Vendido

Мой тг канал по стреям: https://t.me/+j7iPmTUzx7dhZmQy

Следующая глава уже есть на Бусти: https://boosty.to/liyamovadin/posts/d531f4a4-14ff-48b9-8e52-e70ba6fe3b08?share=post_link

Тишину утра нарушает только шум льющейся из-под крана воды и хруст яблока, которое жует Феликс. Он сидит на тумбе в ванной в шортах, которые одолжил из чужого гардероба, и, лениво болтая ногой, наблюдает за Наварро. Мужчина стоит перед зеркалом в одном полотенце, обернутом вокруг бедер, и неспешно бреется. В этом утреннем полумраке он выглядит по-особенному соблазнительно, и Феликс, медленно откусив еще кусок яблока, не сводит с него взгляда.

— А как ты всего этого добился? Как ты смог столького достичь, учитывая, что начинал ты с нуля? — внезапно задает мучающий его еще с ночи вопрос Феликс.

— Об этом я пока говорить не хочу, но, если обобщить, как я и сказал, я играл по правилам. Я понял, что если хочу выжить, то должен стать хищником, а не их обедом. Вот и все, — спокойно говорит Наварро, и Феликс решает не спорить. Он удобнее устраивается на тумбе и думает о Софии Наварро, которая вместо любви дарила Гильермо раны. Феликс не успел познакомиться с ней, но четко знает, что, если бы он встретил ее, ничего приятного от него она бы не услышала. Она посмела сделать больно человеку, которому Феликс отдал свое сердце, и самое страшное, что сделала это в период его уязвимости, ведь ребенок не мог постоять за себя. Как странно, что весь мир, да и Феликс до этой ночи, видел в Наварро ледяную стену, человека, перед именем которого склоняют головы, и только Феликсу он позволил увидеть, что внутри этой каменной оболочки бьется сердце. Правильно говорят, что самые сильные люди ломаются тихо. Они не выставляют свою боль напоказ, не обрушивают ее на головы каждого, доказывая, что через столькое прошли, и напрашиваясь на восхищение или жалость. О боли Наварро знал только он сам, а теперь знает и Феликс, которому тот не постеснялся открыться. Феликсу обидно за того мальчика, которого никто не защитил. Ему обидно за этого мужчину, который сам выстроил вокруг себя стены, чтобы больше никогда не получить ран. Как же Гильермо силен, что не только пережил такое, но и стал тем, перед кем склоняются остальные. А Феликс идиот, который называл его «роботом», был убежден, что он бесчувственная эгоистичная машина, которой нет дела до других. Наварро никогда не был машиной, он был раненым, но несломленным воином. Больше Феликс не будет сомневаться в его любви, ведь истинная любовь — это позволить другому увидеть свои шрамы. А Наварро их ему показал. Пусть и не все, но даже этого достаточно, чтобы раны кровоточили и на Феликсе.

— И ты не ругаешь меня, ведь вместо того, чтобы быть на работе и развивать твою компанию, я сижу здесь, — меняет тему Феликс.

— Ты занят куда более важным делом, — утирает лицо полотенцем Наварро.

— Каким же?

— Радуешь меня своей красотой, — усмехается мужчина и, подойдя к нему и раздвинув его колени, тянет его на себя.

— У меня все болит, — ноет Феликс, а сам царапает ногтями его живот.

— Я ведь был нежен, — целует его в уголок губ Наварро, поднимается к веснушкам, которые ему теперь еще и снятся.

— Наши понятия о нежности не совпадают.

— Значит, отправишь меня в Falcon неудовлетворенным и я напьюсь их крови, — щурится Наварро.

— Меня не заботит судьба твоих сотрудников, — хмыкает Феликс.

— Тогда перестань тереться об меня.

— Не могу, ты слишком соблазнителен, — Феликс, поддев пальцем полотенце, наблюдает за тем, как оно скользит под ноги мужчины. — Ты использовал вибратор, не дал мне поиграть с тобой, а сам вдоволь наигрался. Жестокий, но я тебя прощаю, — сползает вниз парень, которому надоело яблоко и хочется вкусить кое-что куда греховнее.

— Ты умеешь делать минет? — не препятствует ему Наварро, пока Феликс, обхватив пальцами его член, проводит по нему ладонью.

— Вот и проверим.

— Нет, — перехватывает его запястье Наварро и тянет его вверх. — Научишься потом.

— Это грубо. Я хотел доставить тебе удовольствие, — хмурится Феликс.

— Видеть твои губы вокруг моего члена — великий соблазн, но я не люблю, когда учатся на мне, — вжимает его в себя мужчина.

— Так, может, я до тебя научился.

— Может, не нужно пытаться заставить меня ревновать, твои бывшие партнеры меня не беспокоят, — легкая усмешка трогает губы Наварро.

— Чтобы и меня не беспокоили твои бывшие? — укоризненно смотрит на него Феликс.

— Лучше переезжай ко мне, и будет много времени на практику, — внезапно, словно говорит о выборе вина к ужину, предлагает ему Наварро.

— Чего? — хлопает ресницами Феликс. — Ты предлагаешь нам съехаться?

— Почему бы и нет, — оставив все еще ошарашенного парня в ванной, идет в гардеробную Наварро.

— Ты не можешь заявлять такое и идти одеваться! — догоняет его Феликс. — Как я могу переехать к тебе, если ты теперь госслужащий? Как ты это объяснишь?

— Я никому ничего объяснять не должен, — закончив с брюками, переходит к рубашке Наварро. — Мое ранчо закрыто, никто не может проникнуть в мои владения, а кто у меня живет — никого не касается. Думаю, нет смысла продолжать жить на два дома. Переезжай, и у меня появится повод возвращаться сюда.

— Ты не перестаешь меня удивлять, но мне надо бы все обдумать, — прислоняется к косяку двери Феликс, которого предложение застало врасплох. — Переехать так сразу я не смогу, не хочу головной боли, позволь подготовить предков.

Проблема в том, что Феликс, будучи уверенным, что уже немного знает Наварро, не ожидал так скоро предложения съехаться. Феликс очень хочет жить с ним, более того, видит свое будущее только с ним, но из-за того, что никогда всерьез не размышлял на тему переезда, прямо сейчас теряется.

— Я улетаю в Мадрид по работе, у тебя будет время все обдумать, — натянув на себя пиджак, идет к нему Наварро.

— Можно и мне с тобой? — с надеждой спрашивает Феликс.

— Нельзя, это командировка.

— Прячешь меня, — бурчит Феликс.

— Разве? — усмехается Наварро и нежно убирает пряди с его лба. — Я отвезу тебя в Мадрид погулять, походить по магазинам, а пока ты будешь осторожным, как мы и договаривались. Крис останется приглядывать за тобой.

— Мне не нужна нянька.

— Нужна, учитывая, что произошло в мой прошлый отъезд.

— Значит, опять мы расстаемся, — вздыхает Феликс, и сам обнимает мужчину.

— Я ненадолго, вернусь через три дня и надеюсь, ты сделаешь мне сюрприз тем, что к тому времени уже перевезешь часть вещей сюда, — целует его в лоб Наварро.

— Ты так и не признался мне в любви, но уже предлагаешь переехать, — срывается с губ раньше, чем парень успевает подумать.

— Так в этом дело? — сводит брови на переносице мужчина. — Без этих трех слов мое отношение к тебе ничего не стоит?

— Я не то имел в виду, — виновато говорит парень.

— Может, наше понимание чувств отличается, но я убежден, что слова не имеют смысла, если за ними не стоят действия, — спокойно продолжает Наварро. — Я рядом с тобой, готов выполнить любую твою прихоть и сделать все, чтобы ты чувствовал себя со мной защищенным и счастливым. Это — мои три слова. В остальных смысла нет. Позволь мне доказывать свои чувства к тебе тем, что я делаю для тебя.

— Я сказал, что пока не решил, не дави, и я дам ответ, — стыдится собственного заявления Феликс.

— Жаль, меня бы твой переезд обрадовал.

Феликса в офис отвозит шофер, а Наварро садится в Роллс, в котором его уже ждет Кристофер. Не успевает Гильермо включить планшет, как Кристофер с озабоченным видом протягивает ему папку с бумагами.

— Та журналистка, с которой ты уже пару раз говорил, вынюхивает про тебя, — кивает на папку Кристофер, а Наварро, открыв ее, просматривает. — Дошла до американцев, крутится вокруг наших объектов, была даже на месторождении.

— Проследите, но ничего не предпринимайте, — захлопывает папку Наварро. — Возможно, это просто любопытство, и, не найдя ничего, она сольется, а если нет — вмешаемся.

— Хорошо.

***

Конференц-зал в отделении DEA, хоть и оснащен последним словом кондиционирования, все равно дышит влажным, пропитанным потом воздухом Картахены. За столом сидят около десятка агентов и внимательно слушают устроившегося во главе Уго Герреро, главу представительства DEA в Колумбии.

— Доминион не просто выживает, они расширяются, — говорит Герреро. — И это не только наркоденьги. Кто-то сверху лоббирует их интересы и инвестирует в них.

— Мы уже столько раз шли по ниточкам, чуть ли до министра юстиции не дошли, но в итоге оказывалось, что мы на ложном следе, — вставляет свое слово Джи.

— Здесь имя сенатора Альманса, — тихо говорит одна из оперативниц, глядя на досье, лежащее перед ней, а Джи хмурится. Альмансу проверяли пару раз, но связать с Доминион так и не смогли. Если DEA будет пасти сенатора, то Джи придется снова впустую потратить месяцы, пока его и его коллег не снимут с обреченного на провал дела. Несмотря на то, что Альманса притягивал внимание спецслужб своими счетами, никто так и не смог доказать, что это наркоденьги. Джи сомневается, что Альманса связан с Доминион, поэтому выбирает в этот раз не молчать.

— Мы снова задействуем все: агентов под прикрытием, наблюдение, пройдемся по счетам, и, пока наше внимание будет на Альмансе, Доминион продолжит развиваться, — говорит офицер. — У вас нет ощущения, что сам картель подкидывает нам тех, кто отвлекал бы наше внимание? Может, стоит хотя бы раз не поддаться?

В комнате наступает тишина, Герреро, нахмурившись, смотрит на сделавшего дерзкое заявление парня, и Джи чувствует, как по позвоночнику вниз ползет капля пота. Он, возможно, нарушил субординацию, усомнился в задании руководства, но Джи и правда не собирается гробить несколько месяцев на «глухаря».

— У нас гости из США, и надеюсь, с ними вы спорить о том, за кем надо следить, не будете, — обращается к Джи Герреро, и тот виновато опускает глаза. — В любом случае, сейчас у нас есть проблема посерьезнее, — поднимается на ноги мужчина. — Убит один из командиров Эрманос, а двух их людей мы держим у себя. Картель будет готовить вендетту, и, пока до этого не дошло, мы ударим первыми. DEA поддержит полицию в рейде на мотель, который картель использует как явочную квартиру, оттуда боевики курируют нападения. Готовьтесь к бою. Легко они не сдадутся.

***

Лучи солнца заливают внутренний дворик виллы, в центре которого расположился небольшой бассейн. Венсан сидит в воде по грудь, прислонившись спиной к бортику, и держит пальцами толстую сигару, которую периодически раскуривает. Солнце ласкает его загорелую украшенную татуировками кожу, его веки прикрыты, а на лице выражение безмятежности и покоя.

У бортика в тени зонтов расположился верный помощник Чапо, который что-то рассказывает боссу, но тот не реагирует. Кажется, Венсан его и не слушает или же просто не считает нужным отвечать. Относительная тишина, которую не нарушает монотонный бубнеж Чапо, трещит по швам, когда в проходе появляется чрезмерно шумный Кастильо.

— Отец, хорошие новости, — подлетает к бортику Кастильо и, присев на корточки, начинает массировать мощные плечи брата. — Походу нам не придется решать вопрос с Эрманос из-за того, что ты потерял контроль. Они так сильно взбесили местных копов своими угрозами, что даже дядюшка Сэм подключился к их разборкам с картелем.

— Угрозы ни при чем, — выпускает дым Венсан и тянется за бокалом на мраморном бортике. — Эрманос напали на владения Наварро, а он весомая фигура в правительстве, так что было ожидаемо, что все сейчас сконцентрированы на них. Думай глубже, братишка, начни уже. На кого я все это оставлю, когда меня уберут?

— Ты же бессмертный, — меняется в лице Кастильо и целует крест, висящий на цепочке на его груди. — И ты прав, чтобы подлизаться к Наварро, Герреро собственных детей продаст, не то что отправит на смерть наркоотдел.

— Что они планируют? — хмурится Венсан. — Не допрос по кругу?

— Нет, не в этот раз, — довольно усмехается Кастильо. — Копы собираются штурмовать мотель, а Эрманос уже знают об этом, так что, когда наши доблестные полицейские прибудут, их будет ждать дождь из пуль или, может, даже большой бум. Я бы выбрал второе. Так что вышлем братьям по оружию подарок за то, что красиво уберут собак.

— Когда штурм? — старается звучать ровно Венсан, и у него это, вопреки внутреннему напряжению, даже получается. Чертов Хименес сто процентов будет участвовать, а вчера набрал в рот воды и даже не намекнул, что у него задание.

— Почему я должен делать работу твоего источника? — кривит рот Кастильо, и в следующую секунду его лицо почти касается воды. Лино, сильно сжав пальцами его шею, держит его голову над водой и по слогам повторяет:

— Когда штурм?

***

Кортеж полицейских машин двигается шеренгой, а синий свет мигалок отражается на железных поверхностях старых дорожных знаков. Дорога перед глазами сливается с горизонтом, оставляет позади город, который растворяется в дымке пыльного воздуха, поднимаемого с асфальта автомобилями. По обе стороны трассы виднеются пожелтевшие поля, заброшенные склады, одинокие линии электропередач, считая которые, можно скоротать время в пути. Внутри автомобиля пахнет кофе, потом и металлом, а от жары, которая не отступила даже к вечеру, не спасает плохо работающий кондиционер. Джи, который сидит рядом с рулящим Руи, снова тянется за бутылкой, но в этот раз не для того, чтобы попить, а прикладывает ее к лицу. Бронежилет натирает плечи, под черной формой собирается пот, который раздражает кожу и заставляет ее зудеть, но о душе пока можно только мечтать.

— Мы дожили до дня, когда гражданских не нужно разгонять с трассы, — смотрит на пустую дорогу Джи и поглаживает лежащий между ног автомат. — Они, как нас видят, сами разворачиваются.

— Как говорит моя абуэла, мы сами выбрали стать самоубийцами, а остальные хотят жить, вот и бегут от греха подальше, — усмехается Санчес, периодически прислушиваясь к переговорам по радиопередатчику. Впереди парней двигается один автомобиль, но позади них едут еще пять, и в каждом вооруженные до зубов коллеги.

— Думаешь, там реально кто-то есть? — спрашивает Джи, не отрывая глаз от трассы. — Иногда мне кажется, что нас специально отвлекают на другие картели, чтобы мы не занимались главным.

— Ты все еще зол на Герреро? — хмурится Руи.

— Я просто надеюсь, что не впустую угроблю последние часы, — раздраженно говорит Джи, которого не отпускает стычка с Герреро. Он не считает себя виновным, более того, ему все больше начинает казаться, что их специально заставляют зацикливаться не на том.

— А я надеюсь выбраться живым и распить с тобой по бутылке пива в честь этого.

— Все группы, держите дистанцию. Въезжаем на последний участок. Мотель впереди через три километра, — доносится из приемника голос командира.

Джи разминает шею и, слушая, как Руи произносит молитву, которую традиционно читает перед каждым заданием, смотрит вперед, где на фоне алого неба уже смутно вырисовывается силуэт мотеля. Они проезжают еще сотню метров, как на горизонте, в клубах пыльного марева, начинают проступать черные точки, пока все еще расплывчатые в дрожащем воздухе над асфальтом.

— Что за хрень? — бормочет Санчес, крепче сжав руль, а Джи, широко раскрыв глаза, смотрит на десяток автомобилей, которые двигаются прямо на них.

— Они, блять, идут на таран? — в шоке выпаливает Джи, а Руи, как и коллеги, начинает сбрасывать скорость. Внезапно из надвигающегося черного облака автомобилей вперед вырывается гелендеваген и останавливается в центре трассы. Все остальные автомобили по одному выстраиваются поперек дороги, от одной обочины до другой, перекрывая ее, как сплошная стена.

— Всем остановиться. Не приближаться. Оценка обстановки, — разносится по передатчику, и кортеж полиции останавливается.

Джи молча смотрит вперед, чувствует, как напряжение сдавливает грудную клетку, и ждет приказа. За тонированными лобовыми стеклами автомобилей ничего не видно, никто не выходит, не предъявляет требований. Взгляд Джи так и липнет к гелендевагену, который, судя по тому, что стоит четко посередине, и является тем, кто руководит этим беспределом.

— Это полиция! Немедленно освободите дорогу! Повторяю: немедленно освободите дорогу и прижмитесь к обочине! Вы находитесь на пути проведения операции! — раздается в мегафон, но ни одна из машин не двигается.

— Не нравится мне это. Надо запросить подкрепление и разрешение на дальнейшие действия, — шумно сглатывает Руи.

— Всем занять укрытие! Приготовиться! Не открывать огонь без приказа! — доносится тем временем по рации, и Джи с Санчесом синхронно выходят из машины и занимают позицию за дверьми, выставив автоматы вперед. Все офицеры двигаются отработанно, и через секунду уже двери всех автомобилей открыты нараспашку, видны только дула направленных на незваных гостей автоматов.

— Похоже, кто-то хочет устроить бойню, — облизывает сухие губы Джи, чей взгляд так и прикован к черной стене машин впереди. Оба офицера понимают, что противников слишком много, и если они вооружены, то до прибытия подмоги полицейским не выстоять. Как ответ на их мысли из люков трех джипов, стоящих справа от гелендевагена, поочередно поднимаются пулеметы.

— Ждите команду. Без приказа огонь не открывать! — раздается в наушниках офицеров.

Воздух вокруг трещит из-за напряжения. Джи знает, что судьбы и жизни всех, кто сейчас стоит на этом шоссе, могут измениться в любой момент, но продолжает сдерживать свои эмоции и скрывает тревогу под маской спокойствия. Ожидание превращается в мучительную пытку, которую ни офицеры, ни те, кто преградил им путь, прекращать не торопятся.

— Что, черт возьми, они задумали? — бросает короткий взгляд на друга Руи, но Джи не успевает ему ответить, потому что чувствует дрожь асфальта под ногами. Стоит поднять глаза, как он видит, что на горизонте, там, где стоит мотель, небо взрывается черным грибом дыма и огня и окрашивает закат в багрово-серые тона. Стекла машин звенят от ударной волны, пыль вихрями поднимается с обочин, и Джи кажется, что резкий порыв ветра доносит до него горячее дыхание взрыва.

— Сукины дети, они взорвали мотель! — восклицает Санчес.

Полицейские в оцепенении смотрят на то, как огонь жрет место, куда они направлялись, и не верят, что избежали катастрофы. Правда, оцепенение приходится быстро сбросить, потому что гелендеваген разворачивается, и все автомобили, как по команде, начинают двигаться за ним. Один за другим, словно расплетая невидимую стену, они медленно покидают трассу, оставаясь точками вдали, пока их не поглощает горизонт.

— Стоп погоня! Требуется подкрепление! — приказывает по рации командир.

Джи, который все еще не отошел после взрыва, слушает, как бешено стучит в груди сердце, и смотрит на клубы черного дыма, затягивающие небо. Пожарные сирены уже воют где-то вдали, а полицейские паркуют автомобили у обочины, освобождая трассу для спасателей. Джи ждет следующую команду, снимает с головы шлем и, прислонившись к капоту, слушает закурившего Руи.

— Что это, мать его, было? — выдыхает Руи, глядя туда, где все еще пылает мотель.

— Такое ощущение, что, если бы не эти чертовы машины, на воздух взлетели бы мы, — утирает пот со лба Джи.

— Но зачем Эрманос взрывать свою точку и одновременно останавливать нас от приближения к ней? Это же бред, — хмурится Руи.

— Ты думаешь, это были Эрманос? — задумчиво спрашивает Джи. — Судя по дисциплине, новым автомобилям и оружию — это были Доминион. Хотя, черт их разберет, да и мы без номеров никого не пробьем.

— Зачем Доминион помогать полиции? — издает смешок Руи.

— Кто сказал, что они помогали, — цокает языком Джи. — Может быть, они защищали своего крота. Может быть, среди машин, с которыми мы выехали, был их человек. И они не хотели, чтобы он погиб.

— Это нелогично, — качает головой Руи. — Если бы у них был крот, они могли бы просто предупредить его заранее. Он бы придумал повод не ехать. Не надо было весь этот цирк устраивать.

— Ты прав, — мрачнеет Джи. — Теперь я вообще ничего не понимаю.

***

Феликс стоит у окна, держа в руках так и не открытый пакет с чипсами, и смотрит на ухаживающую за цветами в саду мать. Тиа Луиза что-то без умолку ей рассказывает, а Джорджиа продолжает копаться в клумбах и, судя по всему, как и всегда, почти ее не слушает. Феликс отходит от окна и, положив чипсы на тумбу, опускается на кровать и отвечает на сообщение от Яна. Друг уехал за город с новой подружкой, шлет фотки из джакузи, а Феликс, которому не с кем потусить, фоткает ему свой средний палец. Так как Наварро нет в стране, Феликс мог бы как раз вдоволь пообщаться с Яном, но, как назло, оба его любимых человека его оставили. Наварро прилетает уже завтра вечером, а в Феликсе все еще борются две реальности, где в одной он уже делит с ним общее пространство, а во второй убеждает себя, что лучше с переездом повременить. Он сказал Гильермо, что должен все обдумать из-за родителей, но на самом деле и сам не уверен, что готов жить с ним под одной крышей. В своих чувствах к нему Феликс не сомневается, но не понимает, почему мысль о переезде так сильно его пугает. Феликс никогда не жил с любимым человеком. Были мимолетные связи, кто-то тайком от родителей ночевал у него, но не было никого, к кому бы он возвращался и кто бы клал голову на его подушку. С Наварро все по-другому. С ним Феликс хочет быть всегда, но в то же время он боится потерять себя, раствориться в нем, подстроиться. Ведь Наварро такой во всем — он сразу подминает под себя, а Феликс быстро ломается. Хочется продлить эту жизнь на расстоянии, когда в моменты встречи они превращаются в пепел, ведь, может, Алисия права и от него могут устать. И в то же время он хочет переезда. Каждый раз, когда он расстается с Наварро, ему кажется, что он уходит не домой, а в пустоту, из которой выберется только ради следующей встречи. Наварро не давит, даже предложение сделал как бы невзначай, оставил ему выбор, и Феликс понимает, что предпочел бы приказ. Странно, что он сам признает, что готов слушаться, лишь бы не решать. Так ведь легче. Главное, чтобы Наварро не воспринял его нерешительность как показатель отсутствия чувств, ведь кто в своем уме не захочет жить с любимым человеком? Феликс достает телефон, перечитывает многочисленные сообщения, которые получил за последние сутки, и, найдя утреннее, где Наварро спрашивает его про переезд, набирает ответ:

— Я люблю тебя, и боюсь я не тебя, а себя. Точнее того, каким я стану рядом с тобой, каким ты захочешь, чтобы я был. Я боюсь потеряться в тебе, поэтому дай мне еще немного времени, и, обещаю, я приму решение.

Он перечитывает сообщение и, выдохнув, жмет на кнопку «отправить».

— Твой комфорт — важнее моего желания. Как бы я ни хотел, чтобы мой дом был твоим, я подожду.

Феликс улыбается и, откинувшись назад, пишет ему, что скучает.

Наварро, как и всегда, когда их разделяют города или страны, звонит по несколько раз в день, говорит ему нежности. Более того, он уже два раза прислал домой пионы, которые отец обходит так, будто бы они ядовитые, и корзины с ягодами. Феликс ночью на ранчо просил ежевику, которой там не оказалось, и Наварро пообещал, что отныне она у него будет круглый год. До их встречи осталось совсем мало, но Феликсу не терпится броситься ему на шею. Он уже придумал сюрприз для своего мужчины, который большей частью будет извинением за его нерешительность с переездом, и даже вовлек в свой план Криса. По плану Феликса, после работы он приедет на ранчо, которое откроет для него Кристофер, и встретит Наварро уже там. Двух ночей без любимого мужчины Феликсу хватило. Крис, как ни странно, не стал его отговаривать, сказал, сделает все что надо. Крис правда заранее предупредил Наварро, что Феликс хочет на ранчо, и тот ему разрешил.

В день Х, еле отсидев до шести, Феликс быстро собирает свои вещи и, попрощавшись с коллегами, спускается вниз к машине. Спустя долгий из-за вечерних пробок путь он подъезжает к первым воротам на ранчо и радуется как ребенок, когда ему их без слов открывают. Феликс точно знает, какой сюрприз хочет сделать, поэтому, зайдя в особняк, он сперва спускается в винный погреб, который ему любезно открывает охранник, и забирает оттуда бутылку вина. По словам Наварро, самолет приземлится к девяти, а значит, на ранчо он прибудет не раньше десяти. Феликс смотрит на часы и, поняв, что ждать ему еще долго, идет в спальню. Он снимает с себя футболку и, достав из гардероба Наварро бледно-голубую рубашку, натягивает ее на себя. Рубашка чистая, но Феликс все равно нюхает ее, надеясь уловить запах его парфюма, а в идеале тела. Напряжение из-за ожидания, да и рабочий день сказываются на парне, и он решает немного полежать и спуститься вниз ближе к приезду мужчины.

Феликс представляет, как Наварро войдет в особняк уставший после перелета, возможно, даже раздраженный, и, увидев его, сразу же расслабится. Феликс точно знает, чем закончится эта ночь. Он скучает по тому, как Наварро смотрит, когда хочет его, и чуть ли не пищит от предвкушения. Одна мысль, что сегодня он будет подарком, возбуждает его. Так и мечтая о сильных руках своего мужчины, Феликс засыпает. Долго поспать не удается, потому что через полчаса он просыпается из-за сообщения от Яна и больше ложиться не рискует. Феликс спускается вниз и, решив прогуляться, чтобы окончательно проснуться, идет в сторону небольшой лаунж-зоны, выходящей на внутренний дворик к бассейнам. Было бы неплохо нырнуть, но сушить и укладывать волосы уже времени не останется, поэтому он отменяет эту идею и, вернувшись в дом, решает включить музыку. Никакой аудиосистемы в большой гостиной он не видит и решает позвать на помощь кого-нибудь из охраны. Вошедший внутрь рослый мужчина, стараясь не смотреть на парня, достает ему пульт из-под стойки и объясняет, что все здесь встроено и управляется именно им. Феликс благодарит мужчину и, устроившись в кресле в центре комнаты, пытается разобраться с управлением. Видимо, этот пульт не от аудиосистемы, потому что, сколько бы Феликс ни щелкал по нему, ничего в комнате, кроме света, на него не реагирует. Он тянется за вторым, который заметил под журнальным столиком и, откидываясь назад, замечает кнопку на подлокотнике. Феликс, любопытство которого безгранично, нажимает на кнопку и смотрит на еще один пульт на дне проема. Он сразу же тянется за ним, стоит им щелкнуть, как картина на стене отъезжает, обнажая плазму.

— Ничего, включу клипы, — решает Феликс и пытается понять, как ему перейти в браузер. Он нажимает еще на пару кнопок и задерживает внимание на нескольких папках с датами, всплывших на экране. Дурное предчувствие подсказывает, что лучше в них не лезть, но Феликс никогда не умел толком прислушиваться к себе, поэтому выбирает третью и нажимает на нее. Экран вспыхивает, и в ту же секунду внутри Феликса что-то обрывается. Он смотрит на экран и не может поверить в увиденное. Феликс видит себя, лежащего на кровати, а спиной к камере Наварро, вдавливающего его в нее. Это видео их первой ночи — момент его максимальной уязвимости, наложенный на пленку без его ведома и разрешения. Хорошо, что Феликс сидит, иначе он уверен, что не устоял бы на ногах. Надо бы закрыть отвратительное видео, но вряд ли это поможет ему забыть свое млеющее от ласк лицо и спину предателя, усеянную полосами от ногтей. Феликс щелкает пультом, возвращается к главному экрану, но вместо того, чтобы выйти, выбирает другую папку. Какая уже разница, если увиденное и так превратило в золу его сердце. «Хуже быть не может», думает парень и ошибается. Он видит Наварро, но в этот раз он не с ним, а с другим парнем, который сидит на полу между его ног. Феликс так сильно сжимает в руке пульт, что пластик под пальцами начинает трескаться. Огромная гостиная сужается до размеров гроба, и Феликс лично заколачивает его крышку, поймав краем глаза дату на видео. Запись сделана в их первую ночь. Он отказывается верить глазам, убеждающим его в жестокой реальности, несколько раз открывает и закрывает рот, пытается унять подкатившую к горлу паническую атаку и не узнает собственный стон, вырвавшийся из глубин уже растерзанной чужими действиями души. Феликс отключает экран, роняет пульт и, уставившись в черный прямоугольник, слушает, как внутри воет его теперь уже жалкая и никчемная любовь. А это точно любовь, ведь так разбито он чувствует себя впервые. Столько расставаний, рухнувших надежд, но так больно не было ни от одного. Остальные оставляли горькое послевкусие, Наварро не оставил ничего. Феликс поднимается на ноги, волочит себя к бару и, залпом выпив стакан виски, сразу наливает второй. Он монотонно опрокидывает алкоголь в себя, не чувствует вкуса и продолжает смотреть на выбитое под веками последнее видео. Наварро снимал его без разрешения. Он же трахал другого в их первую ночь, которая для Феликса была началом великого, а для Наварро просто сексом, которого ему, видимо, не хватило. Феликс не понимает, от чего ему больнее — от разбитого сердца или пережитого унижения, и продолжает заливать в себя алкоголь, пока слезы жгут его лицо. Он приехал, чтобы подарить себя, устроить им незабываемую ночь, в итоге она и правда окажется такой, ведь именно сегодня Феликс объявит время смерти своей любви. По-другому никак, ведь истина такова, что для Наварро он очередной трофей, который без разрешения можно хранить и пересматривать. Феликс всего лишь эпизод, тогда как для него этот мужчина был уже всей его жизнью.

С улицы доносится шум, Феликс допивает виски и, прислонившись к стойке, гипнотизирует взглядом входную дверь, в которую проходит его палач, так умело маскирующийся под спасителя. Наварро заходит в гостиную, приносит с собой пропитанный морской солью запах побережья и, сняв с себя пиджак, сразу идет к нему.

— Вот именно это я и хочу видеть каждый вечер, возвращаясь домой, — с улыбкой говорит мужчина, но протянутая к парню рука замирает в воздухе. — Что случилось?

На щеках Феликса засохшие дорожки слез, его губы дрожат, а взгляд полон обиды и, кажется, злости.

— Что случилось? — переспрашивает Наварро, больше не пытаясь встать ближе.

— Ты, значит, фанат домашнего порно? — Феликс сам себе аплодирует, что у него получается выдавать слова, а не крики.

— Что ты видел? — моментально мрачнеет Наварро.

— Ты знаешь что, — голос Феликса вибрирует от сдерживаемой ярости. — Не думаешь, что мне стоило бы знать, что ты записывал, как ты меня трахаешь? Как и стоило бы знать, что ты, блять, спишь не только со мной! — барьер слетает, и парень переходит на крик.

— Это было для меня. Только для меня. Я хотел сохранить, — спокойно, как и всегда, с завидным самоконтролем говорит Наварро. — Весь особняк в целях безопасности под круглосуточным видеонаблюдением, я забрал только те записи, когда ты здесь ночевал.

— Ты даже не спросил меня! Не предупредил! — наступает на него Феликс. — Ты что, извращенец? — выплевывает ему слова в лицо парень.

— Выбирай выражения, — голос Наварро приобретает жесткий оттенок. — Я хотел запомнить. Это интимно, а не грязно.

— Не грязно? — Феликс сжимает кулаки. — Ты делал это без моего согласия. Но этого мало, ты, ублюдок, изменил мне в нашу первую ночь! Как ты мог так поступить со мной?

— Я тебе не изменял, — даже не опускает глаза Наварро. — Не понимаю, что именно тебя так сильно злит: что у меня было прошлое или что я так сильно тобой одержим, что хочу иметь возможность видеть тебя, даже когда ты не рядом.

— Ты снова это делаешь, — отшатывается назад Феликс и хватается обеими руками за голову. — Ты не видишь проблемы, ты не чувствуешь вины. Ты изменил мне, ты переспал с ним, пока я все еще был в этом особняке! Ты хоть представляешь, какую боль ты мне причинил? Как сильно ты меня унизил!

— У тебя истерика, успокойся, и мы все обсудим, — говорит осторожно, даже ласково Наварро, тянет руку к нему, но Феликс только отходит.

— Я говорю, мне больно, ты говоришь, я истерю, — голос Феликса срывается, а лицо искажает неестественная дикая улыбка, которую он нацепил словно маску. — Я хочу уметь, как ты, — бегает безумным взглядом по нему парень. — Хочу всегда быть убежденным, что я прав, думать только о своих интересах и, главное, ничего не чувствовать. Так ведь легче?

— Феликс, ты сейчас расстроен, позволь мне все тебе объяснить, — снова делает к нему шаг Наварро, в голосе которого теперь чувствуется напряжение.

— Не утруждайся, ты не объяснишь. Ты не скажешь ничего, что отменит факт того, что в нашу первую ночь ты трахал другого, — смотрит прямо в его глаза парень. — Ты сделал свой выбор — ты нас уничтожил, но не страшно. Я сильный мужчина, и, поверь, я справлюсь. Как бы мне ни было больно, я это переживу.

— Нас не было, — пронзает сперва своим леденящим тоном, а потом смыслом сказанных слов Наварро. — Тогда нас не было, мы есть сейчас, и я тебе не изменял. Я три дня был в Мадриде, думаешь, если бы я хотел тебе изменить, я бы не смог?

— Ты делаешь мне одолжение? — громко смеется Феликс, чьи глаза горят огнем ярости. — Спасибо большое, что и там никого не трахнул. Мне поцеловать твои руки?

— Не хами, тебе не идет, — мрачнеет Наварро.

— Мне плевать, что ты думаешь о моем поведении, потому что меня от тебя тошнит, — забирает со стойки свой телефон Феликс, которого и правда мутит, то ли от виски, то ли от обиды. — Между нами все кончено. Дорогу я сам найду, — поворачивается к двери парень, но Наварро рывком перехватывает его и вжимает в стойку так, будто хочет вбить в нее.

— У тебя истерика. И ты пьян, — спокойно говорит Наварро, но пальцы на талии Феликса сжимаются так, что причиняют боль. — Успокойся, не вреди себе.

— Ненавижу! — рычит Феликс, пытаясь выбраться из рук, которые считал крепостью, но теперь они его тюрьма. — Ненавижу! — его кулаки с глухим звуком молотят грудь Наварро, его ребра, солнечное сплетение. Сколько бы Феликс ни бил, ни цеплялся пальцами, реакции никакой. Наварро держит его железно, почти равнодушно, сжав руки на плечах так, что мышцы Феликса гудят от напряжения. Парень не сдается, продолжает проклинать его, бить по груди, будто бы, если пробьет ее, это хоть немного снимет его боль, поможет перестать чувствовать.

— Я тебе верил. Я любил тебя. Чего ты хочешь от меня? Если я так плох в постели, зачем я здесь? Если я глупый истеричный ребенок, зачем ты хочешь быть со мной? Зачем ты вообще все это начал? Зачем играл со мной, окружал заботой, ходил по пятам? Что я тебе сделал? — последнее вырывается вместе со всхлипом, застает Наварро врасплох. Феликс смотрит на него, как на разрозненную картинку, и никак не может собрать ее воедино. Хочется превратить в кровавое месиво его лицо, разорвать эту чертову маску холодного равнодушия, а потом уткнуться хоть в стену, только не в него, и совсем по-детски завыть. Не искать спасения в руках, которые без анестезии его сердце вырвали. Вместо этого он делает судорожный вдох, сжимает зубы до крошащейся эмали, словно так удержит себя цельным и не расползется по швам, и снова дергается, пытаясь вырваться.

— Я хочу, чтобы хоть раз ты повел себя, как тот самый мужчина, про которого сам твердишь. Прошу, давай поговорим как взрослые, — размеренно говорит Наварро, но Феликс видит его взгляд и читает по нему, что ему с трудом дается этот чертов напускной контроль. Феликсу нравятся эти эмоции. Он увидел только крупицу, но будет считать это своим трофеем, ведь, как бы хорошо Наварро себя ни контролировал, его взгляд выдает, что эта ледяная глыба трескается. Это ничего не изменит, но пусть на нем хотя бы будут редкие трещины, ведь сам Феликс уже покрыт расселинами.

— Пусти, — цедит сквозь зубы парень и терпеливо ждет, когда руки вокруг его талии расслабятся. Удивительно, что тот, любая близость с кем вызывала в Феликсе один только трепет, внезапно превратился в того, чьи прикосновения хочется снимать вместе с кожей. — Я сказал, пусти меня!

— Нет, мы поговорим и...

Наварро не договаривает, потому что Феликс бьет метко, кулаком прямо в челюсть. Кажется, у Феликса кости на руке от удара треснули, но Наварро только толкается языком за щеку и крепче вжимает его в себя.

— Достаточно по-мужски? — шипит Феликс, которому этого мало, ведь он хотел увидеть его боль, а в итоге получил только свою. Хотя, может, он рано расстроился, потому что Наварро сплевывает на пол сгусток крови, и парень чувствует мимолетное облегчение.

— Я прощаю этот удар, но, если ты еще раз будешь махать со мной кулаками, я тебе челюсть сломаю, ты понял? — встряхивает его за плечи мужчина, и хотя Феликс отчетливо распознает в его голосе угрозу, он больше приговора не боится. Осколки собственного сердца кромсают его внутренности, высшую степень боли он и так уже переживает.

— Пусти, — не позволяет себе робеть Феликс, но Наварро не двигается, и тогда парень, вопреки ноющим костяшкам, снова вскидывает руку, целится в этот раз в нос, но попадает в подбородок.

Феликс не успевает насладиться триумфом наполовину с болью, пронзившей его руку, как получает звонкую, обжигающую пощечину и не отлетает в сторону, только потому, что Наварро продолжает удерживать его вжатым в стойку.

— Достаточно, чтобы понять, что бить себя я не позволю? — с выворачивающей нутро и неуместной в данный момент нежностью убирает с его лица растрепавшиеся из-за пощечины пряди Наварро, а Феликс, широко раскрыв глаза, так и смотрит на него, все еще не веря, что тот его ударил. — Ты же хотел по-мужски.

— Ты меня ударил, — в шоке выпаливает болтающийся в его руках как марионетка Феликс. — Ты, чертов ублюдок, меня ударил, — вскрикивает он, захлебываясь от ярости. Феликс снова бьет кулаками в грудь, замахивается, пытаясь ударить в лицо, в щеку, в нос, куда угодно, лишь бы достать, хоть как-то вернуть себе контроль.

— Ты вредишь только себе, — Наварро обнимает все еще пытающегося вырваться парня, снова получает кулаком в лицо, и, хотя Феликс испуганно жмурится, ответку ему больше не дает.

— Пусти меня! — уже надломленно слетает с губ Феликса, чьи слезы готовятся прорвать последнюю дамбу и смешать его с грязью. Наварро силен не только духом, но и физически. Он даже не прикладывает особых усилий, а Феликс самостоятельно освободиться от его рук не может.

— Нас нет, ты прав, и это моя вина. Это я слишком многое хочу от отношений, и я не хотел признавать, что для тебя это тупо трах, который тебя даже не удовлетворяет, — обмякает в его руках сдавшийся парень, пытается набраться сил и окончательно принять то, что озвучил. — Все кончено, ты можешь ломать следующего.

— Ты не один из многих, Феликс, — дрогнувшим голосом говорит Наварро.

— Да, я особенный, я понял, — растворяется в своей агонии парень, которому невыносимо хочется рыдать. — Дай мне уйти, сохранить остатки гордости. Меня тошнит от твоих прикосновений, от твоих слов, от чертова особняка, в котором я сейчас как пленник. Просто отпусти меня, умоляю.

Гильермо на это уже ничего не говорит, разжимает руки, делает шаг назад и наблюдает за тем, как Феликс волочит себя на выход. Только хлопок двери заставляет мужчину сбросить оцепенение, и он, налив себе выпить, смотрит на черный экран. Спустя три минуты в гостиную проходит Кристофер и, подойдя к боссу, спрашивает:

— Мне пойти за ним?

— Нет, — коротко отвечает Наварро и подносит к губам стакан. Кристофер уже разворачивается, когда Наварро передумывает и окликает его.

— Он нетрезв, проследи, чтобы доехал, а не разбился.

Кристофер уходит, а Наварро потирает щеку, на которой уже точно расплылся синяк, и продолжает гипнотизировать взглядом экран, разрушивший все, что он строил много лет. Залпом допив виски, Наварро швыряет стакан о плазму и, пройдя к креслу, тяжело опускается в него. Придется начинать заново, и Наварро будет делать это снова и снова. Что угодно, если на кону стоит присутствие Феликса в его жизни. Он на это не рассчитывал, не думал, что обычная увлеченность когда-то перерастет в нечто пугающе будоражащее, но назад дороги нет. Окончательно он понял это в Мадриде, когда каждую минуту каждого часа только и делал, что думал о мальчике с веснушками, обладающем удивительным даром заставлять трещать по швам его тщательно выстроенный внутренний мир, годами сложенный из контроля, спокойствия и расчета. Его чувства к Феликсу вовсе не та любовь, про которую пишут в книгах. Это темные, необузданные, почти звериные ощущения, которые в то же время то самое живое и настоящее, что когда-либо проживал Наварро. Феликс одним словом может заставить его забыть о сдержанности. Одним действием он срывает с него маску хладнокровия. Он превращает его в того, кто рвет привычные границы, кто больше не прячет боль, не контролирует голос, не сдерживает жесты. И если раньше Наварро это пугало, теперь он только этим и живет, ведь в этих срывах он знакомится с таким собой, каким не знал, что может быть. Он не потеряет Феликса. Никогда. Ни при каких условиях.

***

Феликс не помнит, как добрался до дома, зато считает, что хоть в чем-то он любимчик богов, раз не разбился, ведь из-за застилающих глаза слез не видел дорогу. Феликс, радуясь, что никого из домашних внизу нет, влетает в свою комнату на автопилоте, захлопывает за собой дверь и падает лицом на кровать. Он сразу же с нее подскакивает, поняв, что все еще в рубашке Наварро, и, стащив ее с себя, швыряет на пол. Щека горит, но это ничто по сравнению с той мясорубкой, которая у него внутри. Выпитое периодически тянется наружу, и Феликс жалеет, что вместе с остатками алкоголя не может выблевать из себя и любовь, у которой истек срок годности. Он прижимает к себе подушку, плачет навзрыд, не понимает, за что тот, кто должен был просто любить его, сделал ему так больно. Как жаль, что его изначальный интерес к внешности, статусу, деньгам Наварро так и не остался на том этапе и привел его к катастрофе под названием любовь. Он ведь сперва хотел быть с ним, потому что задыхался от восторга, думая, что может попасть в высшую лигу. Теперь Феликс только хочет быть в нем, но оказалось, что внутри Наварро нет места никому.

— Я не вернусь к нему, не сломаюсь. Господи, нет. Я не могу вернуться. Так нельзя. Так не должно быть, — Феликс снова закрывает лицо руками, размазывает по нему слезы, и голос его тонет в подушке. Какой же он жалкий, что после всего пережитого он все еще просит себя выдержать, не сломаться, не забыть боль. Потому что, если простит — потеряет себя. Он плачет до хрипоты, задыхается в тишине своей комнаты, но здесь он хотя бы в безопасности. Здесь нет голоса змея, его взглядов, его прикосновений. Здесь Феликс может быть сломанным и жалким, ведь, как бы он ни повторял Наварро, что он мужчина и справится, это неправда. Может, потом, спустя какое-то время он примет, что был просто игрушкой, заполняющей чужую пустоту, отойдет, начнет новую жизнь, но не скоро. Сейчас ему больно даже дышать. Никто не должен видеть любовь всей своей жизни с другим. Никто подобной пытки не заслуживает, а Феликс слишком юн, чтобы суметь такое пережить. Хотя, возможно, это и есть те самые температуры, которые должны обжечь каждого, укрепить кожу, вдоль и поперек состоящую из пережитой боли, и трансформировать ее в броню.

В дверь коротко стучат, не успевает Феликс ответить, как в комнату проходит Алисия и, нахмурившись, смотрит на его зареванное лицо.

— Без алкоголя я не потяну, — объявляет девушка, спустя пару минут возвращается с бутылкой вина и без приглашения залезает на кровать парня. — Ну рассказывай.

— Я не хочу разговаривать, — мычит в подушку Феликс, который прямо сейчас ненавидит бесцеремонную Алисию, поймавшую его в момент слабости.

— Ну и ладно, — отпив вина, протягивает ему бутылку девушка, но Феликс не берет. — Он тебя бросил?

Лучше бы бросил. Забрал бы всю эту накапливаемую в нем любовь и выставил бы за дверь. Это легче, чем когда бросать приходится самому. Когда стоит вопрос между самоуважением и глупым сердцем, больно будет вне зависимости от того, какой выбор сделаешь.

— Он мне сердце разбил.

— Я не знаю, что такое разбитое сердце, — прислоняется к спинке кровати Алисия. — Но знаю, каково это, когда тебя не выбирают. Наверное, то же самое.

— Наверное.

— Завтра тебе будет казаться, что все сегодняшнее фигня, — ерошит его волосы Алисия.

— Так не бывает, — отодвигается в сторону Феликс.

— Бывает, — твердо говорит девушка. — Всегда бывает так, потому что думаешь, хуже некуда, а нет, блять, хуже всегда есть куда.

— Успокоила.

— Прости, я реалистка.

***

Следующие сутки проходят как в тумане. Феликс не включает телефон, ничего родителям не объясняет и идти на работу не планирует. Три раза привозят огромные букеты, Феликс на них даже посмотреть не спускается. К вечеру Джорджиа кричит из гостиной, что привезли еще доставку, Феликс отвечает, что можно все сжечь. Еще через час к парню заходит Алисия с пакетами из ювелирных домов, чтобы оставить их в его комнате, но Феликс просит ее выбросить все на лужайку. Алисия честно говорит, что эти привез Кристофер, а она его побаивается, но, когда он уедет, сама все это наденет. Феликс выхватывает из ее рук пакеты и как и есть в пижамных штанах, из которых не вылезает сутки, идет во двор.

— Прислал своего мальчика на побегушках! — кривит губы Феликс, идя к гелендевагену, у которого стоит Кристофер, и швыряет пакеты на капот.

— Он меня не присылал, я доставку к тебе перехватил, — пожимает плечами прислонившийся к машине Кристофер.

— Будешь говорить, что предупреждал меня? Давай, не стесняйся, добивай, — останавливается напротив мужчины Феликс.

— Нет, просто хотел узнать как ты, — скользит взглядом по его явно несвежей одежде и лохматым волосам Кристофер.

— Как видишь, замечательно, и передай своему боссу, чтобы забыл этот адрес, — скрещивает руки на груди парень.

— Такое вряд ли будет возможно.

— Я не вернусь к нему, Крис, — резко сдувается Феликс и, попросив у него сигарету, закуривает. — Без вариантов. Он ударил меня. Он мне изменял. Он снимал то, как мы занимаемся сексом, — понижает голос, не желая, чтобы родители услышали. — И ты хочешь, чтобы я все это забыл?

— Я этого не хочу, — тихо говорит Кристофер. — Я хочу, чтобы ты не винил себя.

— Почему ты такой? Как, работая с ним, ты не превратился в него? — пальцы Феликса, удерживающие сигарету, дрожат, и он чувствует, как его снова накрывает. — Я, может, и правда глупый, неопытный, многого не понимаю, но я был искренен с ним. Я хотел всегда быть с ним... — шмыгает носом и, к своему стыду, чувствует, как первая слеза, прорвав оборону, скатывается по щеке вниз.

— Тише, все будет хорошо, — тянет его на себя Кристофер и, к удивлению Феликса, крепко обнимает. — Боль и обида не вечные друзья. Они отступят, и завтра уже тебе будет легче.

— Я ведь люблю его, Кристофер, по-настоящему, — всхлипывает в его грудь уже признавший свое поражение Феликс. Пусть Кристофер видит его слезы, думает, что он жалок, если он снова будет бороться с собой — его просто разорвет. — Я верил ему. Я был готов воевать за него. Он рассказал мне про свое прошлое, я страдал с ним. Чего он еще хотел? Чего ему не хватало, если я и так отдал ему все без остатка?

— Дело ведь не в этом, — пытается успокоить его Кристофер.

— А в чем тогда? — всхлипывает Феликс. — Его измена ведь не только про то, что он не любит. Она еще унизила и подорвала мою веру в себя. Я недостаточно красив? — поднимает на него заплаканные глаза парень, и Кристофера ломает из-за боли в них. Ему хочется отвернуться, сбежать, не видеть этого взгляда, в котором тонет чужая юность, любовь, вера в то, что он достоин.

— Это не про внешность и даже не про тебя, — наконец выдыхает Кристофер едва слышно.

— Тогда почему не меня выбрали? Что со мной не так, что, оставив меня спать, он пошел развлекаться с другим? — утирает рукавом нос Феликс. — Я вообще не понимаю, кто я теперь, не чувствую себя человеком, которого можно любить. Я будто бы проклят или бракованный какой-то, потому что меня никто не выбирает, Кристофер. Никогда, — снова голос срывается на вой, и Крис крепче прижимает его к своей груди. Знал бы Феликс, что его выбрали, притом сделали это так, что больше никто выбирать не осмелился, и рад бы не был. Но Кристоферу говорить не положено, поэтому он просто дарит тепло через объятия и слушает скулеж разбитого сердца.

— Плачь, не стесняйся, не держи в себе, — гладит его по спине Кристофер.

— Я пытался оправдать его действия прошлым, я сам, будучи на грани, все равно хотел как-то обелить его в своих глазах. Представляешь? — поднимает на него заплаканные глаза парень.

— Он прожил в аду, не спорю, но он сам же его и построил, — тихо говорит Кристофер. — Наварро — отличная мотивация подняться, но человеком он никогда не был.

— Ты знал про его мать? — шмыгает носом Феликс.

— Знал.

— Чему я удивляюсь, ведь кто мог родиться у чудовища, которое продавало своего ребенка за дозу, — кривит губы парень.

— Тот, кто сам кого хочешь продаст, — усмехается Кристофер. — Не жалей его, он этого не любит, а еще жалость не про него. Он вылез из нищеты и боли, но даже я не оправдываю его путь.

— Тогда будь мне другом, которым я тебя считаю, — делает шаг назад немного успокоившийся Феликс. — Скажи ему, что все кончено. Я могу простить пощечину, потому что сам начал драку, но измену я не прощу. Не смогу.

— Включи телефон и скажи ему это сам, — убирает пакеты с капота Кристофер. — Я пришел как друг, но я не тот, кто будет решать твои проблемы за тебя. Ты должен сам с ним поговорить, Феликс. Ты уже большой мальчик, и я уверен, что ты достаточно силен, чтобы уметь постоять за себя.

— Почему я не влюбился в тебя или такого, как ты, — понуро бурчит Феликс.

— Любишь играть с огнем — не удивляйся ожогам, — подмигивает ему Кристофер и садится за руль.

***

Анджела снова и снова перепроверяет информацию и не верит глазам. DEA, генеральная прокуратура, министерство юстиции и полиция долгие годы пытались выявить, кто спонсирует Доминион, и проверяли связи картеля с высокопоставленными лицами в стране и за ее пределами. Это стандартная процедура, которая всегда в первую очередь делается через финансовые потоки и оффшорные счета. Потом проверяется все окружение каждого из сидящих на верхушке, кто привлек внимание правоохранительных органов. Проверке подлежат абсолютно все контакты подозреваемого, не в последнюю очередь те, кто проходит через его постель. До сегодняшнего дня попытки выявить спонсора Доминион заканчивались безуспешно, ведь даже арест кого-либо из тех, кто все же попался, не останавливал картель от процветания.

Гильермо Наварро чист по всем этим направлениям, но Анджела работает не на спецслужбы, и именно ее свежий взгляд привел журналистку к шокирующему открытию. Она потратила сутки на то, чтобы собрать все данные о нападениях и казнях Доминион за последние десять лет, и прямо сейчас чувствует, что в кабинете ей не хватает воздуха. Сомнений больше нет — каждая цель Доминион так или иначе мешала и Гильермо Наварро. Анджела не сразу поняла, что именно ее смутило, когда она приступила к просмотру архивных дел. Она просмотрела сотни страниц, на которых были расписаны судьбы судей, прокуроров, активистов, журналистов, бизнесменов. Все эти люди были публично или тихо казнены Доминион. Сначала даже Анджела относилась к этим файлам, как к списку мертвых, пока не заострила внимание на одном имени, которое повлекло за собой еще десяток. Анджела заметила в списке имя судьи Камачо. Он выступал за усиление пограничного контроля на нескольких маршрутах поставок, пролегавших через регион под контролем Доминион, и был застрелен в собственной машине. Анджела сама не освещала эту смерть, но была наслышана о шокирующем убийстве высокопоставленного судьи. Но что именно и зацепило женщину — это то, что Камачо незадолго до смерти подписал постановление о приостановке строительства крупного логистического комплекса, который лоббировал не кто иной, как Наварро. Проект позиционировался как «инфраструктурное обновление», но независимая экспертиза сочла его сомнительным. Камачо мешал и картелю, и Наварро.

Это был один случай, и Анджела бы решила, что все это просто совпадение, но она пошла дальше и начала проводить параллели с каждым погибшим и империей Falcon Group. Дальше был прокурор Мигель Суарес, который был известен инициативами против Доминион и был найден мертвым в номере отеля. За три недели до своей смерти Суарес пытался инициировать проверку траншей, направленных на тот самый фонд, через который Наварро проталкивал свои «социальные инициативы». И снова — один враг, два интереса. Дальше — больше. Анджела просмотрела еще не все файлы, но уже нашла тридцать семь человек, которые перешли дорогу и Доминион, и Наварро. Почти каждая жертва Доминион каким-то образом мешала и Наварро. Слишком идеальная схема для случайностей и в то же время пугающе изящная. Доминион расправляется с врагами картеля, но побочным эффектом или, возможно, главной целью при этом становятся именно те, кто выступает против Наварро. Как будто картель работает на него. Или он на них. Анджела закуривает уже которую за утро сигарету и чувствует, как ее всю трясет из-за открытия. Возможно, ей не поверят, скажут, что это все гипотеза, но журналистка убеждена, что все это доказывает связь Наварро и Доминион. Он использует убийства как политический инструмент, решает свои проблемы чужими руками. Анджела не отступит, она взорвет Картахену, но сделает это умно. Она, может, и смелая, но не глупая, и прекрасно понимает, против кого сейчас стоит. Именно поэтому сперва Анджела поделилась своей находкой с DEA, и, заручившись поддержкой правительства США, которое Наварро, в отличие от своего, не купил, она взорвет эту бомбу. DEA осталось добыть неопровержимые доказательства, и операция по разрушению «лика святого» начнется. По достоверным источникам Анджеле даже известно, с кого именно они ее начнут.

***

— За счет заведения, — Кассандра ставит бутылку перед и так буравящим ее взглядом, с момента как он переступил порог, Кастильо.

— Угости и себя за мой счет, — улыбается мужчина и кивает на стул рядом.

— Я на работе, — закатывает глаза Кассандра, но все равно садится.

— И как у тебя тут? Справляешься? — отпивает пива Кастильо.

— Я в сфере обслуживания с двенадцати лет, так что все отлично. Клиенты щедрые, только остальные официантки все никак не поймут, почему я здесь работаю, — кивает на девушек у стойки Кассандра. — Хотя, теперь уже поняли, — ловит их взгляды, направленные на их столик. — Аманда, кажется, на тебя запала.

— Рыжая?

— Ага.

— Ебабельная.

— Гадость, — кривит губы женщина.

— Ну да, ты же леди, притом отцов своих детей не знаешь, — не остается в долгу Кастильо.

— Все мы грешны, — хмыкает Кассандра.

— Зайду на днях, исполню обещание мясо пожарить.

— Только без конфет, у моих передоз сахаром случился, уложить не могла в ту ночь, — поднимается на ноги женщина.

— В моем детстве конфет не было, так что не лишай их, пусть едят, пока не стали мышцы качать или на диетах сидеть, — усмехается Кастильо.

— А какое у тебя было детство? — не торопится уходить Кассандра. — Хочешь сказать, что как и у нас, простых смертных?

— Хуже. У твоих есть мать, которая будет пахать как ломовая лошадь ради них. У меня был только брат, — обводит пальцем ободок стакана Кастильо. — Он подарил мне жизнь, сделал меня тем, кем я являюсь, и я готов отдать ему все.

— Значит, и правда хороший брат, — тепло улыбается женщина.

— Лучший. Моя семья.

— А свою семью ты создать не хочешь? — спрашивает и сразу же жалеет об этом Кассандра.

— Смысла нет, — смотрит на нее Кастильо. — Может, к сорока, если доживу, но это вряд ли, в нашем бизнесе так долго не живут, не на свободе точно.

— Ладно, вернусь к работе, — с грустью говорит женщина.

— Иди, а я развлекусь, — подмигивает девушке с красными волосами Кастильо, и та сразу же идет к его столику.

— Бабник ты, — качает головой Кассандра.

— Эти мышцы надо полировать, и не только их, — цокает языком Кастильо, а Кассандра, скривив рот, идет к стойке.

Кассандра стоит за стойкой, но взгляд ее все так же прикован к официантке. Сколько же в мире таких, как она, кому повезло родиться в теле, которое сразу принимают. У нее симметричное с «правильными» чертами лицо, которое заставляет людей подсознательно открываться, улыбаться, слушать, даже если слушать нечего. В их реальности красота — это пропуск в лучший мир, одобрение без причины, а ум и характер — необязательные приложения. Если ты красива, тебе проще. Это знают все, даже те, кто делает вид, что этого не замечает. Поэтому в Колумбии так процветает пластика. Люди гонятся не за лицом и фигурой, а за возможностями, которые они дарят. Как и эта официантка — молодая, гибкая, с кокетливым движением плеча, которое не нуждается в усилиях. Без детей, без следов тягот на лице, без будущего, которое в случае Кассандры посвящено только одной цели — выжить. Вся ее забота — это внешность, и она того стоит, ведь мужчина перед ней уже млеет. Кассандра растит девочку, и, помимо десятка других страхов, ее так же пугает, что ее малышка тоже скоро начнет понимать, как работает красота. Если ей «не повезет» так же, как и матери, то она тоже станет той, кто наблюдает за «красивыми» почти с благоговением и не понимает, почему кому-то дано больше. И дело даже не в зависти, а в вопросе справедливости, ведь Кассандра приняла себя, избавилась от комплексов, но других в этом убедить не смогла. Она никогда не станет обладательницей той самой красоты, на которую ведутся все остальные. И самое ироничное, что она такой никогда и не была. Даже в свои лучшие годы. Поэтому Кассандра давно смирилась, посвятила себя детям и заработку, который даст ей домик с оранжевыми занавесками и оплатит пластическую операцию дочери, когда она решит, что недостаточно красива для их мира. Кассандре ее не переубедить, ведь в перенасыщенном этими пластиковыми куклами городе бой не выиграть. И никакие «люби себя» не сработают. Порой правду лучше уметь принимать и не навязывать своему ребенку, что он справится без помощи хирурга. Кассандра справилась, но там, где могла бы облегчить свой путь, проходила через ад. Ее девочке такой жизни не надо.

***

Джи необходимо увидеть Рауля, хотя бы на время заставить умолкнуть в голове этот рой из мыслей. После случившегося на дороге, они вернулись в участок, и, несмотря на количество работы из-за взрыва, он все еще продолжает думать о черном гелендевагене. Ждать, когда Рауль приедет в квартиру, терпения нет, поэтому Джи звонит ему и, узнав, что он в магазине, сам туда отправляется. Он паркуется у тротуара, забирает телефон и, смеясь над сердцем, которое будто бы рвется к Раулю раньше него самого, идет к двери. Внутри магазина прохладно благодаря кондиционеру и, как и всегда, пахнет пластиком, пылью и новой техникой. Рауль стоит за витриной в светло-серой рубашке с закатанными рукавами, слегка согнувшись над планшетом. Стоит ему заметить Джи, как широкая, теплая, почти детская улыбка расползается по его лицу, мгновенно делая его похожим на влюбленного подростка.

— Мой Хомячок, — обходит витрину Рауль и закрывает дверь изнутри. — Выпьешь? — нагнувшись, достает из мини-холодильника на полу пиво и протягивает офицеру.

— Я пришел, потому что соскучился, — делает глоток живительной влаги Джи. — Не было терпения ждать до ночи.

— И обрадовал меня, — чокается с ним бутылкой Рауль. — Ничем не хочешь поделиться?

— Ты о чем? — щурится Джи.

— Я новости смотрю, офицер, и знаю про барбекю, которое устроили Эрманос, — усмехается Рауль. — Это же не твое секретное дело, раз новости о нем трубят. Че там было-то?

— Честно, все смутно, но, думаю, там была не просто явочная квартира, но и хранилище, — садится в кресло с облезлой кожей Джи. — Эти идиоты, видать, хотели нас фейерверками встретить, но что-то пошло не так, и в итоге взрыв произошел раньше нашего визита.

— Так и ты туда направлялся? — мрачнеет Рауль. — Джи, я уважаю твое желание не обсуждать работу, но ты можешь хотя бы говорить мне, когда отправляешься на тяжелые задания? Просто предупреждай, что сегодня ты работаешь на месте.

— И что это изменит? — криво улыбается Джи. — Примчишься спасать меня на крыльях любви?

— Не язви, — подтаскивает к креслу табуретку Рауль. — Я не могу спасти тебя от всего, но я хотя бы могу попытаться.

— Поэтому я и не говорю, — касается пальцем его руки Джи. — Тебе ни к чему лишние переживания, ведь у меня заданий много и разных. Ты или раньше времени поседеешь, или же вмешаешься и подвергнешь риску нас обоих. Я же тут с тобой, и я в порядке. Так что мой ангел-хранитель работает отменно. И ездит на черном гелендевагене, — бурчит парень.

— Что ты сказал? — напрягается Рауль. — Что за ангел на гелендевагене?

— Да это плохая шутка, — нервно усмехается Джи. — Короче, когда мы направлялись на место, нам преградили путь, и взрыв произошел за это время. Наши убеждены, что это были Эрманос, но в бой вступать передумали. Я думаю, это был Доминион, нутром чую, но логически объяснить себе их действия, сколько бы ни старался, не могу. Голова разрывается.

— Зачем Доминион помогать вам? — задумывается Рауль. — Зачем палачу полицейских это делать?

— Может, кого-то защищали? — смотрит на него Джи в надежде, что хотя бы он прольет немного света на события этого дня.

— Так их крыса бы сорвала операцию сама, — пожимает плечами Рауль.

— Я так не могу, я должен выяснить, что делали на шоссе Доминион, — ерошит свои волосы Джи.

— Забудь, не лезь в разборки картелей, — тянет его на себя Рауль. — Главное, что все обошлось и ты жив.

— А прикинь, они и правда кого-то защищают? — смотрит на него горящими глазами офицер. — Но кого? Крысу или семью? Надо всех, кто был в рейде, заново прогнать через базу данных. Может, я и тебе их покажу? Может, ты кого-то узнаешь? Так я смогу выйти на Лино.

— Лино? — отстраняется Рауль. — Опять ты будешь гнаться за призраком?

— Он не призрак, ты сам это говорил, — не дает ему поцеловать себя парень. — Дай что-то крутое, раз ты информатор, помоги мне, потряси свои источники.

— Я работаю на Хомячка, который сам мне ничего не рассказывает, — обиженно говорит Рауль.

— Вдруг ты двойной агент, — щурится Джи и дергается, потому что Рауль его больно щипает.

— Мне нужно дать что-то DEA, иначе я потеряю свое место там, — вздыхает Джи. — Герреро и так зуб на меня точит, что я ставлю под сомнения его действия.

— Потеря будет невелика, ведь то, что ты с ними работаешь, не значит, что они на твоей стороне, — размеренно говорит Рауль. — DEA всегда было плевать на колумбийцев, их цель прекратить поток наркотиков в США, и ради этого они готовы на все. Поэтому будь с ними осторожен, они тебе не друзья.

— Ты намекаешь на что-то конкретное?

— Я просто слышал, как они «допрашивают». Они делают это без адвокатов, камер, пощады. Местные для них просто статистика. Расходный материал. У американцев это в крови — считать, что они умнее, чище, правее. Особенно, когда на чужой земле.

— Но мы вместе боремся с картелями. Это наша общая война, — не согласен с ним Джи.

— Да, но не забывай, что сегодня ты им нужен, а завтра можешь стать помехой.

— Они лучше Лино все равно.

— Почему ты так думаешь? То есть, почему Лино для тебя абсолютное зло, тогда как и вы, люди в форме, не всегда чистые? — криво усмехается Рауль, любуясь медальоном на шее парня, который до этого носил он сам. — Не обижайся, просто, раз разговор зашел, мне интересно.

— Я знаю, что население защищает Лино, потому что картель дает им работу, поэтому я и тебя понимаю, — снисходительно улыбается ему Джи. — Но Лино зло воплоти.

— Он тоже колумбиец, который пытался найти место под солнцем, и, если его не трогать, он просто делает свой бизнес, — на всякий случай отодвигается Рауль.

— Забавный ты, — смеется Джи. — Я работаю со статистикой, и на счету Доминион сотни смертей, и это цифры не от наркотиков. Там уже смертей тысячи.

— Они никого не заставляют употреблять, — хмыкает Рауль.

— Ты адвокат Венсана Лино? — щурится Джи.

— Я твой адвокат и боюсь за тебя.

— Он меня не тронет, меня для него даже не существует, хотя я старался, хотел, чтобы он вышел на меня, выдал себя, — с грустью говорит Джи.

— Думаю, это хорошо, что он тебя не знает, — все же тянет его на себя Рауль и осторожно целует в лоб.

— Я смотрел на тот гелендеваген, и мне казалось, он там, — утыкается лбом в его плечо Джи.

— Если бы он был там, ты был бы мертв.

— Когда-то мы с ним столкнемся, — выпрямляется Джи. — Я посмотрю в его глаза до того, как закрою его навеки или за решеткой, или под землей.

— Этого не случится, — отодвигается Рауль.

— Потому что ты не веришь, что я смогу его поймать? — обиженно смотрит на него Джи.

— Потому что я не буду тебя хоронить, Джи. Ты будешь хоронить меня. Никак иначе, — грубо отрезает мужчина и поднимается на ноги.

Джи не успевает удивиться его реакции, как ему звонят, и он, поднеся телефон к уху, сразу же подскакивает на ноги.

— На наших напали, и да, твои любимые Доминион, продолжай защищать Венсана Лино, — бросает ему Джи и вылетает за дверь.

Стоит парню исчезнуть с поля зрения, как Лино достает телефон из-под стойки и набирает Чапо.

— Все чисто сделали? Молодцы. Теперь отступайте.

Лино вешает трубку и, подойдя к окнам, опускает железные жалюзи. Он поклялся себе защищать Джи, и, как бы его любимый офицер ни ненавидел его, полиция амнистии не заслужила. В этой жизни Лино точно знает две вещи — правда рано или поздно вскроется и он офицера Джи не отпустит. Даже если крупицы чужого тепла ему придется получать через ненависть, да будет так. Нет смысла изводить себя грядущим расставанием, потому что расставания не будет. Нравится Джи Хименесу это или нет — он принадлежит Венсану Лино.

***

Феликс отличает сегодня от вчера только отъездами автомобиля отца, когда тот отправляется на работу. Этот вечер он проводит на лежанке на заднем дворе и даже не планирует идти завтра на работу и писать заявление. Пусть сами без него все решат, он там не появится. Дорога в Обелиск для Феликса закрыта так же, как и к Наварро. Он сидит на лежанке, сжавшись в комок, и продолжает лелеять боль, которая понемногу переходит в пустоту. Здесь, в этом доме, его любовь тихо и умрет. Как странно, что вопреки всему он все равно думал, что за нее хотя бы будут воевать, и, пусть он первым сложил оружие, его противник за ним и не тянулся. Наварро шлет цветы и подарки, думает, что купит его прощение так же, как купил тогда, подарив ему автомобиль, но ошибается. Тогда Феликсу было за кого бороться и кому уступать, сейчас у него есть только изменщик, который еще унизил его фактом того, что лучшая для Феликса ночь оказалась для него — никакой. Один раз к нему выходит мама, снова допрашивает о произошедшем, но Феликс ее игнорирует. С отцом, к сожалению, это не срабатывает, потому что приехавший с работы мужчина сразу выходит на задний двор и, подтянув к нему кресло, спрашивает про работу.

— Я уволюсь оттуда, — коротко объявляет Феликс, гипнотизируя взглядом пустую чашку в руках.

— Вы поругались? — хмурится Пабло.

— Мы расстались. Можешь радоваться, — усмехается Феликс.

— Я не радуюсь, — мрачнеет Пабло.

— С чего это?

— С ним ты стал другим, и мне нравилось его влияние на тебя, — честно говорит мужчина.

— Другим? В смысле, перестал бегать от одного к другому и торчать в клубах? — с иронией спрашивает Феликс.

— Остынь, возьми отпуск, потом вернись на работу и помирись с ним, — спокойно отвечает ему Пабло.

— Отец, ты что, коньяка на десерт перепил? — не понимает его Феликс. — Ты же предупреждал меня, что он ужасный человек, ты был против наших отношений, и да, ты был прав! Так к чему ты сейчас говоришь мне вернуться к нему?

— Ликси, он положительно влиял на тебя, с ним ты стал более ответственным, столького добился, — объясняет мужчина. — Плюс ко всему, ты отлично зарабатывал, а ты лучше всех знаешь, какую свободу дают деньги. Неужели ты откажешься от своей карьеры только потому, что какой-то идиот посмел тебя обидеть и вы расстались?

— Этот идиот и есть хозяин холдинга, в котором я работаю! — раздраженно выпаливает Феликс. — Он моральный урод! И больше я о нем говорить не хочу, тебя в роли свахи не хватало.

— Ликси.

— Я все сказал!

— Хорошо, хотя бы иди в дом, прими душ, поешь нормально, — просит Пабло.

— Не хочу.

Пабло, поняв, что больше с ним разговаривать не хотят, уходит, а Феликс прислоняется к лежанке и, прикрыв веки, подставляет лицо под прохладный ночной ветер.

— Я же сказал... — Феликс, снова услышав шум со стороны дома, оборачивается, но осекается, увидев стоящего у двери в сад Наварро, и сразу притягивает колени к груди. — Кто тебя впустил?

— Это не важно, — подходит ближе мужчина и опускается в кресло, в котором до этого сидел Пабло. Наварро, как всегда, выглядит безупречно. Ни следа бессонных ночей, ни намека на усталость или потерю аппетита. Никаких кругов под глазами, дрожи в голосе, лишь блеклый синяк на скуле как напоминание о трагедии, которая коснулась только одного. И от этого Феликсу хочется выть. Ведь Феликс сломанный, в пижаме, которую не менял третий день, с взлохмаченными волосами и с огромной дырой в груди. Он еле выживает эти дни, существует как на автопилоте, с трудом цепляется за остатки себя. А Наварро имеет наглость не развалиться. Не разрушиться так, как разрушился Феликс.

— Ты выбрасываешь подарки, скажи что подарить, если эти не нравятся, — спокойно говорит Наварро.

— Ты серьезно? — в шоке смотрит на него Феликс.

— Болит? — тянется к его лицу мужчина, но, заметив враждебный взгляд, не касается.

— Меня бы синяки на твоем обрадовали, — кривит губы Феликс.

— Я могу научить тебя бить так, чтобы оставались подольше, — усмехается Наварро.

— Ты не можешь, потому что тебя у меня больше нет, — сам не верит в то, что озвучил, Феликс.

— Я есть всегда, Феликс, — невозмутимо отвечает Наварро. — Я дал тебе время, хотя с трудом справился с желанием приехать за тобой сразу же. Я уважаю твою обиду и боль, но теперь, когда эмоции стихли, прошу, дай мне шанс объясниться.

— Ты изменил мне, ударил меня, унизил и ждешь, что я снова поддамся твоим речам и прощу? — трет свое лицо Феликс, которому после каждого слова хочется снова его ударить.

— Я повторю — я не изменял, потому что нас тогда не было, но я все равно прошу за это прощения, — говорит Наварро. — Я снимал нас, потому что хотел запомнить. Ты всегда жаловался, что я холоден, что у меня нет эмоций. Я показал тебе, как я тебя вижу, а ты испугался и воспринял это как извращение.

Феликс приоткрывает губы, чтобы что-то сказать, но не успевает, потому что Наварро продолжает.

— Я никогда не скрывал от тебя, что хочу большего в постели, но уже не хочу. То был последний раз, когда я спал с кем-то, кроме тебя, и то, мы тогда только познакомились, и никто из нас не знал — это интрижка на одну ночь или отношения. Я приехал сюда, хотя у меня на хвосте постоянно СМИ, заставил своих людей провести тщательную подготовку, и все это только, чтобы увидеть тебя. Когда ты уже поймешь, что ты для меня не простое увлечение? — внимательно смотрит на него мужчина.

— Ты виноват, — бесцветно говорит Феликс, всем своим видом показывает, что не верит ни одному его слову.

— В этих трех днях ада виноват только ты, потому что я бы все решил на месте и не проводил бы нас через такое, — устало прикрывает веки Наварро. — Что еще ты хочешь от меня услышать? Что мы не будем ссориться? Будем. Что я тебя отпущу? Никогда.

— Тебе не удержать того, кто решил уйти, — подает голос парень.

— Его я не удержу, но тебя да.

— Ты думаешь, я капризничаю? Ты правда считаешь меня глупым ребенком, который разыграл драму и снова вернется в твои объятия? — хмурится Феликс. — Купишь мне все самые дорогие украшения, еще парочку автомобилей для разнообразия и недвижимость, и я сразу прыгну в твою постель? Я, блять, готов был прыгать в нее и без всего этого, и это ты меня из нее выставил. Ты трахал других!

— Я думаю, ты делаешь это с собой сам, но винишь меня, — усмехается Наварро. — Моя вина в том, что я в ту ночь не думал о продолжении с тобой, но это было прошлое. Сейчас ты все, что мне нужно. Я готов заплатить любую цену, даже свою гордость отдам.

Феликс чувствует, как снова попадает под влияние этого тщательного набора слов, взгляда, пронизывающего его до костей. Наварро — единственный взрослый в их отношениях, и он прав. Удар — это не насилие, а ответ. Он честен и говорит, что не считал, что у них были отношения на момент той ночи, и тут он прав. Но почему тогда внутри Феликса все трещит? Почему вся правда Наварро не покрывает боль, которая все еще бушует в нем? Он имеет на нее право, и даже Наварро его у него не заберет.

— Ты снова это делаешь, — голос Феликса дрожит.

— Делаю что? — щурится Наварро.

— Это все! — повышает голос парень, уже не боясь, что родители услышат. Пусть слушают, раз пустили того, кого он видеть не хотел. — Манипуляции, перекидывание вины, все эти твои «ты тоже виноват», «ты первый ударил», «ты ребенок». Мы уже через это проходили! Сколько раз ты будешь писать сценарий, где ты терпеливый любовник, а я — неуравновешенный мальчик? — задыхается от нервов парень. — Ты снимал меня без моего ведома, без моего согласия! Ты изменил мне и унизил меня! А теперь ты снова хочешь, чтобы я сомневался в себе. Чтобы я извинился и принял, что ты раскаиваешься. Думаешь, я совсем себя не уважаю? — подскакивает на ноги Феликс. — Я до этого на многое закрывал глаза, искал тебе оправдания, но не потому, что я бесхребетный, а потому, что я думал, наша любовь того стоит. Теперь я в этом сомневаюсь.

— Значит, я пришел рано, — тоже поднимается на ноги Наварро, с трудом сдерживает свое раздражение. — Я терпеливый, подожду еще, и ты остынешь. Ты поймешь, что не прав.

— Перестань делать из меня проблему, — наступает на него Феликс и злится еще и на то, что мужчина намного выше него. — Ты всегда все поворачиваешь так, будто это я срываюсь, действую на эмоциях. Да, это так, я эмоционален, но никогда без оснований. Ты виноват. Только ты, — тыкает ему пальцем в грудь парень. — Поймешь это, может, мы еще поговорим, а пока, забери свои цветы и подарки и покинь мой дом.

— Хорошо, — улыбается Наварро, услышавший из всего его монолога так ему важное «может». — Я виноват, что выбрал тебя, и я все решу. А пока пообещай мне следить за своим питанием и сном. Спокойной ночи, Белла.

Наварро скрывается за дверью, и только потом Феликс понимает, что не сказал ему ничего про работу. Хотя, может, это и к лучшему. Отец прав, ему все же надо бы подумать о том, стоит ли терять хорошую должность, если его с нее никто не увольнял.

— Надо бы достать травку, — передумывает падать обратно на лежанку Феликс и идет в дом, чтобы переодеться и съездить за ней. Наварро в его жизни нет, и Феликсу, честно говоря, уже плевать, что о нем бы подумал изменщик. Прямо сейчас Феликс — эпицентр обиды и боли, и он воспользуется единственным, пусть и сомнительным, способом их заглушить. Феликс покидает дом к полуночи, а Пабло, который обнаруживает утром, что комната сына пуста, не может до него дозвониться. Ян, которого набирает Джорджиа, честно говорит, что не слышал от Феликса ничего с вечера, и тогда Пабло все же решает связаться с помощником Наварро в надежде, что сын, несмотря на ссору, с его боссом.

***

Тяжелые двери лифта беззвучно раздвигаются, и прибывшие в президентский дворец гости ступают на отполированный до зеркального блеска пол. Наварро вместе со своей пресс-секретаршей Ниной Сосой, которая прижимает к груди планшет, двигается в сторону двери с гербом, у которой их уже ждут помощники президента. Кристофер идет позади босса и не позволяет себе расслабиться даже на мгновенье. Люди, стоящие у дверей кабинета главы государства, выпрямляются, готовятся встречать важного гостя, а Кристофер, почувствовав вибрацию телефона, замедляет шаг. Наварро уже собирается протянуть руку, чтобы поздороваться с главой президентского аппарата, как Кристофер, подойдя к нему со спины, шепчет в ухо:

— Феликс пропал.

Наварро останавливается, а потом медленно поворачивается и, оставив ошарашенных его поступком встречающих его людей, идет обратно к лифту. Нина замирает на месте, не понимая, что ей делать, а Кристофер как тень следует за боссом.

— Сенатор, президент ждет вас! Это важнейшая встреча! — двигается за ними помощник президента, но замирает на месте, когда Наварро оборачивается.

— Нина здесь, уверен, она сможет договориться о новой, — в его голосе нет тревоги или раздражения, только абсолютное равнодушие ко всему, что не касается Феликса. Ни последствия его действий, ни сама фигура президента не имеют сейчас никакой власти над Наварро. Все, что ему важно — где Феликс.

— Как он мог пропасть? — пристально смотрит на своего помощника Наварро, как только дверцы лифта закрываются.

— Его отец позвонил, сказал, что он ушел ночью и не вернулся.

Дальше Наварро ничего не комментирует, выдерживает тишину, в которой Кристофер слышит только гул спускающегося вниз лифта и хаотичное биение собственного сердца. Сам Наварро остается неподвижным, на лице не прочитать ни единой эмоции. Глаза мужчины смотрят в точку перед собой, и Кристоферу не по себе. Он знает Наварро слишком долго, чтобы обманываться его молчанием.

Вот и сейчас мужчина уверен, что Наварро видит гораздо глубже, дальше, сквозь металл лифта, сквозь этажи, сквозь улицы и даже чужие, посмевшие посягнуть на важное для него души. Это другие, да и сам Кристофер, получив плохую новость, могут застыть в тишине из-за замешательства или страха. Наварро так не умеет. Для него тишина — это способ думать и решать. Вот и сейчас он это делает, смотрит в стену, не проявляет эмоции, а сам ведет расчет. Кристофер исподтишка наблюдает за ним, боясь нарушить мысленные операции, который проводит босс, и кожей чувствует, как за этим спокойным лицом уже выстраивается маршрут, имена, адреса, звонки, люди, которых надо найти, и те, кого придется заставить говорить.

— Ты займешься органами, все через Пабло и по обычной схеме поиска пропавшего. Ты кукловод, а Пабло выполняет, чтобы никаких подозрений, — ломает тишину Наварро и, нажав на кнопку «стоп», пристально смотрит на помощника.

— Все знаю и сделаю, — кивает Кристофер.

— Уличные камеры, его машина, телефон...

— Все знаю...

И Наварро срывается. Просыпается вулканом прямо в президентском дворце и, вжав Кристофера в стену, буравит его испепеляющим взглядом.

— Ты все знаешь, но я не знаю, где он и как он, — цедит сквозь зубы мужчина, чье лицо перекошено от гнева. — Если хотя бы волос упадет с его головы, я похороню всю его семью в братской могиле. Потом закопаю в ней же всю Картахену, смыслом существования которой было защищать и оберегать Феликса, но она не справилась. И ты не справился.

— Я найду его.

— Конечно, найдешь, — почти ласково треплет его по щеке Наварро, делает шаг назад, поправляет свой пиджак и нажимает на кнопку, — о либэро альго ке надье сабра комо детэнэр.

Иначе я выпущу то, что никому не остановить.