Vendido

Следующая глава уже есть на Бусти:
https://boosty.to/liyamovadin/posts/338b0cd9-c7f0-4aa7-a888-c498281eca64?share=post_link

Мой ТГ канал по стрей кидс: https://t.me/+j7iPmTUzx7dhZmQy

— Ты не поверишь, что произошло, — прикладывает к уху телефон Феликс и идет к поджидающему его у Макларена Яну. Друг не подвел и все же пригнал тачку к участку. Феликс касается указательным пальцем губы, жестом просит Яна подождать его пару минут и продолжает рассказывать Гильермо по телефону о произошедшем.

— Ты ведь не злишься? Я, как и обещал, делюсь с тобой своими передвижениями и тем, что у меня происходит, — говорит парень в трубку.

— Не злюсь, но нужно было просто позвонить мне, — доносится до Феликса недовольный голос Наварро, который сам только недавно покинул этот же участок.

— Я не буду звонить тебе по каждому поводу. Если бы это было то, с чем я не справлюсь, то да, — твердо говорит Феликс.

— Хорошо, я не буду ругать тебя, — улыбается Наварро. — И что бы там ни говорили те парни, ты же знаешь, что ты единственный и неповторимый?

— Не сомневаюсь, — смеется Феликс и, попрощавшись с мужчиной, садится за руль.

Анджела, которая сидит в припаркованном прямо за McLaren автомобиле, четко слышит из уст красивого блондина имя «Гильермо». Женщина бы не среагировала на одно из популярных в стране имен, но дело в том, что участок всего лишь как минут пятнадцать назад покинул Гильермо Наварро. Анджела делает пометку в блокноте и радуется, что ее задержал у участка звонок от коллеги. Она пока не знает, что связывает красивого молоденького блондина и Наварро, но определенно узнает.

***

Глубокая ночь окутывает Картахену вуалью, но прорезающие эту темноту многочисленные огни доказывают, что ночь не помеха для не желающего спать города. Двое мужчин стоят на крыше отеля, смотря на сливающееся с мраком вдали небо, в глазах одного огонь, в глазах второго льды Антарктиды.

— Когда-то мы стояли так же с тобой на крыше старой библиотеки и мечтали, — обращается к собеседнику Наварро, предаваясь воспоминаниям.

— Это было до того, как ты убил во мне человека, — зачесывает назад слушающиеся только ветер волосы Венсан.

— Не надо винить во всем меня. Ты никогда не был нормальным в их понимании, — говорит Наварро, кивая вниз на город. — Ты всегда был Венсаном Лино.

— Я давно хочу быть никем, таким ведь быть проще, но назад дороги нет, — в голосе Венсана проскальзывает горечь. — Верни мои деньги и возмести ущерб.

— Уже сделал, — говорит Наварро и наблюдает за тем, как Венсан, достав телефон, проверяет переводы.

— В следующий раз попроси, а не забирай через мою голову, — убирает телефон Лино.

— Ты моя инвестиция, Венсан, зачем мне просить у тебя? — делает к нему шаг Гильермо.

— Я возглавляю картель, который поднял я сам, пока ты занимался махинациями с изумрудами, — цедит сквозь зубы Венсан. — Я человек, у которого есть мнение, и твой блондинчик, к слову, тоже. Ты когда-то пожалеешь о том, что изначально не был с ним честен. Хотя знаешь, — задумывается, — я рад, что ты так слепо убежден в своей правоте. Я хочу, чтобы твоя одержимость тебя сожрала, а я доставлю себе удовольствие тем, что увижу в твоих глазах сожаление. Ты думаешь, что не умеешь любить, а только пользуешься людьми, но одно существование Феликса Лима опровергает эту теорию, — с триумфом смотрит на собеседника. — Ты столькое сделал, чтобы защитить его, а он тебя за это возненавидит. Продолжай защищать его от всех, от себя все равно не защитишь.

— Не ревнуй, ты все равно моя лучшая инвестиция, любимая, я бы сказал, — приподнимает губы в улыбке Наварро, а потом, протянув руку, касается его щеки. Пальцы скользят по коже с ненавистной нежностью, и Венсан делает шаг назад. — Такой же колючий, а говоришь, что меняешься. Или хочешь меняться.

— Твоя извращенная забота меня больше не трогает, — разминает шею Лино.

— Почему ты обвиняешь меня? Неужели ты забыл, кем ты был? — с горечью усмехается Наварро. — Я подбросил искру, но порохом ты был начинен изначально. В твоих глазах все еще полыхает то пламя, отражение которого я видел в твоих зрачках, когда ты спалил приют. В том огне сгорели все, кто сделал тебе больно, а виноват все равно я. Мы не рождались чудовищами, Венсан, у нас не было выбора.

— Конечно, я не чудовище, я ведь молюсь, прежде чем отрезаю головы, — кривит губы Лино. — Только в глазах тех, кто мне важен, моя молитва ничего не изменит. Я останусь тем, кто заслуживает только ненависти.

— Мы с тобой вдвоем против всего мира, Венсан, так было всегда, — твердо говорит Наварро. — Нас никто не поймет, но судить готовы все. Ты ведь со мной до конца? — встречается с пронзительным взглядом. — Не слышу.

— До конца, — повторяет за ним Венсан, собираясь уходить, и Наварро возвращает взгляд к городу.

— И, Венсан, кончай укладывать копа спать, это плохо закончится, — бросает ему в спину Гильермо.

— Это закончится со мной, — не поворачиваясь, отвечает ему Венсан, и его фигура растворяется в тени коридора.

***

Сегодня в Картахене официально нерабочий день из-за религиозного праздника, и Феликс уже договорился после обеда погулять по магазинам со стилистом Эстебаном, с которым его свел Наварро. А пока, проснувшись ближе к полудню, парень жует свой сэндвич с сыром, сидя с ногами в кресле, а суетящаяся рядом мама собирается в храм. Алисия, к огромному удивлению обоих, тоже спускается вниз, не утруждаясь налить себе кофе, забирает чашку брата и садится на диван.

— Ты раньше трех из своей берлоги не выползаешь, что случилось? — спрашивает дочь подкрашивающая губы, глядя в зеркало бара, Джорджиа.

— Не спится, — ворчит девушка и просит брата принести ей яблоко. Феликс и с места не двигается.

— Представь, что яблоко просит твой Наварро, не принесешь? — не сдается Алисия.

— У тебя ноги есть, иди и возьми, — не сдается Феликс.

— Постарайтесь оба вернуться к ужину, давно за одним столом не сидели, и отец недоволен, — вступает в полемику детей Джорджиа и забирает сумочку со стойки. — Раз в храм со мной вы отказываетесь идти и вас не беспокоит ад, то мы хотя бы вместе почтим наших святых и помолимся за души ушедших за ужином.

— Забавляют эти богобоязненные люди, которые обманывают, прелюбодействуют, сплетничают и думают, что, помолившись или закинув пару тысяч песо в ящик в храме, получат отпущение грехов и попадут в рай. Я вот сразу принял, что на рай не рассчитываю, и моя совесть чиста, — хмыкает Феликс, наблюдая за тем, как понемногу начинает вскипать Джорджиа.

— Я и за тебя помолюсь, — еле контролирует свой голос Джорджиа. — Чтобы все были дома к семи!

— Ну вот зачем ты ее взбесил? — закатывает глаза Алисия. — Меня пригласили на открытие магазина косметики! Я не знаю, когда освобожусь!

— А я не знаю, когда с шоппинга вернусь, так что не обещаю...

— Ничего и слышать не хочу, чтобы оба были дома к семи! — бросает Джорджиа и покидает дом.

— Ты можешь своего мужика попросить с отцом потолковать, объяснить, что семейные ужины устарели, — зевает Алисия.

— Ты можешь перестать о нем говорить, — кладет остатки своего сэндвича на тарелку Феликс и двигает к ней.

— Сам жри углеводы, — фыркает девушка. — И я серьезно, он же всемогущий, папаша теперь на цыпочках перед тобой ходит. Пусть еще нам поможет. Уверен, ты найдешь способ его отблагодарить.

— Ты не с той ноги встала? — хмурится Феликс. — Зачем ты меня провоцируешь?

— А чего ты из-за правды провоцируешься? Ясно как день, что он тебя трахает. Не ты же его, — достает из сэндвича сыр Алисия.

— Фу, блять, я твою личную жизнь не обсуждаю, какого черта ты лезешь в мою? — взрывается Феликс.

— Остынь, Ликси, мы взрослые люди и давно не девственники, — смеется Алисия. — Секс — это нормально. Ты сам плод секса.

— Все равно не хочу это обсуждать, дай посидеть в тишине, — накрывает лицо подушкой парень.

— В начале его много и горячо, пиздец как, а потом все меньше и уже скучно, — не затыкается Алисия. — Кому-то из вас надоест первым, и сдается мне, что ему, если ты не станешь чуток умнее.

— Ради всего святого! — подскакивает на ноги Феликс, намереваясь покинуть комнату. — Не лезь в мои с ним отношения, занимайся своей жизнью. И на будущее, не все в отношениях завязано на сексе, мне жаль, что тебе другое не попадалось.

— Какой же ты дурачок, — громко смеется Алисия. — Скажи еще, что он влюблен в тебя, — не может успокоиться девушка. — Ты красивый молодой парень, конечно, он тебя хочет. И это замечательно, так и должно быть, но сделай так, чтобы не расхотел. Вокруг полно красивых и молодых, а ты через год или два уже уйдешь с рынка.

— Допустим, ты права и я поддамся на твой бред, — передумывает уходить Феликс. — Как можно удержать человека, который решил уйти? И речь не обо мне, я просто хочу понять, как мыслит твой гладкий мозг. Наварро меня любит, можешь не сомневаться, и если ты завидуешь, то признай, и я не буду на тебя злиться.

— Завидую? — выгибает бровь Алисия. — Зачем мне завидовать тебе, если ты и так меня балуешь на его же деньги. Трахаться с ним у меня желания нет, он меня, скорее, пугает, и я поражаюсь, как тебе комфортно с таким мужчиной. Я просто тебя готовлю к неизбежному, не хочу, чтобы ты отстроил воздушные замки, а потом страдал.

— Не беспокойся обо мне, я большой мальчик.

— Он сказал, что любит тебя? — выгибает бровь Алисия.

— А смысл слов, если действия их могут перечеркнуть?

— Значит, не сказал.

— Мне и не нужно, он заботится обо мне, защищает, балует, мне достаточно, — идет к лестнице Феликс.

***

Феликс встретился с Эстебаном в салоне местного бренда. Эстебан сразу покорил парня, и не только своим безупречным вкусом, но и мини-биографией, из которой следовало, что он одевает тех, кто садится в первый ряд на показах Valentino, Balmain и Saint Laurent. По его словам, он работал с домом Givenchy, несколько сезонов с Mugler. Провел большую часть своей жизни в Париже, Риме, немного в Токио. Эстебан сразу же оценивающе рассмотрел парня, а потом, улыбнувшись, попросил идти за ним. Хотя Феликс чувствовал себя как под лупой, он с удовольствием провел следующие четыре часа. Эстебан подносил к Феликсу костюмы, примерял ткани к его глазам, лично все на нем поправлял.

— Ты слишком красив для простого наряда, — повторял Эстебан. — Ты должен сиять.

В итоге Феликс приехал домой с тремя образами и даже решил, какой наденет на прием. Выбор парня остановился на рубашке цвета жемчуга, атласных брюках и лоферах из матовой кожи.

Несмотря на слова Джорджии, присутствие детей за столом не особо впечатлило отца. Он сухо интересовался их делами, а потом, попросив себе вместо десерта коньяк, перешел в кресло читать газету. Судя по всему, у Пабло опять какие-то проблемы в порту, но Феликс и не пытается его расспросить, потому что отец редко рассказывает что-то о своей работе.

Ближе к десяти Феликсу звонит Наварро, предупреждает, что выслал к нему Кристофера с подарком. На вопрос парня, что за подарок среди ночи, мужчина говорит, что узнал у Эстебана про наряд, который они выбрали для приема, и подобрал к нему украшения. Получив сообщение от Кристофера, Феликс выбегает на улицу в толстовке и шортах и, подойдя к гелендевагену, останавливается рядом с мужчиной.

— Твое, — протягивает ему пакет Кристофер и собирается уходить, но Феликс хватает его за руку и машет перед его лицом пачкой сигарет.

— Покури со мной, дома нельзя, а одному скучно.

— У меня дела, — недовольно говорит Кристофер.

— Я замолвлю за тебя словечко, — прислоняется к капоту мерседеса парень и поджигает сигарету. Феликс с влажными после душа волосами и в домашней одежде похож на подростка, Кристофер не замечает, как засматривается на него.

— Нравится то, что видишь? — зато это замечает Феликс.

— Ты похож на ангела, но язык у тебя развратный, — усмехается мужчина.

— Ты похож на убийцу, являешься ли ты им? — выгибает бровь Феликс.

— Нет, я не зверь.

— Как говорил мой любимый писатель, это страшно несправедливо и обидно для зверей: зверь никогда не может быть так жесток, как человек, — вздыхает Феликс.

— Книги с Гильермо обсудишь, — кривит губы Кристофер.

— Почему ты вечно такой угрюмый! — легонько толкает его в плечо Феликс. — Может, познакомить тебя с кем? У меня есть знакомые девчонки на примете.

— Докуривай уже, — раздраженно говорит Крис.

— Ты красивый мужчина, поверь, я знаю толк в красоте, не смущайся, — оценивающе разглядывает затянутые в черную ткань бицепсы Феликс. — Ты никогда не завидовал ему? Что у него есть все, а ты вынужден прислуживать ему? — внезапно меняет тему разговора.

— Ты любишь игры разума? — щурится Кристофер.

— Обожаю, — вздыхает Феликс. — Люди думают, меня ничего кроме внешности и денег не интересует, но нет ничего слаще, чем копаться в чужой голове.

— Так начни с той, с которой спишь, — ухмыляется Кристофер.

— Грубо. Кто сказал, что я не начал, — смеется Феликс. — Только признаю, у меня к нему слабость. Он меня подсадил на себя буквально и переносно. Много его бывших возил?

— В это я не играю, — собирается к дверце мужчина, но Феликс ловит его руку.

— Да брось. Один вопрос, прошу. Ответь честно. У него была любовь? Тот, кому бы он сказал «я люблю тебя»? — для Феликса сейчас это острая тема, ведь даже Алисия про это говорила, а Наварро ему заветные слова так и не сказал.

— Нет, — говорит Кристофер. — При мне не было.

— Хорошо. Я рад. А у тебя? Ты не думал жениться? Завести детей? Мое предложение насчет подружек все еще в силе, — уже воодушевившись, продолжает парень.

— Боюсь, девчонки из твоего окружения мне не подойдут, — твердо говорит Кристофер.

— Да нормальные у меня девчонки, — бурчит Феликс. — Чем тебе я-то не угодил?

— Скорее, твой образ жизни, — спокойно отвечает Кристофер. — Я хочу хорошую умную девушку, у которой в голове не только шмотки, яхты и приемы.

— Ты меня обидеть пытаешься?

— Нет, я говорю мои мысли. Если я встречу ту самую, я дам ей все, что у меня есть, а она в ответ даст мне покой, счастье и верность. Это тебе понятно? — пристально сморит на него Кристофер.

— Любовь не всегда бывает легкой, — прислоняется к капоту Феликс.

— Потому я и не влюбляюсь.

— Ну да, выберешь ее, как в онлайн-магазине, перед всеми параметрами галочки расставишь, — кричит уже в спину садящегося в гелендеваген мужчины.

***

Наварро стоит у окна в своем кабинете, и кажется, что он забыл про чашку кофе в руке. Картахена за стеклом только просыпается, и мужчина любуется золотистым светом, заливающим улицы его родного города.

— Говори, — не оборачиваясь, бросает он Кристоферу, уже несколько минут топчущемуся за его спиной.

— На рассвете была попытка проникновения на участок в Пенья-Бланка. Мы обнаружили пятерых, и все были вооружены и с координатами. Наши сработали четко, двоих убили на месте. Один ранен, под охраной. Еще двоих забрали полицейские. Я дал команду прочесать все к югу до Сан-Рафаэля.

— Кто?

— Похоже на людей из картеля Эрманос. Это их стиль. Наемники и парочка местных. Думаю, это ответка за груз в порту. Тот, что наши «перенаправили», — прокашливается Кристофер.

Наварро наконец-то оборачивается, медленно ставит чашку на стол и опускается в кресло.

— Это не просто ответка. Это демонстрация, — разминает шею мужчина. — Они выбрали не мою недвижимость, а месторождение. Так что покушение было не на деньги, а на авторитет. Эрманос сильно беспокоят мои инициативы в Конгрессе, и, видимо, мне придется выпустить Цербера, чтобы угомонить их.

— Я выясню, кто именно из братьев настолько осмелел, и мы дадим ответку, — заверяет его Кристофер.

— Найди тех, кто успел сбежать. Мертвыми или живыми. Лучше — сначала живыми. Я хочу, чтобы они назвали имена, — приказывает Наварро. — Остальным заниматься будешь не ты.

— Как скажешь, — слегка наклоняет голову Кристофер.

— И второе, — добавляет Наварро, пристально глядя в его глаза. — Поговори с нашими в органах, прикажи провести ложную операцию, обыскать дома союзников. Пусть в городе думают, что я знаю больше, чем есть на самом деле.

— Сделаю, — кивает Кристофер. — У меня еще вопрос, — мнется мужчина. — Тебе не понравится, но твой старый друг хочет добавки в виде расширения.

— Он же понимает, что смерть, играя со мной, может наступить не обязательно только из-за заказного убийства, — трет переносицу Наварро. — Это может быть несчастный случай, остановка сердца, в конце концов, причину которой ни один врач Картахены не установит! — повышает голос мужчина, и Кристофер неосознанно даже делает шаг назад. Наварро практически всегда спокоен и держит все под контролем. Он никогда не кричит, не хлопает дверьми и даже самые страшные приказы отдает так, словно обсуждает то, что выбирал сегодня на обед. Его голос всегда низкий, ровный, отточенный. Наварро терял контроль только пару раз, и Кристофер может с уверенностью сказать, что каждый раз это происходило из-за одного и того же человека. Вот и сейчас его пальцы, до этого спокойно лежавшие на столе, сгибаются в кулак, а его ровный взгляд становится острым, как лезвие бритвы. Наварро резко отворачивается к окну, будто бы что-то там увидел, и в этой тени его челюсть сжимается.

— Он слишком уверен, что ты этого не сделаешь, вот аппетит и растет, — пытается разрядить обстановку Кристофер.

— Заплати, — коротко бросает ему Наварро.

Кристофер закрывает за собой дверь, а Наварро продолжает обдумывать случившееся. В первую очередь, ему надо решить вопрос с угрозой и параллельно обезопасить себя и свое состояние. К вопросу с наглым «партнером» он вернется позже. Наварро тянется к спрятанному в столе телефону с зашифрованной линией, набирает номер и ждет, когда голос заменит гудки.

— Венсан, у нас проблема в Пенья-Бланка.

— Я слышал. Уже работаю по каналам. Ваш человек сообщил Крису?

— Да. И Крис сделал то, что должен. Но это выходит за рамки безопасности. Это касается репутации и может коснуться тех, кто мне дорог.

— Чего ты хочешь?

— Я хочу, чтобы те, кто дал приказ, заплатили. И пусть их союзники начнут пересматривать, на кого делают ставку, — размеренно говорит Наварро. — Главное, чтобы расплату не связывали со мной, поэтому до начала атаки начни трубить о причине, почему ты точишь зуб на Эрманос. Доминион против другого картеля — дело обычное на нашей земле. Я в этом не участвую.

— Я понял. Делать по-твоему или по-моему?

— По-твоему, — усмехается Наварро. — Это должно быть громко. На всю страну. Но чтобы никто не сказал вслух, почему карма настигла Эрманос.

— Я начну немедленно. У меня там есть люди, которые скучают по работе.

— Сделай красиво, Венсан. Как ты умеешь. А я прикрою тылы.

— Всегда.

***

Анджела отшвыривает очередное досье на край стола и, потянувшись, пытается размять затекшие мышцы. Напротив нее, сидя неформально, как всегда, с одной ногой на подлокотнике, расположился Муньес — ее коллега, редакционный друг и вечный голос «разума».

— Что может связывать мужчину тридцати пяти лет и двадцатилетнего пацана? — закурив прямо в кабинете, смотрит на друга женщина.

— Так ты уже выяснила, что он работает на него, — зевает Муньес.

Анджела резко подается вперед, берет одну из фотографий и снова ее рассматривает.

— Пацан водит машину за триста тысяч. И не в кредит, кстати. Он богат, да, но в его семье даже у отца — седан за восемьдесят кусков, чтобы ты понимал, — чешет голову ручкой женщина. — И что еще удивительно, даже если будем считать, что машину ему купил отец, откуда у него такой доход? Я проверяла Пабло Лима, мутно, но пока ничего интересного нарыть не могу, — протягивает фотографию другу, и тот, нагнувшись, ее рассматривает.

— Чертовски красив, — выпаливает Муньес.

— Вот именно, — хмыкает Анджела. — Слишком красив, чтобы работать на машину.

— Наварро — сенатор, — осторожно начинает Муньес. — Ты не можешь обвинять его в педофилии или в гомосексуализме. Особенно без доказательств. Мы не желтая пресса.

— Пацану двадцать, так что если он спит с ним, то все законно, — тушит сигарету о пепельницу Анджела. — А ориентация Наварро — не секрет, просто вслух она не обсуждается. Да и меня его постель не интересует, я просто думаю, что через нее могу выйти туда, куда мне надо. А именно — кто такой Гильермо Наварро?

— Все знают, кто он, странный вопрос, — хмурится Муньес.

— В том-то и дело, что никто этого не знает, — загораются глаза женщины. — Но самое удивительное, что никто и не пытался выяснить, хотя чем больше я рою под него, тем больше мне кажется, что пытались, но их или остановили, или они быстро сдались.

— Это ведь должно настораживать.

— Меня больше настораживает то, что в Сенате уже сидит один из богатейших и властных людей страны, а значит, его влияние будет теперь распространяться и на законы. Борец с наркокартелями, который открыто отстаивает свою позицию, притом, если другому даже слово в их сторону обходится дорого, этот все еще жив и здоров. Ты не задумывался об этом?

— К чему ты клонишь?

— Почему картели его не трогают? — подается вперед Анджела. — И не надо мне про эти мелкие нападения на его объекты и якобы покушение на него. Когда картели просто покушались? Они на площади средь бела дня убили судью. У меня есть теория, которую я докажу.

— Боюсь спросить.

— Наварро и есть Венсан Лино, — цокает языком Анджела.

Муньес прыскает в кулак, а потом громко смеется.

— У тебя от скуки, видимо, совсем мозги набекрень съехали, — утирает глаза мужчина. — Никто не знает, кто управляет Доминион, а Лино — чупакабра, которой пугают население. Он миф.

— И никто никогда не заподозрит в этом Наварро, хотя все на поверхности. У него есть деньги, власть, влияние — полный набор для того, кто будет руководить картелем и оставаться в тени, — не согласна с ним женщина.

— Я начинаю всерьез беспокоиться за тебя, Анджи, — вздыхает Муньес. — Даже если ты права, то, пытаясь доказать свою теорию, ты можешь нарваться на неприятности. Более того, вмешивая в это ни в чем не повинного пацана, которого ты хочешь сделать инструментом, ты сильно навредишь и ему.

— Он должен понимать, с кем спит, а жертвы в нашей работе дело обыденное, — пожимает плечами Анджела.

— Да, но он ребенок, и в лучшем случае пострадает его психика, — пытается отговорить ее от опасной затеи Муньес.

— Не страшно, ведь если я права, то страдает все население этой страны, — твердо говорит Анджела. — Я заеду в DEA, потом обзвоню свои контакты в полиции и органах. Уверена, они, в отличие от тебя, поддержат меня. Если я не копну — никто не копнет. Все боятся. Все смотрят на его охрану, на кресло в сенате, на цифры на счетах и молчат. Поэтому Наварро и «неприкасаемый». Пока.

— Ты не поймаешь его на финансовых махинациях, не свяжешь с Доминион, а все твои обвинения — всего лишь догадки!

— Ты прав, сейчас у меня на руках нет ничего, что бы связало его с картелями, но мне есть, с чего начать, — откидывается назад Анджела. — Вся его биография — это фейк, и начну я с истоков. Его отец пропал без вести, когда он был еще ребенком. Если он жив, то почему не объявился, тем более учитывая, что у сына денег куры не клюют? Почему такой богатый и властный человек, как Наварро, сам его не нашел? Более того, его мать — медсестра, которая торговала наркотиками, имела несколько приводов, и, хотя про нее у него в биографии нет и слова, эту часть своего прошлого он скрыть не смог. София Наварро была достаточно известна в кругах мелких наркоторговцев, и не на деньги ли с кокаина он якобы получил образование, в которое я, кстати, тоже не верю, и все доказательства, уверена, фейковые.

— Так это логично, он борется с наркоторговцами, так как лично видел ужасы той жизни...

— Это первое, о чем подумает большинство людей, — перебивает друга Анджела. — Но мы не всегда боремся со злом, порой мы к нему примыкаем, — она встает, проходит к доске у стены и прикрепляет снимок Феликса рядом с фотографией Наварро. — Я пока не вижу четкой картины, но нутром чую, что стою на пороге сенсации, которая потрясет Колумбию, — довольно улыбается Анджела.

***

Весь день Джи провел, разбираясь с нападением на владения Гильермо Наварро. Он не занимался бы этим, если бы в дело не были замешаны картели. Джи лично допросил задержанных, отчитался Рамосу, чтобы тот доложил Наварро, и уехал на встречу в DEA. Руководство DEA, как и принято у них, предпочитает держать некоторых сотрудников, в частности местных, в неведении — американцы всегда осторожны, особенно когда дело касается борьбы с картелями. Это часть их привычной политики — разрешать сотрудникам знать ровно столько, сколько им нужно для выполнения задания. Поэтому, когда Джи приехал в офис на совещание и услышал лишь расплывчатые намеки о подозрениях без каких-либо подробностей, он не удивился. Он привык, что настоящая информация раскрывается только в самый последний момент, иногда буквально по пути на операцию. Так как Наварро — крупная фигура на политической арене Колумбии, а дело поручено Джи, он уже смирился, что покоя ему в ближайшие дни не видать, и после совещания снова отправился в участок. Вечером ужин у мамы, и Джи бы его отменил, учитывая, как он устал после всех встреч и допросов, но он сам пригласил на него Рауля и не хочет снова его не видеть. Джи поручает Руи закончить за него отчеты и вновь отправляется в допросную поговорить с задержанными.

В допросной холодно, пахнет металлом и дешевым моющим средством. Джи уже представляет, как вкусно прямо сейчас пахнет на кухне мамы, и сглатывает слюну. А пока он сидит за столом, скрестив пальцы в замок, и молча смотрит на двух задержанных. Их взяли прямо на месте нападения, улики против них безупречные, но мужчины ведут себя так, словно сидят не под арестом, а в баре за пивом. Джи привык к наглости бойцов картелей, и хочется верить, что их излишняя самоуверенность в этот раз не оправдается.

— Вас поймали с поличным, — наконец произносит Джи спокойно. — Ни один адвокат вам не поможет. Ни один судья не закроет глаза на то, что у нас есть.

Мужчины молчат. Один из них, низкий и жилистый, качается на стуле и ухмыляется, второй же поднимает на офицера ленивый взгляд.

— Нас вытащат, — беззаботно говорит он. — Мы честные люди, а братья своих в беде не оставляют.

Джи понимает, что он открыто намекает на картель «Эрманос», и поражается очередному уровню наглости.

— У вас все еще есть шанс рассказать, — ровным голосом продолжает Джи. — Потом будет поздно.

— Вам бы быть осторожнее, офицер, — нагибается вперед тот же мужчина. — Вы ярко светите, а в нашем городе правит тьма.

Джи слушает его и чувствует, как в нем поднимается волна злости, но он, в первую очередь, профессионал, поэтому стискивает зубы и сдерживает ее.

— Вы мне угрожаете? — тихо, почти шепотом спрашивает Джи.

— Нет, что вы, — ухмыляется второй задержанный. — Просто дружеский совет.

— Отлично, — откидывается назад Джи. — Значит, запишем ваш дружеский совет в протокол.

Джи возвращается к своему столу, перекидывается парой слов с Руи и наконец-то собирается домой после тяжелого дня. Рауль уже звонил, спрашивал, что купить кроме вина, и, как Джи понял, он приедет к маме раньше самого парня. Стоит Джи войти в дом, как в нос бьет запах запеченной курицы с чесноком и лимоном, тушенных баклажанов с томатами, свежего хлеба и обжаренного лука. Морена всегда готовит с размахом, даже если гостей будет двое. Джи проходит на кухню и, прислонившись к косяку плечом, с улыбкой смотрит на стоящую у плиты маму и нарезающего перцы за стойкой Рауля. Морена в переднике с вышивкой, ее волосы собраны, она тянется проверить, не подгорает ли соус, и замечает сына. Рауль тем временем коротко кивает парню и поливает лимонным соком салат.

— А вот и мой сыночек, — улыбается женщина, сняв полотенце с плеча, вытирает руки и обнимает его. — Ты опять похудел. Работай меньше, ешь больше.

— Привет, мам, — смеется Джи, вдыхая запах ее волос. — Для тебя я всегда голодаю.

— Как хорошо, что ты Рауля позвал, он мне очень помог, — треплет его по щеке женщина и возвращается к плите.

— Я зарабатываю право на еду, — смеется Рауль, посыпая салат солью так, как это делают блогеры в ТикТок, и Джи закатывает глаза.

Ужин проходит замечательно, Джи давно так не отдыхал душой. Он сидит на своем обычном месте, молча ест, бросая короткие взгляды на Рауля, который, кажется, полностью растворился в беседе с Мореной.

— И вот, представляешь, — рассказывает Морена, разливая лимонад по стаканам, — в последней серии, когда все думали, что у них не будет счастливого конца, он поднял на своем военном корабле алые паруса и отправился за своей любовью!

Рауль слушает ее так внимательно, словно речь идет не о сериале, а о спасении мира.

— Сеньора Морена, я никогда в жизни не слышал истории интереснее. Честное слово, я жалею, что не начал сам его смотреть! — сокрушается Рауль.

— Я тебе потом все расскажу с начала! Я даже могу с тобой начать заново его пересматривать! — воодушевляется Морена.

— Обещаю, мы посмотрим, — кивает Рауль. — Все серии. Даже если их сто.

Джи усмехается и отправляет в рот еще одну ложку риса. Он наблюдает за ними и все еще не понимает, как легко Рауль вписывается в эту маленькую и привычную для него вселенную. Его мать сияет от радости, болтает без умолку, а Рауль внимает каждому ее слову, как будто это самый важный разговор в его жизни.

Джи давно не было так спокойно. В комнате стоит тихий гул голосов, запах домашней еды, легкий смех Морены, и все это складывается в какое-то редкое, почти забытое ощущение уюта. А самое главное, сейчас он в полной мере осознает, что фактически сидит за столом с двумя людьми, которые ему по-настоящему дороги. Конечно, Джи любит еще и брата, но тот работает в другом городе, и видеть его дома — это редкость. Особенно приятно ему смотреть на мать, на ее настоящую, открытую улыбку. Такую улыбку Джи со дня смерти отца видел нечасто. Рядом с Раулем Морена как будто расцветает, светится изнутри. И Джи вдруг решает, что сделает все, чтобы продлить это ощущение счастья, ведь ровно так же Рауль действует и на него самого. Пусть его война, долг, работа — все остается за этими дверьми. А здесь, за их простым столом, будет только еда, смех и два человека, которых он хотел бы сохранить в своей жизни как можно дольше.

В дверь внезапно стучат, Джи просит их не отвлекаться, а сам идет в коридор и долго не возвращается.

— Ты чего застрял? — подходит к нему уставший его ждать Рауль и видит, что парень говорит по телефону. На тумбе рядом с ним коробочка с разорванной лентой.

— Что это? — тянется к коробочке Рауль, но сразу получает по рукам.

— Не трогай, ты без перчаток, я уже свои отпечатки и так оставил, — предупреждает его Джи.

— Что в ней? — мрачнеет все больше Рауль.

— Пуля.

— Прости.

— Кто-то оставил на пороге, я открыл, внутри пуля, видимо, хулиганят, — убирает телефон Джи.

— Раз ты открыл, то достань пулю, хочу взглянуть, — в голосе мужчины скользит беспокойство.

— Пуля как пуля, — не спорит Джи и, достав ее, вертит перед лицом мужчины.

— Вскрой пулю, — заглядывает в окно Рауль и вновь возвращает внимание парню.

— Странно, в ней пепел, — морщится Джи, который стянул верхнюю часть пули и смотрит на пепел на ладони.

— Это послание смерти, — нервно ерошит свои волосы Рауль.

— Я знаю про это, поэтому и позвонил в участок, отвезу ее туда, хотя тут порой и дети балуются, знают, что я коп, — усмехается Джи.

— Пуля — предупреждение о смерти, а пепел в ней — это чьи-то останки, — чеканит каждое слово Рауль.

— Чего? — хмурится Джи.

— Картель Эрманос обычно шлет пулю с останками из крематория, это означает, что тебе подписали смертный приговор, — прислоняется к стене Рауль. — Ты работаешь в наркополиции и не знаешь об этом?

— Это страшилки, которыми картели запугивают людей, все об этом знают, — злится Джи. — Я понимаю, что это угроза полицейскому, а значит, они получат, не сомневайся.

— Мальчики, идете? — доносится из гостиной голос Морены, и Джи просит маму немного подождать.

— Нужно охрану выставить, — тянется за телефоном Рауль и резко передумывает, вспомнив, что его «охрана» Джи не подойдет. — Позвони копам, пусть пришлют патрульных, маму тоже надо защитить.

— Не начинай, — вздыхает Джи, собираясь вернуться в гостиную, но Рауль хватает его поперек и, вжав в стену, нависает сверху.

— Кончай упрямиться, — рычит ему в лицо мужчина. — Это не шутки, а ты не бессмертный. Открыта охота на твою голову. Доложи своим, пусть выставят патрульных, сам не высовывайся и сиди тихо.

— Убери руки, пока я их не сломал, — цедит сквозь зубы Джи.

— Осознай серьезность угрозы!

— Я сказал, убери руки, — толкает его в грудь парень. — Думаешь, я сам эту угрозу не осознаю? Моего отца убили прямо на пороге этого дома, а значит, я и к такому сценарию готов. Не лезь не в свое дело, я сам разберусь.

— Разберешься? — голос Рауля становится низким и тяжелым. — Ты хоть понимаешь, где живешь? Это Картахена, Джи. Картели здесь не просто сильные, — продолжает он, вновь приближаясь. — Они кормят города, районы, семьи. Они покупают судей, прокуроров, ваших командиров. И когда ты идешь против них — ты идешь один. Ты для них даже не враг. Ты — показное мясо, чтоб другим неповадно было.

— Ты теперь еще будешь учить меня как работать? Я понял, что ты вырос среди картелей, имеешь там дружков, но ты просто торгаш техникой, а я полицейский, и я сам разберусь! — со злостью выпаливает Джи и сразу же жалеет о сказанном.

Рауль не сразу отвечает, словно переваривает его слова и смотрит так пронзительно, что Джи приходится опустить глаза.

— Твоя проблема в том, что ты думаешь, раз носишь значок — ты защищен, — уже спокойно говорит Рауль. — И это странно, ведь значок не защитил твоего отца.

— Не смей, — шипит Джи, в котором клокочет ярость.

— Да они смеются над этим значком, — срывается Рауль. — Тебя уже пометили. И если ты сейчас не начнешь думать головой, тебя найдут в кювете с дыркой на лбу.

— Напиши книгу про войну с картелями в Колумбии, продашь сценарий Нетфликсу, — кривит губы Джи. — Меня достала твоя долбанная забота там, где я и без тебя справляюсь. Я всегда делал свою работу, и, наверное, я делаю ее хорошо, раз все еще жив! И думаешь, я не знаю, что ты нас ненавидишь? Ты плохо прячешь свое отвращение к форме, я это почувствовал с нашей первой встречи. Ты уж прости, что любовь зла, полюбишь и копа!

Рауль сжимает зубы так сильно, что на виске вздувается жила, но он его не перебивает.

— Ты испортил ужин и, раз ты не хочешь уважать чужие решения, будь добр, свали из моего дома, — заканчивает Джи.

— Делай, что хочешь, — скалится Рауль, и Джи вновь режется о тот самый темный взгляд, который видел всего лишь пару раз. — Я не буду вмешиваться больше, а теперь позволь попрощаться с Мореной.

Рауль покидает дом и, натянув на себя кожанку, идет к старенькому Доджу. Всю дорогу до места, где его ждет Чапо, он вымещает злость на и так держащемся на честном слове руле. Стоит ему подъехать к скрывающимся в тени домов гелендевагенам, как Рауль со злостью пинает колеса чуда немецкого автопрома, а потом, закурив, опускается на бордюр.

— Чертов мальчишка, приложил бы лбом о стену, — швыряет зажигалку на тротуар Лино, и Чапо сразу же ее подбирает. — Отследи мне тех, кто сделал доставку в дом Хименеса, найди заказчика и доложи, — обращается к помощнику. — Кастильо ничего не говори. Этим тварям я уже подписал приговор, но лично ускорю его исполнение.

***

Sofitel Legend Santa Clara — это больше, чем просто отель. Это легенда, вписанная в старые стены бывшего монастыря, теперь пропитанная ароматами бренди, дорогих духов и древних грехов. Сегодня ночью отель закрыт для прессы и публики, вход в него открыт только для избранных. Феликсу не верится, что он один из них. Наварро забрал его через два квартала от его дома и, несмотря на протест парня, который хотел явиться на своем автомобиле, усадил в свой роллс-ройс.

— Будут же вопросы, — пытался образумить его Феликс, которого, кажется, положение его мужчины интересует больше, чем его самого.

— Во-первых, не будут, мы едем в место, где все обнажают свои грехи, — спокойно ответил Наварро, поправляя манжеты, как и всегда превосходно сидящей на нем рубашки.

— Я грех?

— Самый сладкий, — улыбнулся мужчина. — Во-вторых, ты выглядишь потрясающе.

Феликс ступает по мраморному полу под коваными люстрами в идеально сидящем наряде от Эстебана, и все присутствующие сразу оборачиваются к ним. Смотрят они, к сожалению Феликса, не на него, а на того, с кем он пришел. Наварро двигается медленно и уверенно, а Феликс шокирован количеством молодых девушек и парней, окружающих людей в возрасте.

— Да, жен и мужей сюда не берут, — шепчет ему Наварро, заметив его удивление.

Государственные служащие, бизнесмены, генералы в гражданском, женщины в бриллиантах, все ищут глазами Наварро, ловят его взгляд, кивают, приближаются. Кто-то пожимает ему руку, кто-то наклоняется ближе, чем позволяли бы приличия. И никто ничего не стесняется. Феликс, который толком не знал, что ему ожидать от этого вечера, теперь чувствует, как в нем растет напряжение. Сначала — это просто легкое беспокойство, ведь он знает парочку лиц, которых день и ночь крутят по телевидению, и ему неприятно видеть, как замминистра — отец семейства и ревностный католик, гладит по заднице девчонку лет двадцати. Потом его накрывает злость, потому что Наварро, который говорил, что тут можно все, при этом представляет его как свой перспективный кадр. Третьей уже приходит колючая ревность. Наварро улыбаются, он кивает в ответ, его не смущает похоть во взглядах, Феликса она потрошит.

— Не удивлюсь, если ты спал с ней, — ворчит Феликс, проследив взглядом за тем, как его мужчина кивает красивой брюнетке в конце зала. Настроение окончательно пробивает дно, когда к ним направляется роскошный юноша в бархатном пиджаке на голое тело, с кожей, отливающей золотом, и глазами, в которых читается память.

— Микаэль, — усмехается Наварро, и в его голосе проскальзывает почти ласка.

— Себастьян теперь, но ты всегда можешь звать меня по-старому, — отвечает парень, облизнув нижнюю губу.

Он подходит слишком близко, рука скользит по плечу Наварро, чуть задерживается на спине. Их взгляды пересекаются, и Феликс не видит в них смущение, но четко распознает то, что между ними была своя история. Феликс сразу чувствует себя невидимкой.

— Твой? — спрашивает Себастьян чуть насмешливо и кивает на Феликса. — Очарователен.

Феликс не успевает вспылить, как парень продолжает:

— Мы с Наварро знаем друг друга давно, не смущайся, — снисходительно говорит он. — Были времена, когда он не отпускал меня ни на шаг. Это был интенсивный период. Порой я скучаю по нему.

Наварро лишь слегка усмехается и не опровергает его слова. Для Феликса этого достаточно. Он улыбается в ответ, очень старается, чтобы улыбка вышла вежливой и сдержанной, не выдала то, что в нем все дрожит от ревности. Феликс сам ей ошарашен, он и представить не мог, что ревность можно чувствовать на физическом уровне, и прямо сейчас в кровь раздирает пальцы, лишь бы дать ей хотя бы такой выход, чтобы она не разорвала его самого. Весь этот вечер, который должен был быть их первым официальным выходом в свет, моментально теряет свои краски, становится липким и ядовитым. Феликс отступает назад, понемногу отдаляется, а Наварро его отсутствие даже не замечает. Феликс ловит свое такое же нарядное и красивое отражение в одном из многочисленных зеркал, которыми увешаны стены зала, и задерживается на глазах, которые разъедают слезы ревности. Феликс не готов к такому, он все еще чужой в этом мире, где любовники ходят как визитные карточки, а прошлое — это трофей, о котором каждый хочет напоминать. Феликс, воспользовавшись тем, что его мужчина обсуждает теперь дела с банкиром, выходит на террасу. Ему надо привести себя в порядок, отдышаться, не потерять остатки и так трещащей по швам гордости. Он вдыхает запах моря и, опираясь о перила, смотрит на сад с пальмами. Глаза все еще жжет от раздражения и унижения, и он еле держится, чтобы не вызвать такси и не собраться домой. Внезапно Феликс слышит шаги за спиной и, обернувшись, видит идущего к нему Гильермо.

— Ты убежал, — спокойно говорит Наварро, остановившись рядом.

— Я просто вышел подышать.

— Скажи, что ревнуешь. Это, по крайней мере, будет честно, — усмехается Наварро.

— Ты позволил ему трогать тебя. При всех. Точнее при мне. Ты и не пытался скрыть то, что между вами что-то было, — выпаливает парень.

— Было, и мне стоило притвориться, что нет? — выгибает бровь Наварро. — Для твоего спокойствия ты бы выбрал ложь?

— Ты не понимаешь, что я чувствую! — восклицает Феликс и снова отворачивается к пальмам.

— Послушай, если бы я действительно спал с кем-то, я бы не стал об этом молчать. Я бы сказал тебе прямо. Я не тот человек, который врет, когда это можно сделать в лоб. Я спал с ним, да. Но уже не сплю, — спокойно говорит Наварро. — Я ведь не допрашиваю тебя о твоих прошлых связях. Мне неинтересен никто, кто был до меня. Почему ты обвиняешь меня в том, что у меня было прошлое?

— Неправда, я не обвиняю тебя, я говорю, что ты мог бы хотя бы не подпускать его так близко, дать ему знать, что ты теперь с другим, остановить этот дешевый флирт! — не может успокоиться Феликс. — Более того, раз тут все так открыто ходят со своими любовниками и любовницами, а моя мать откинется, узнав, что ее любимые чиновники изменяют своим женам, то почему ты не сказал честно, кто я тебе? Я сам был готов защищать тебя от сплетен, избегать публичных мест, но тут ведь можно. Неужели я не заслуживаю быть твоим партнером, а являюсь тебе только работником?

— Я защищаю тебя, — коротко отвечает на его тираду мужчина.

— Не начинай, ты не переубедишь меня...

— Я защищаю тебя, — перебивает его Наварро. — Тебя ждет большое будущее в моей компании. Даже если не в моей, то в любой другой, потому что ты трудолюбивый, ответственный и просто замечательный мальчик. Неужели ты хочешь, чтобы, несмотря на то, что ты добился всего своим трудом, тебя называли тем, кто облегчил свой путь через постель? Ты хочешь стать тем, про кого говорят, прости меня за грубость, «насосал»? Ты знаешь, что Микаэль был успешной моделью и до меня, но после меня все его продвижения связывали с моим именем. Я тебя через такое проводить не стану.

— Я не думал об этом с этой точки зрения, — хмурится Феликс и чувствует, как мужчина касается его руки.

— Знаешь, что самое главное? — становится ближе Наварро. — Что я пришел с тобой. Ты — тот, кому я доверяю и кто мне нужен. Я не вижу никого из тех, кто заполонил этот зал. А ты ведешь себя некрасиво. Ты позволяешь эмоциям управлять тобой и портишь вечер для нас обоих.

С каждым его словом все внутри Феликса переворачивается. Теперь ему кажется, что он мелкий, эмоциональный и неуверенный в себе человек. И он только что доказал Наварро, что совсем зеленый для того, чтобы вращаться в обществе зрелых мужчин.

— Я просто ревновал... — шумно сглатывает парень.

— И ты имеешь на это право, но не позволяй ревности отравлять то прекрасное, что есть между нами, — нежно говорит Наварро, а потом, развернувшись, первым покидает балкон.

Спустя полчаса наконец-то они идут к автомобилю, и Феликс рад, что вечер подходит к концу. Только оказавшись в ставшем уже родным салоне роллс-ройса, Феликс выдыхает. Обида никуда не делась, но хотя бы не надо носить маску, что ему все равно. Вечер, на который он столько ставил, оказался отвратительным, и, хотя слова Наварро немного улучшили его состояние, осадок остался. Наварро поднимает шторку между ними и водителем и отвечает на звонок. Он говорит по телефону, а Феликс уже решает, что поедет домой. Ему стыдно даже сидеть с ним рядом, и кажется, лучшее, что он может сделать — это на время исчезнуть из его поля зрения и склеить позорно разлетевшуюся маску самоуверенности. Как Наварро вообще терпит его, если он только и знает, что обижается и закатывает истерики. Феликс сам бы себя прибил за такое поведение и сделает это, как только окажется за порогом своей спальни.

— Теперь я только твой, — убирает трубку мужчина и поворачивается к парню.

— Я бы хотел поехать домой, — гипнотизирует взглядом свои пальцы Феликс, которому все еще стыдно за свое поведение.

— Хорошо.

Вот так всегда, никаких споров, попыток его приласкать, только холодное «хорошо», из-за которого в Феликсе клокочет обида.

— «Останься на ночь, почему ты уходишь» — так сложно это сказать? — с треснутой улыбкой спрашивает Феликс.

— Я уважаю твои желания и насильно волочить тебя в свой особняк не буду, хотя порой и хочется, — ослабляет галстук Гильермо.

— Да, я повел себя не лучшим образом, но это ты испортил мне весь настрой, точнее, ты и твои бывшие. Всю Картахену перетрахал? Хочу быть готов и больше не удивляться, — с издевкой говорит Феликс.

— Нет, не всю, — давит смешок Гильермо. — Я редко с кем провожу время, потому что у меня своеобразный подход к развлечениям. Вся Картахена и даже половина ее — под мои запросы не подходит.

— Это должно меня успокоить?

— Дослушай, — просит Наварро. — К партнерам я отношусь как к способу снимать стресс, а с тобой я этого не делаю. Это говорит о том, что тебе не к кому меня ревновать. Ты единственный в своем роде.

— То есть я тебя не удовлетворяю? — Феликс как и всегда делает не тот вывод, который хотелось бы Наварро.

— Нет.

— Это жестоко, — ломается голос парня. — Я ведь хочу.

— Ты все делаешь правильно, проблема во мне, меня сложно удовлетворить, потому что я практиковал секс с несколькими партнерами, грубость, игры. Ты не готов к такому.

— Делай это со мной! — с мольбой смотрит на него Феликс.

— Мой мальчик, ты создан для любви, а не для похоти.

— Но и ее ты мне не даешь, — голос парня ломается.

— Так в этом дело? Ты хочешь услышать это глупое «я люблю тебя»? — выгибает бровь мужчина.

— Я хочу, чтобы ты был только моим. Позволь доставить тебе удовольствие, пожалуйста, — двигается ближе Феликс и трется щекой о его плечо.

— Ты и так доставляешь. Одно твое присутствие в моей жизни уже удовольствие.

— Едем к тебе, — твердо объявляет Феликс.

— Я и не приказывал другой маршрут, так что поедем, — усмехается Наварро. — Я сам тебя уложу. Правда у меня ожидается одна встреча на ранчо, но долго тебе скучать без меня не придется.

— Спать я не собираюсь, а окончания твоей встречи дождусь, — подмигивает ему Феликс и, кажется, наконец-то отпускает горечь разочаровавшего его вечера.

***

Венсан толкает дверь паба, в который уже полчаса как его парни никого не впускают, и, войдя внутрь, морщится из-за запаха кислого пива. Он спокойно проходит к стойке, садится на высокий табурет и кивает барменше. Девушка наливает ему выпить, Лино протягивает ей купюру, а как только она берет ее, хватает ее за руку и приближается к уху:

— Уходи.

Девушка, у которой кровь от лица отливает, кивает и, сразу же схватив из-под стойки сумку, покидает паб. Лино медленно попивает ром, наблюдает за сидящей за столом в углу тройкой. Именно за ними Лино сюда и прибыл. Один из них — мелкий командир Эрманос, который распорядился убрать полицейского, посмевшего держать под арестом двух его людей, а двое исполнители. Доминион и так на тропе войны с Эрманос, и убийство одного из их командиров дорого обойдется Лино, но он готов заплатить эту цену, если на кону стоит жизнь упрямого и все еще раздражающего его полицейского. Лино допивает ром, ставит пустую стопку на стойку и медленно поднимается на ноги. Он вальяжной походкой идет к столу и, остановившись напротив, пристально смотрит на мужчин.

— Заблудился? — ставит бутылку на стол самый крупный из тройки и тот, кто дал приказ об убийстве Джи.

Лино только усмехается, а потом резко подается вперед и, вытащив из-за пояса пистолет, засовывает его в рот шокированного мужчины и выстреливает. Стол и стену за мужчиной забрызгивает кровью, двое других не успевают вскочить, как Лино выстреливает в грудь того, кто справа. В этот же момент он успевает заметить блеск летящего в него металла, инстинктивно отшатывается, но клинок все равно оставляет на его шее рваную, кровоточащую рану. Уже через мгновенье тот, кто метнул в него нож, сидит на стуле, придерживая рану на плече, а Лино, шипя сквозь зубы, зажимает рану рукой, чувствует, как теплая кровь течет по пальцам.

Лино опускает пистолет, вытирает кровь с пальцев о свою же одежду и поворачивается к раненому.

— Напомни Гонсалесу, что за каждого своего человека Венсан Лино забирает две головы. За офицера Джи Хименеса он заберет десять, и если Гонсалес продолжит заниматься Хименесом, то Лино снова пришлет меня.

Венсан, так и оставив воющего от боли мужчину в компании трупов его друзей, медленно направляется к выходу.

— Пусть гонец уходит, а вы уберите следы, — бросает он коротко встретившему его Чапо.

***

В спальне Джи душно, несмотря на распахнутые окна. Он ворочается на постели, смяв простыню под собой, и не может найти покоя. В голове без остановки всплывает их последний диалог с Раулем, и с каждым разом Джи все больше и больше жалеет о сказанном ему. Рауль злился на него, но ведь за этой злостью стояла забота, а Джи ему нагрубил. Он тяжело выдыхает и утыкается носом в подушку. Маленький гордый глупец, который в любом проявлении заботы видит сомнения в своей работе и силах и никак не научится нормально на нее реагировать. Рауль ведь не хотел его унизить и уж точно не хотел показать его неспособность защищать себя. Он просто хотел его уберечь. Он беспокоился. Он видел угрозу там, где сам Джи упрямо отказывался ее признавать. А Джи принял это за недоверие. За то, что Рауль, как все, не верит в него. А теперь он лежит в постели один и медленно сдается пожирающим его не радужным мыслям. Что, если он правда обидел его? Что, если Рауль больше не объявится? Он ведь за весь день так ни разу не написал и не пришел. Джи с трудом эти шестнадцать часов пережил, как он собирается жить без него всю свою жизнь?

Он поворачивается на спину и с разбитой улыбкой смотрит в потолок. Его рука машинально тянется к телефону на прикроватной тумбочке, но никаких уведомлений на нем по-прежнему нет. В то же время Джи не рискует звонить ему. Дело не в том, что в нем заговорила гордость и он не хочет признавать свою вину. Джи боится, что Рауль ответит и его ответ докажет, что между ними все кончено. Неведение слаще пытки расставанием, поэтому он просто прижимает телефон к груди и продолжает ждать. Лишь бы позвонил, позволил бы Джи извиниться, сказать, что он был не прав, доказать, что ему не все равно. Он закрывает глаза и открывает их снова, слушая, как медленно стучит сердце и как часы отбивают время, в котором Рауль не появляется. Где-то между бессмысленными мыслями, тоской и ожиданием Джи и засыпает. Он так и прижимает телефон к себе, словно боится, что если отпустит, то потеряет последнюю ниточку, связывающую его с Раулем. Долго его сон не длится, потому что Джи слышит шум из общего коридора, а потом короткий стук в дверь. Он подрывается с места и босиком бежит к двери, за которой стоит Рауль.

— Где ты был? Почему не звонил? — слишком громко спрашивает Джи, пропуская мужчину в квартиру, и только сейчас замечает пропитанный кровью широкий пластырь на его шее.

— Что это? — в шоке выпаливает парень, потянувшись к ране, но Рауль обходит его и опускается на диван.

— Немного повздорил кое с кем, не о чем переживать.

— Ты ранен, — не отступает Джи. — Это порез? Я принесу аптечку, нельзя наклеивать на рану пластырь и говорить, что все нормально.

Джи копается в шкафу, а Рауль, потянувшись за открытой бутылкой пива на столе, прикладывается к горлышку.

Через пару минут Джи осторожно, чтобы не причинять лишней боли, отдирает с шеи мужчины пластырь и обрабатывает рану антисептиком.

— Видишь, ничего страшного? — млеет от его заботы Рауль.

— Ты чего на драку нарвался?

— Да с пацанами на районе перепили, началась заварушка, я и не понял, кто и что в меня метнул, — отмахивается Рауль.

— Ты никогда не пьянеешь, не ври мне, — хмурится Джи, закрыв рану новым пластырем.

— Скажи, что я еще и в драках не участвую, — ловит его руку Рауль и подносит к губам. — Прости, что я вспылил вчера. Мне жаль. Я просто плохо справляюсь, когда кто-то угрожает тем, кого я люблю.

— Я тоже виноват, я позволил себе унизить тебя, и я прошу прощения, — двигается ближе к нему Джи и кладет голову на плечо. — Это триггерная тема для меня, потому что все вокруг повторяют, что я плохо закончу, что полицейские Картахены самоубийцы. Я воспринял твою заботу как сомнение в моих силах.

— Глупости, я в твоих силах не сомневаюсь, но так же я и не сомневаюсь в грязных методах картелей. Я переживаю, Хомячок. Если с тобой что-то случится, я стану отшельником и открою ферму по производству хомяков, — нежно говорит мужчина.

— Не драматизируй, мы справимся, управа найдется на всех, — нежно целует его в щеку Джи. — Жесть, как я скучал по тебе, и раз еще всего лишь четыре утра, а сна ни в одном глазу, может, потратим время с пользой? — шепчет ему на ухо.

— Надо же, мой полицейский сам делает первый шаг, я покорен, — обернувшись, ловит его губы Рауль и сладко целует.

— Может, у тебя есть какая-то особая фантазия, и раз я виноват перед тобой, то я могу ее воплотить, — взбирается на его бедра парень. — Я докажу тебе, как сильно я жалею о сказанном.

— Фантазия? — задумывается Рауль, крепко держа его за задницу. — Есть одна, но тебе она не понравится, и ты даже выставишь меня за порог.

— Прекрати, ты же не будешь предлагать какие-то извращения? — хмурится Джи.

— Нет, забудь, ты меня пристрелишь. Определенно пристрелишь, — покрывает поцелуями его горло Рауль.

— Тогда устраивайся на диване, а я пойду лягу, скоро на работу, — собирается соскользнуть с него парень, но Рауль сильнее вжимает его в себя.

— Хорошо, это скорее ролевая игра, — осторожно выбирает слова мужчина. — Мы могли бы поиграть в полицейского и наркобарона.

— Продолжай, — с усмешкой смотрит на него Джи.

— Всегда мечтал трахнуть тебя в форме полицейского, ну хотя бы в фуражке.

— А причем тут наркобарон?

— Это же ролевая игра, и мы представим, что я очень плохой наркобарон, который трахнет очень хорошего полицейского, — цокает языком Рауль.

— Вообще-то правосудие восторжествует, и полиция трахнет наркобарона, — довольно объявляет Джи.

— Так ты уже полицейский, или хочешь, чтобы я надел твою форму и трахнул тебя якобы наркобарона? — щурится Рауль.

— Тебе лишь бы трахнуть меня, — вздыхает Джи. — Форму свою я тебе не дам, и раз я сам виноват, что предложил, я согласен.

— Серьезно? Ты будешь спать с наркобароном? — Рауль не верит, что он согласен.

— Ты же мой Рауль, и мало ли что в твоей буйной головушке, — обвивает руками его шею парень. — В конце концов, ты же не будешь Венсаном Лино. Выбери, кстати, вымышленное имя, чтобы мне не хотелось пристрелить тебя в процессе.

— Мне нравится имя Венсан, — обиженно бурчит Рауль.

— Эй, даже не шути так.

— Ладно, останусь Раулем — наркобароном картеля Лос чиполес или перцев-неудачников, — вздыхает Рауль, стараясь не выдавать то, как его задевает отвращение Джи к Венсану.

— Тогда я согласен, — спрыгнув на пол, уносится в комнату Джи и через пять минут кричит, что к нему можно присоединиться.

Когда Рауль проходит в спальню, Джи сидит на кровати в рубашке с нашивкой «POLICÍA» на груди и в фуражке. Его кудрявые волосы обрамляют красивое лицо, а темные глаза-бусинки блестят в предвкушении.

— Ну все, господин полицейский, ваша задница получит сполна, раз не умеет вовремя остановиться, — стаскивает через голову футболку Рауль и, не дав Джи зрительно насладиться его телом, валит его на кровать.

— Ты был очень плохим мальчиком, — забирается ладонями под его рубашку Лино и грязно выругивается, поняв, что под ней ничего нет.

— В каком таком мире полицейский будет так покорно лежать под тем, кого пытается арестовать, — закатывает глаза Джи.

— Ты можешь сопротивляться, офицер Хомячок, я не буду против, — скалится Рауль.

— Если я начну, то ты проиграешь, — больно кусает его губы Джи. — Ты забываешь, что я прошел профессиональную подготовку, и, хотя ты крупнее, я знаю все болевые точки.

— Чего тогда тебе бояться? Ты же уверен в своих силах, — мажет губами по его скуле Рауль.

— Ты сам напросился, — объявляет Джи и, резко развернувшись, вдавливает Рауля в постель. Постель под ними жалобно скрипит, Джи напрягается, сжимает запястья Рауля, пытаясь перехватить контроль, но тот легко уходит из захвата.

Фуражка Джи слетает, но парню не до нее. Он бросает Раулю, что игра не закончена, он покажет ему всю силу и проживает полное фиаско в попытке перекинуть противника через плечо своими ногами. Джи уже по-настоящему злится, скрипит зубами из-за того, что не понимает, как Раулю удается так четко реагировать на каждый его ход. Он чувствует, как мощные руки Рауля скользят по его телу, перехватывают его запястья, и Джи дергается, разворачивается всем телом, применяя один из приемов, отработанных до автоматизма. Его колено нацелено в живот Рауля, но тот встречает его напором, ловит за талию, и за мгновение Джи оказывается на спине, прижатый к кровати всей тяжестью любимого. Его дыхание сбивается, а губы шепчут один сплошной мат. Рауль нависает над ним, потный, сильный, улыбающийся, и в его улыбке нет злорадства. Она словно обещает нежность, пока еще скрытую под маской доминирования.

— Черт, — выдыхает Джи, вцепляясь в пояс Рауля и пытаясь вернуть контроль. Его мышцы дрожат от напряжения, лицо пылает. — Ты нарочно не давишь.

Рауль склоняется ближе, их губы почти касаются.

— Конечно, — шепчет он, голосом таким теплым, что Джи на мгновение теряет хватку. — Я же тебя люблю.

И прежде чем Джи успевает ответить, Рауль раздвигает его колени и устраивается между его ногами. Джи извивается под ним, пытается оттолкнуть, найти точку опоры, но все тщетно. Он чувствует, как с силой, но одновременно с нежностью его обездвиживают и лишают любой возможности сопротивляться. Внутри парня закипает смесь ярости и странного, жгучего удовольствия. Его, бойца спецподготовки, побеждает какой-то чертов торговец техникой, и Джи уже не выдерживает.

— Как? Откуда ты так хорошо знаешь технику боя! — обессиленно падает на лопатки Джи.

— Тебя учили профессионалы, меня улицы. Ты боролся, чтобы наказывать, я боролся, чтобы выживать, — зарывается лицом в его ключицы Рауль. — Отчаяние делает людей зверьми, мой Хомячок. Ты не слабее, ты просто из другой среды.

— Все равно бесишь, — поглаживает ладонями татуировки на его груди парень. — Я и так с ума по тебе схожу, но каждый раз ты даешь мне еще одну причину. Ты как Геркулес, черт тебя дери.

— Так ты сдаешься, мой полицейский? — мурлычет Рауль, скользя губами по его шее.

— Давно сдался, — улыбается парень.

Джи тяжело дышит, вцепившись в простыни под собой. Его тело под Раулем — горячее, возбужденное, полное напряжения, как натянутая тетива. Он дергается, будто еще пытается вырваться, но Рауль лишь сильнее вдавливает его в кровать. Он смотрит на него сверху вниз, с хищной, ленивой улыбкой, пальцами медленно поднимает рубашку до самой груди, и каждое прикосновение к горячей коже заставляет Джи задыхаться от собственного желания.

— Проиграл, малыш, — шепчет Рауль ему на ухо, голосом, от которого по позвоночнику Джи пробегает сладкая дрожь. — Теперь наркобарон получит своего полицейского.

Он рывком разворачивает Джи на живот, прижимает его лицом к подушке и одной рукой удерживает запястья за спиной. Джи пробует вырваться скорее для вида, но Рауль только сильнее сдавливает его бедра своими. С каждой секундой сопротивление Джи становится все слабее, его тело горит и в итоге сдается быстрее, чем его гордость.

— Черт, Рауль... — шипит он, едва узнавая свой голос, охрипший от желания, пропитанный яростью и страстью.

Рауль не отвечает, он действует. Его движения резкие, яростные, полные дикой, первобытной силы, но в каждом рывке, в его жесткости чувствуется контроль, забота. Он трахает Джи так, как обещал — нагло, безжалостно, с тем жаром, который они копили друг для друга последние двадцать четыре часа. Джи сначала стонет в подушку от унижения, но с каждой новой секундой стыд отступает, остается только жажда, которая пронзает его от кончиков пальцев до позвоночника. Его тело само движется навстречу, молит о большем и получает. Рауль вбивается в него снова и снова, грубо, бешено, держит его крепко, заставляя Джи забыть, где конец боли и где начало наслаждения. Простыня, по которой скользят два мокрых тела, спуталась, а воздух пропитан запахом пота и страсти.

— Мой, — шепчет Рауль, сжимая бедра Джи, вбивая в него это слово каждым своим движением. — Мой полицейский.

И Джи, стиснув зубы, хочет ответить что-то резкое, колкое, но вместо этого он только стонет, глухо и сдавленно, признавая поражение всем телом.

Когда все заканчивается, они падают на кровать, переплетенные, и тяжело дышат. Рауль склоняется к нему, обнимает его за плечи, и Джи, проверив пластырь на его шее, ворчит:

— Ненавижу наркобаронов.

Рауль только усмехается.

На улице уже светает, Рауль лежит, прислонившись лбом к разгоряченной спине Джи. Его дыхание медленно выравнивается, он скользит ладонью по влажной коже любимого человека, чувствуя, как под его пальцами стучит живой, упрямый пульс. Эта ночь была прекрасной, но на языке все еще стоит горький привкус лжи. Сегодня Джи переспал не с Раулем Ортегой, а с Венсаном Лино. С наркобароном, которого он ненавидит, с тем, кто разрушает дома, заставляет семьи хоронить родных. Он занимался с ним любовью и не подозревал, кому так горячо отдавался. Но в реальности Венсана никакой игры не было. Он просто украл у него эту ночь. Словно этого мало, он украл самого Джи — честного, справедливого, отчаянно наивного полицейского, который верит в то, что встречается с Раулем Ортегой. И при всем при этом, Венсан знает, что Джи уже что-то подозревает. Он явно видит его настоящую суть и силу, просто не зацикливается на этом. Так не будет продолжаться вечно. Узнав Джи поближе, Венсан понял, что он как пес, который идет по следу. Он не отступит, если Венсан себя хоть чем-то выдаст, и ставить эту постановку все сложнее. Джи что-то бормочет сквозь сон, Рауль тянет его на себя и, уложив на грудь, нежно целует в макушку. Будто бы так, через простую ласку, он может стереть свои преступления, заткнуть своими прикосновениями все несказанные признания, спрятать под кожей всю свою вину.

«Если бы ты знал, Хомячок, с кем ты сейчас в постели. Если бы ты знал, что это не игра. Что наркобарон не просто трахает полицейского в фантазии, что я и есть тот, кого ты должен был бы посадить. Тот, кого ты, клянусь, убил бы, если бы узнал правду», — тонет в своих мыслях Рауль.

Каждый чертов раз после сладкого соития Рауля накрывает горечью и страхом, и все равно он добровольно идет на это. Более того, говоря Наварро о том, что он мечтал бы быть никем, Венсан окончательно понял, что впервые не рад всем благам, которые обрел благодаря картелю. Если бы он мог все поменять, то, возможно, и жил бы всю жизнь с целью стать торгашом электроникой в магазине «Электра». Только прошлое не переписать, ничего не изменить. В этом мире у наркобарона и полицейского нет будущего. Есть только ночь или ночи. Этот украденный жар. Эта притворная игра, за которой скрыта самая страшная из всех правд. И Венсан Лино будет держать Джи до последнего. Пока истина не вырвется и не разрушит их обоих.

***

Автомобиль мягко тормозит прямо у широкой мраморной лестницы, ведущей к главному входу в особняк. Из-за многочисленных фонарей, которыми усеяна территория ранчо, вокруг светло. Тишину ночи нарушает только еле слышный шорох пальм, шелестящих под легким ветром.

Феликс выходит из машины, потягивается и любуется уже знакомым величественным особняком. Казалось бы, что роскошь этого места уже должна перестать удивлять его, но ощущение власти, которое исходит от самого дома, по-прежнему цепляет.

Феликс неспешно направляется к лестнице и, пройдя внутрь, разгуливает по просторному залу. Пока Наварро смешивает для них напитки, парень снимает с себя украшения, а Наварро предлагает ему вообще переодеться во что-то удобное. Феликс не спорит и спустя минут пятнадцать появляется в гостиной в рубашке Гильермо. Наварро не скрывает восторга в глазах, любуясь его голыми ногами и струящимися по плечам золотистыми волосами.

— Ты похож на принца из сказки, — говорит мужчина, добавляя льда в стакан. Феликс на это только улыбается и, подойдя к камину, смотрит на статуэтки.

— Ни одной фотографии семьи или хотя бы твоей. Ничего, — принимает из рук любимого бокал с напитком парень.

— Интерьер испортят, — останавливается рядом Наварро.

— Семья должна быть важнее интерьера, — хмурится Феликс. — А кем были твои родители? Чем они занимались? — оборачивается к нему.

— Не хочу говорить об этом, — слишком грубо отрезает Наварро, и Феликс тушуется.

— Я просто хочу узнать тебя получше, — виновато говорит парень.

— Тема мне неприятна.

— Прости, тогда я сделаю тебе приятно, — отодвигает пальцами ворот и так еле держащейся на нем рубашки Феликс и томно прикусывает губу. — Скажи, что ты хочешь, я все сделаю.

— Ты все еще не бросил свою затею? — подходит к нему мужчина. — Ты еще не готов играть по моим правилам, мой обидчивый Белла, — нежно касается пряди у его лица.

— Так начнем с чего-то безобидного, — не отступает Феликс, которого задевает, что он сам же своим поведением не дает Наварро быть с ним настоящим. — Ну же, не делай так, чтобы я думал, что ты нарочно хочешь меня оттолкнуть.

— Хорошо, — щурится Наварро и ставит свой стакан на камин. — Мы можем поиграть в охоту.

— Это как? — загораются глаза парня.

— Особняк огромен, я дам тебе время, ты спрячешься в любом его уголке, но на улицу не выходи. Если я тебя не найду в течение двадцати минут, я расскажу тебе про семью. Если найду, то поиграю с тобой в мои игры. Без поблажек. Без «пожалуйста». Ты согласен?

— Интересно, — задумывается Феликс. — А что именно ты будешь делать со мной, если найдешь?

— Трахать.

— Тогда мне нечего терять, — хмыкает парень.

— Договорились, — кивает Наварро и смотрит на часы. — Беги и прячься. Я допью виски и начну искать ровно через двадцать минут, — он говорит ласково, но Феликс уже различает в его голосе нечто первобытное, будто бы это будет настоящей охотой. Он просто кивает в ответ и, оставив свой бокал, уносится за дверь в холл.

Наварро берет стакан, идет к креслу и, лениво опустившись на него, нажимает на подлокотник. Отполированное дерево сразу же отъезжает в сторону, мужчина достает из встроенного ящичка пульт и, щелкнув по нему, ждет, пока поднимется картина на стене и обнажит плазму. Четырнадцать минут. Он щелкает по экрану, выводит на него все комнаты особняка и с усмешкой следит за мечущимся между шкафами в гардеробной парнем. Наварро подносит к губам стакан, снова смотрит на часы — шесть минут. Как предсказуемо. Феликс все же полез под кровать в комнате для гостей, видимо, решил, что Наварро будет искать его на основной половине. Три. Две. Одна минута. Наварро встает на ноги, стягивает с брюк ремень и, обмотав его вокруг запястья, двигается за добычей.

— Я иду, — громко объявляет мужчина в холле, чтобы Феликс услышал.

Он двигается медленно, наслаждается игрой и заставляет сердце Феликса стучать все громче в предвкушении и страхе быть найденным. Наварро не спешит в комнату, где затаился парень, проверяет соседние с ней, заглядывает в ванные, а когда толкает нужную дверь, Феликс под кроватью перестает дышать. Он наблюдает за его ногами, видит, как мужчина, подойдя к шкафу, открывает его, и уже мысленно празднует, что он перейдет в следующую комнату. Наварро разочаровывает, он вновь возвращается к кровати и, нагнувшись, хватает визжащего от испуга парня за ногу.

— Нашел, — довольно скалится Наварро и рывком поднимает парня на ноги.

— Откуда ты узнал? — ноет Феликс, который толком и не поиграл.

— Ты хотел игры, и ты проиграл, — разворачивает его спиной к себе мужчина и стягивает его руки ремнем. — Я предупредил, что, если выиграю, ты подчиняешься, так что не дергайся.

— Я умею проигрывать, — ворчит Феликс и морщится, потому что кожа туго перетягивает запястья.

— Иди в мою спальню, — отступив, приказывает Наварро, и Феликс с завязанными за спиной руками двигается к двери. Наварро идет за ним, и Феликс, который уже дрожит от предвкушения, ловит себя на мысли, что они словно на настоящей охоте. Хищник следует по пятам, а пойманная добыча покорно ждет своей участи. Стоит им войти в просторную комнату Наварро, как он легонько толкает парня в плечо, заставив его присесть на кровать, а сам пропадает в гардеробной. Когда Наварро возвращается, то Феликс видит у него в руках красную шелковую ленту.

— Ты уже и так меня связал, — с опаской поглядывает на ленту парень.

— Любое неподчинение, и игра закончится. Понял? — Наварро тянет его на себя, а потом, уложив грудью на кровать, приказывает не двигаться.

Феликс покорно лежит, пока мужчина туго обматывает лентами его щиколотки. Феликс проверяет прочность лент и понимает, что самому ему от них в жизни не освободиться.

— Мне нравится, что ты без белья, моя бы воля, ты бы его вообще не носил, — просовывает ладонь под рубашку Наварро и поднимает ткань до талии. Феликс лежит на животе, шея затекла от постоянных попыток обернуться, поэтому он просто утыкается лицом в простыню и ждет следующего хода мужчины. Феликс надеется, что это будет секс, потому что, несмотря на легкий страх из-за состояния беспомощности, его в то же время возбуждает доминантность Наварро. Кажется, это желание парня сбудется, потому что, когда Наварро вновь возвращается из гардеробной, он опускается на кровать рядом с ним и, шлепнув его по ягодицам, давит пальцами на вход. Феликс моментально расслабляется и чувствует, как мужчина размазывает по кольцу мышц прохладную смазку. Наварро проталкивает в него два пальца, член Феликса сразу же дергается, но прикоснуться к себе он не может. Он еще больше выпячивает задницу, сам насаживается на его пальцы и терпеливо ждет, когда мужчина начнет раздеваться. Наварро не торопится, продолжает исследовать его изнутри пальцами и, посмотрев на часы на запястье, убирает руку. Феликс сразу же чувствует пустоту, но боится подавать голос, иначе игра закончится.

— Я говорил, у меня короткая встреча, и они прибыли, — объявляет Наварро, и Феликс чувствует очередную волну разочарования за вечер, ведь так сильно желаемое ему в ближайшее время не дадут.

— Но ты не беспокойся, — нагибается к его уху мужчина, — я не оставлю тебя пустым.

Феликс дергается, почувствовав, как его заднего прохода касается прохладная головка вибратора, и, не поверив своим ощущениям, пытается обернуться.

— Какого...

— Не двигайся, — Наварро вжимает его лицом в постель и продолжает вводить в задний проход парня вибратор. — Постарайся не кончить из-за него, потому что, если ты кончишь, я тебя не трахну.

Это звучит как обещание, и Феликс не сомневается, что Наварро его сдержит. Он видит, как мужчина поднимается на ноги, поправляет рубашку, и, все еще не веря, смотрит на него.

— Ты оставишь меня здесь? В таком виде? — в шоке спрашивает его парень.

— Это еще не все, я его включу, — усмехается Наварро, идя к двери, и следующее слово Феликса застревает в глотке, потому что искусственный член в нем начинает вибрировать.

— Нет, только не уходи, — все же шипит парень, но Наварро закрывает за собой дверь.

Наварро спускается вниз, просит проводить гостей в его кабинет и, устроившись в кресле за столом, включает на телефоне запись из спальни, в которой оставил Феликса. Он общается с гостями, слушает их и периодически смотрит на экран телефона. Феликс выглядит как экспонат в музее греха — красивый, беззащитный, изнывающий. Вибратор работает без паузы, Наварро настроил его на случайные пульсации, чтобы тело Феликса не могло предсказать, когда придет следующая волна.

Он отводит взгляд, отвечает что-то нейтральное, кивает, якобы слушает. Гость говорит долго и нудно, хотя, если бы прямо сейчас они были бы теми, кто решал бы судьбу Falcon Group, Наварро все равно бы не слушал. В любое другое время Наварро был бы внимательным собеседником, но сейчас все его внимание на Феликсе, чье каждое движение на простынях натягивает нервы мужчины в струны.

Феликс — его одержимость. Красота, сведенная к чистому желанию. Его изгибы, влажные ресницы, дрожащие бедра — заставляют мужчину страдать и чувствовать физический дискомфорт из-за собственного возбуждения. Наварро подносит пальцы к экрану, увеличивает изображение и замечает, как у Феликса подрагивают губы. Наверное, он снова пытается сдержать стон.

Один из гостей шутит. Наварро улыбается машинально, но взгляд снова падает на экран. Его добыча изгибается на простынях, и Наварро ощущает это движение в собственных мышцах. Все-таки стоило отменить встречу, насладиться чужим отчаянием сполна. Напрасно Наварро отнесся к этому как к наказанию Феликса, ведь оказалось, что наказывает он себя. Но он все равно выбирает остаться, потому что ожидание — его собственная форма власти. Потому что наблюдать — порой даже слаще, чем касаться.

Минуты тянутся как вечность. Феликс уже стер эмаль с зубов, несколько раз пытался дотянуться до вибратора, но безуспешно. Вибрация идет волнами, сначала ему было сладко, потом стало невыносимо терпеть, а сейчас уже унизительно. Феликс возбужден до безумия. Он трется о простыню, отчаянно пытается коснуться себя, избавиться от гнущего кости желания, но безуспешно. Все, что ему остается — это извиваться и шептать имя своего мучителя, как заклинание. Горло Феликса пересохло от стонов, кожа горит, а тело предает его раз за разом, дрожа под каждым пульсирующим толчком вибратора. Наконец-то дверь открывается. Наварро стоит на пороге, руки в карманах брюк, а взгляд холодный. Он не подходит, смотрит с ленивым равнодушием, но Феликс уверен, он смакует, наслаждается его капитуляцией. Феликс замирает в ожидании, прерывисто дышит.

— Хочешь, чтобы я это остановил? — спрашивает мужчина, приближаясь к кровати.

— Пожалуйста... — вместе с очередным стоном слетает с губ парня, который уже не знает, чего хочет больше: чтобы Наварро выключил вибратор или не прекращал никогда.

— Моя бедная Белла, — убирает прилипшие прядки волос с его лица Наварро, любуется взмокшим и зареванным от злости парнем.

— Пожалуйста.

— Никаких пожалуйста, я предупреждал. Ты такой красивый в своем отчаянии, — подтащив кресло, садится у кровати Наварро.

— Умоляю, развяжи меня, дай мне к себе прикоснуться! — уже кричит на него Феликс.

— Тогда ведь все закончится. Продержись еще три минуты, и я дам тебе то, что ты хочешь, — выносит приговор Наварро.

Феликс замирает, жадно следит за ладонью мужчины, которую он кладет на свой пах. У Феликса слюна с губ свисает, когда он видит очертания члена, натягивающего ткань брюк, и то, как Наварро его поглаживает.

— Не трогай себя, лучше подойди ко мне, — горят безумием глаза парня, и он снова закатывает их, поддавшись волне вибрации. Ленты впиваются в кожу, он обессиленный и затраханный, готовый на все, лишь бы Наварро к нему прикоснулся, а тот только смотрит на часы. И тогда Феликс понимает, что Наварро наслаждается игрой даже больше, чем самим сексом. Это тоже своеобразный контроль, который он имеет над ним, не прикасаясь.

— Я больше не могу, — Феликс так сильно сжимает колени, что кажется, кожа на месте соприкосновения уже стерлась.

Видимо, вышло слишком жалобно, потому что Наварро поднимается с кресла, подходит к нему и проводит пальцами по обнаженному бедру парня.

— Смотри на меня, — приказывает он, и Феликс, который хочет выжечь на себе это прикосновение, открывает глаза. В них отчетливо читается возбуждение, стыд, бессилие и, главное, преданность. Наварро знает этот взгляд. Он знает, как выглядят те, кто готов отказаться от своей воли не ради удовольствия, а ради принадлежности. Пальцы теперь скользят по животу, он нарочно не касается его члена, а потом, нагнувшись, впивается мокрым поцелуем в его губы. Феликс ловит его язык, целует его до крови и чувствует, как его трясет из-за накатившей с одним только поцелуем разрядки. Он стонет ему прямо в рот, трется о него всем телом и, перестав дрожать, падает на лопатки.

— Полная капитуляция, — усмехается Наварро, возвышаясь над ним, а потом, нагнувшись, осторожно разматывает ленты и снимает ремень с покрасневших запястий. Следом он сам вынимает из неспособного двинуться из-за самого умопомрачительного оргазма в своей жизни парня вибратор.

— Ты не... ты не трахнешь меня...

— Нет, ты ведь кончил, а условие было таким, — не дает ему договорить мужчина, и Феликс отворачивается, боясь, что из-за нестабильного сейчас эмоционального состояния он расплачется. Наварро был прав, он не готов к такому, ведь, хотя он и дал ему разрядку, он так и не подарил ему близость. Феликсу она важнее всего. Может, он и последний романтик, тот, кто явно не из лиги Наварро — касаться его и быть с ним ему важнее всего.

— Так нечестно, я ничего не выиграл, — все же всхлипывает Феликс, когда Наварро, устроившись рядом, тянет его к себе. Он сажает парня, который неспособен делать лишние движения, на себя и, прижав к груди, нежно целует его в макушку.

— Потому что ты проиграл, котенок, — снова поцелуй, теперь уже в висок.

— С тобой я ведь никогда не выиграю? — поднимает на него блестящие глаза Феликс, и Наварро забывает, как сделать следующий вдох. В них столько обиды, что тот, кто считает себя скалой, слышит первый треск, после которого на ней остается трещина.

— Хорошо, я сделаю исключение для тебя, — осторожно отодвигает его Наварро и, встав на ноги, пропадает за дверью. Когда он возвращается в спальню, Феликс видит у него в руках небольшую коробку и с любопытством смотрит на нее. Наварро устраивается на кровати, Феликс сразу подползает к нему и кладет голову на его плечо.

— Что это? — указывает на коробочку на его бедрах парень.

— Фотографии, — говорит Наварро. — Я немного расскажу тебе про мою семью, несмотря на то, что ты проиграл.

Феликса неимоверно трогает такой жест от обычно непреклонного Наварро, ведь ему оказали честь и допустили ближе, чем всех остальных. Наварро — человек, чье сердце окружено толстыми стенами льда, и Феликс, познакомившись с ним поближе, решил, что и ему их не пробить. Но, видимо, он ошибался. Феликс подается чуть вперед, готовясь впитывать каждое слово, и чувствует, как все в нем дрожит из-за этой почти болезненной нежности. У их связи ведь никогда нет середины или полутонов. Их всегда либо поджигает до золы, либо бьет о лед до трещин в костях. Это впервые, когда Феликс ощущает их связь на другом, новом уровне. Наварро может трахать его, связывать, ломать своим равнодушием и собирать снова, но именно сейчас он дарит ему то, что никому не отдает — часть себя настоящего. И для Феликса это важнее любых ласк и признаний.

— Мой отец бросил нас, когда мне было десять, и меня растила мать, — подняв крышку, достает оттуда первую фотографию Наварро. — Вот она, София Наварро.

— Красивая, и ты похож на нее, — Феликс берет фотографию и внимательно смотрит на блондинку, стоящую у старого дома. — А где сейчас твой отец?

— Понятия не имею, — спокойно говорит мужчина. — Я больше его не видел, и сам я его не искал. Он был плохим человеком, постоянно избивал и унижал меня и мать.

— Это ужасно, — крепче прижимается к нему Феликс. — Он тоже тебя не искал? Если он такой плохой человек, то, зная, сколько у тебя денег, он бы вышел на тебя, как те родители из ТВ-программ, которые бросили детей, но, стоит детям подняться, они объявляются.

— Он не вернется, — отрезает Наварро.

— Но ты теперь сильный и богатый, он не навредит тебе, я в этом не сомневаюсь. Ты найдешь, как его остановить, — трется щекой о его плечо разделяющий его боль Феликс.

— Отчаяние — самое сильное оружие из всех. Когда оно накрывает, то не важно — есть у тебя защита и деньги или нет. Ты просто действуешь, — достает следующую фотографию Наварро и протягивает ему. — А это я, мне тут двенадцать.

— Это ты! — выхватив фотографию, не веря смотрит на нее Феликс. — Черт, ты похож на модель! Какой ты красивый и какие длинные волосы, — он и правда удивлен, ведь с фото на него смотрит лицо, за которое сейчас любой бренд был бы готов платить большие деньги. Хотя, что удивительного, Гильермо недаром считается одним из самых красивых мужчин Картахены, просто в нем уже не осталось того детского очарования и невинности, которые все еще смотрят на Феликса с выцветшей фотографии.

— Я думал, что я и сейчас не урод, — усмехается Наварро.

— Само собой, — не может оторваться от фотографии Феликс, — но тут ты как модель. Клянусь, сейчас бы все ходили к пластическому хирургу делать твое лицо, а не мое. Оно кукольное.

— Благодарю за комплимент, хотя ты ошибаешься, синоним красоты — это ты, мой мальчик, — нежно поглаживает его по спине Наварро.

— А что с мамой случилось? — поднимает на него глаза Феликс. — Прости, я знаю, что ее нет рядом, не хочу ковыряться в твоих ранах, но любопытство меня убивает.

— Она скончалась от передозировки, когда мне было шестнадцать, — голос Наварро звучит ровно.

— Поэтому ты ненавидишь наркотики, — выдыхает Феликс, поняв его гнев на тот косяк.

— Для этого нужны особые причины? — кривит губы Наварро. — Наркотики — зло, и они забирают или тебя, или тех, кто тебе дорог, притом речь даже не о смерти. Употребляя, ты перестаешь быть человеком. У меня не было матери, даже когда она была жива. И у нее не было ничего, кроме ее порошка.

— Думаю, она любила тебя, но из-за наркотиков уже сама себе не принадлежала, — Феликс чувствует острую нужду хоть как-то его приободрить.

— Сомневаюсь, — гипнотизирует бесцветным взглядом стену Наварро. — Я любил ее. Любил так сильно, что был готов на все, чтобы она обращала на меня внимание, принимала мою любовь. Она и обращала, когда я выполнял ее очередное желание, но длилось это пару секунд, а потом мне снова приходилось заслуживать ее любовь. Я понял, что за чувства надо платить, и чтобы урвать проблеск тепла в ее вечно холодных глазах, я научился платить дань. Когда она получала желаемое, она улыбалась мне и даже называла меня Гильермито, — прикрывает веки мужчина, словно возвращается в прошлое, в котором это прозвище ласкает его слух. — Ради этих моментов я и жил. Все остальное время она не была мне матерью и не скрывала, что ненавидит меня, притом настолько, что могла сама продавать меня за дозу.

— Поэтому ты и откупаешься подарками, — широко раскрыв глаза смотрит на него Феликс. — Нет, это невозможно, мать не может так поступить, ты утрируешь. Может, она была холодна, не умела выражать чувства, но я сомневаюсь, что она тебя не любила.

— Семьи бывают разные, мой солнечный мальчик, и я рад, что тебе сложно даже представить такое, — болезненная улыбка на миг искажает красивое лицо Наварро. — Моей матери было плевать на меня, а тех, кто был готов платить за красивых мальчиков — всегда было достаточно.

— И что ты сделал? Как ты справился? Как ты боролся с этим адом? — снова льнет к нему Феликс, которому нестерпимо хочется плакать от обиды за него.

— Я не боролся. Я играл по правилам, и я добывал ей дозу.

Феликс не сразу осознает услышанное, а осознав, забывает сделать следующий вдох. Его взгляд цепляется за спокойный профиль Наварро, и именно это спокойствие — ломает страшнее всего. Наварро не злится, не страдает, не жалуется, а говорит так, будто бы его слова — нечто обыденное. Словно речь идет о чем-то будничном, а не о том, что ребенок искал дозу и платил за нее, чем мог. Наварро все еще смотрит в стену, как будто, если повернется, правда станет осязаемой. Феликс хочет что-то сказать, возмутиться, утешить, но все слова застревают в горле и грозятся вылезти из него уже слезами. Он просто касается его плеча, будто извиняясь, что потревожил, вскрыл раны, что вообще посмел требовать ответы. И в этом прикосновении все, что он может дать — тепло, любовь, молчаливое обещание остаться. Тишина вокруг них сгущается, как плотный туман, становится невыносимой, но даже сквозь нее где-то глубоко под бронированной кожей, под шрамами, под железной выдержкой Феликс видит мальчика, которого никто не защитил.

— Тебе нечего бояться, Феликс, моя цель — тебя защитить. Я был и буду для тебя тем, кого я сам не дождался.

Отвечает на его мысли Наварро, топит в нежности, выросшей из чудовищной, проклятой, выжженной пустоты. Нежности, которой не должно было быть, но она есть и вся без остатка принадлежит Феликсу Лиму.