меня о таком, — целует его в нос Рауль и покидает вмиг превратившуюся в морозильную камеру квартиру. В этом холоде не только обида на ранний уход любимого, но так и не рассеявшаяся в Джи тревога. Он хороший офицер, и прямо сейчас его чутье ему подсказывает, что это не конец. В любом случае, пока личные проблемы надо убрать в дальний ящик. Сперва Джи должен отлично провести операцию, к которой они усиленно готовятся последние дни. Впервые за последние годы наркополиция совместно с DEA планируют штурмовать личную недвижимость Доминион, где, по данным Слоана, соберется вся верхушка картеля.

***

Воздух в Картахене сегодня не просто влажный, но и наполнен тревогой, словно ночь уже знает то, о чем смертные не подозревают. Анджела идет по пыльной улице района Сан Фернандо, где белье развешано прямо на балконах, а из окон виднеется свет от экранов телевизоров, и предвкушает, как к утру взорвет «бомбу», которую мастерски изготавливала все последние дни. Анджела не знает, на каком этапе дело в DEA, но это и не важно. Она свою часть уговора выполнила, сдала им приманку, а теперь позаботится о себе. Ее пальцы дрожат от нетерпения нажать «опубликовать», и она уже представляет, как вся страна содрогнется, когда узнает, что Гильермо Наварро — любимец Колумбии, гордость Сената, лицо кампаний против наркотиков — связан с Доминион. Это будет не просто разоблачение. Это будет пожар, и Анджела станет керосином для его пламени. Пусть особых доказательств у Анджелы нет, а все улики косвенные, она наведет внимание на цель, а другие уже докопаются до того, что она пока нарыть не успела. После того, как текст будет опубликован, Анджеле будет уже нечего бояться, ведь Наварро не станет усугублять свое положение угрозами или насилием в отношении ведущей журналистки по его делу. Ей нечего бояться и сейчас, потому что DEA ей поверили, они пошли по следу, который она указала, и за ее услуги правительство США вывезет ее из страны и обеспечит ей новую жизнь, в которой Анджела будет уже охотиться за головами их высокопоставленных лиц. Нетфликс снимет про нее фильм, а ее имя будет звучать в каждом учебном заведении, где будут готовить к выпуску новое поколение мастеров пера.

Открыв дверь своей крошечной квартирки на втором этаже, Анджела скидывает туфли, бросает ключи на тумбу и тянется к выключателю. В доме пахнет бумагой, кофе и остатками вчерашнего чили кон карне, оставленного в миске на столе. Стоит мягкому свету залить скромное помещение, как она видит сидящего в кресле посреди комнаты, словно в собственной резиденции, Гильермо Наварро. Спина выпрямлена, пальцы переплетены, на лице мужчины маска спокойствия. Сердце Анджелы пропускает удар, она пятится назад к двери и сразу же ударяется об очередного гостя. Между ней и волей стоит высокий мужчина, всем своим видом показывающий, что ей через него не пройти.

— Не стоит, — говорит Наварро ровно, словно не он ворвался в чужую обитель. — Я просто зашел поговорить. Садись.

Анджела, поняв, что сбежать не получится, медленно опускается в кресло напротив и обдумывает свой следующий шаг. Спина женщины напряжена, руки обхватывают подлокотники, а сердце стучит так, что, кажется, выскочит из груди.

— Я никогда лично не навещаю тех, кто меня расстраивает, ведь мое время на вес золота, — продолжает Наварро, перекинув ногу через ногу. — Я плачу, чтобы эту часть работы делали другие. Но сегодня я здесь, и этому есть причина.

— За угрозу мне вы понесете ответственность, — голос Анджелы дрожит, но она не отводит взгляда. — Я известная журналистка. У меня есть связи в органах двух стран.

— И в DEA, — усмехается Наварро. — Я знаю все твои связи, но где ты видишь угрозу? Ты дважды приходила ко мне за интервью, мы тепло пообщались, и сейчас я просто навестил старую знакомую.

— Что вам нужно? — пытается совладать с собой Анджела.

— Ты решила сделать сенсацию на моем имени. Похвально. Я люблю целеустремленных. И я бы, может быть, даже понаблюдал за этим, но ты совершила ошибку, — размеренно говорит Наварро, пока Кристофер как коршун разгуливает за спиной женщины.

— Ты вплела в эту игру Феликса, и да, ты права, он для меня нечто большее, чем просто увлечение, — его улыбка на имени своего фаворита теряет хищные черты. — Ты поставила под угрозу как его психическое и физическое здоровье, так и его жизнь. Ты навела на него DEA. Так вот, все твои козни против меня — я прощаю. Все же я не злопамятный человек.

— Тогда покиньте мой дом, сенатор, — в голосе Анджелы сталь, но глаза так и следят за мужчиной, все еще стоящим за ней.

— Но я не прощаю то, как ты поступила с моим мальчиком, — режет словами уплотнившийся воздух между ними Наварро, выносит приговор, которой исполняется немедленно.

— Что... — все, что успевает слететь с губ Анджелы до того, как для нее весь кислород из воздуха испаряется. Холодная безжалостная рука смыкается на горле женщины, и единственный звук, который она издает дальше — это хрип, сорвавшийся из глубины гортани. Сердце Анджелы колотится как птица в клетке, она открывает и закрывает рот, но не может сделать глоток спасительного кислорода. Инстинкт самосохранения срабатывает вопреки всему, она царапает ногтями руку, лишающую ее жизни, корчится в кресле, пытаясь вырваться, и глазами, полными ужаса, наблюдает за абсолютно спокойным мужчиной перед ней. Наварро не то чтобы наслаждается зрелищем, скорее, оно ему безразлично. Он со скучающим видом наблюдает за бьющейся в агонии женщиной, которая пинает ногой журнальный столик и продолжает попытки вырваться. Графин с водой падает, разбивается вдребезги, один из осколков впивается ей в ладонь, но боль уже растворяется в удушающем ужасе, в черной пустоте, надвигающейся изнутри. Кристофер давит на горло без эмоций, методично, как будто только этим и занимается всю жизнь. Анджела хватается за его запястье, вены на ее руках вздуваются, ногти вонзаются в кожу, но пальцы уже ослабевают. Мир перед глазами теряет свой цвет, и женщина притихает. Последнее, что она видит до того, как в ней окончательно гаснет жизнь — это холодные и безразличные глаза Гильермо Наварро.

Анджела Гутьеррес — голос правды, свет в пропитанной тьмой Картахене, умирает в своей квартирке без свидетелей и без славы. Платит жизнью за истину, в которой звучит имя Гильермо Наварро.