Vendido

Тг канал: https://t.me/+j7iPmTUzx7dhZmQy

Благодаря тому, что Феликс израсходовал на свои синяки половину флакона любимой тоналки, он смог избежать лишних вопросов от родителей про свое лицо. Парню еще и повезло, что у отца на складах проверки, поэтому он допоздна сидит у себя в офисе, а мама с головой ушла в свой книжный клуб. Вчера Феликс не видел Наварро, но он знает, что до выборов остались сутки, и понимает, как сильно занят мужчина. Они говорят по телефону по несколько раз в день, и в целом Гильермо не дает ему скучать и всячески о себе напоминает. Уже полдень, Феликс заканчивает слушать Фелисию из своего отдела, одновременно делает пометки в блокноте, чтобы потом точно отвечать на вопросы Джерома и, отпустив ее, принимает звонок на телефон.

— Ты умница, весь в работе, даже на звонки не отвечаешь, — усмехается в трубку Наварро.

— Кто же виноват, что каждый день в этом холдинге происходит что-то, что нужно максимально осветить, — улыбается в трубку парень.

— У меня день загружен, но выпей со мной хотя бы кофе.

— Ты здесь?

— Внизу.

Феликс сразу опускает крышку ноутбука и, достав из стола расческу, проходится по волосам. После этого он наспех душится и, закрыв кабинет, идет к лифту. Спустившись на подземную парковку, парень двигается к стоящему в углу Роллс Ройсу и, кивнув открывшему для него дверцу шоферу, опускается на сиденье.

— Флэт уайт с шоколадной крошкой, — поцеловав его, протягивает ему стаканчик Наварро.

— Кофе в машине? Интересно, — берет стаканчик Феликс.

— Я возмещу и нормально проведу с тобой время, сейчас я должен быть в штабе, с утра объявят результаты, — поправляет часы на запястье Гильермо, а в Феликсе глухо скребется неуместная ревность. Наварро беспощадно красив. Костюм сидит на нем безупречно — каждая складка, каждая деталь идеально подчеркивает его силу, статус, влияние на этот город. Феликс любуется его четкими скулами, ловит поднимающий в нем дрожь уверенный взгляд и сдается легкой улыбке. Феликс почти ненавидит то, как легко Гильермо удается быть таким безупречным. Он выиграет эти выборы, Феликс не сомневается, более того, он сам этого ему желает. Но Наварро в кресле Конгресса — это постоянное внимание со стороны СМИ и общественности. Как только он появится в кадре — на него будут смотреть все. Им будут восхищаться, его буду жаждать. Феликс никогда не комплексовал по поводу своей внешности и данных, но рядом с ним в нем просыпается неуверенность, ведь кто знает, кто еще может захотеть его мужчину. Самое страшное, что Феликс все еще сомневается, что и его мужчина никого не захочет.

— В чем дело? — прерывает затянувшуюся паузу Наварро.

— Ничего, просто завис, — нервно усмехается Феликс и отпивает кофе. — Очень сильно за тебя болею.

— Весь Falcon в ожидании, меня радует, как мои люди поддерживают меня, — поглаживает его по щеке мужчина. — Больше всего, конечно, радует твоя поддержка.

— Почему Falcon, кстати? — подавив смущение, спрашивает Феликс. — Ты не рассматривал другие варианты названия для своей империи?

— Сокол — опытный охотник, который прекрасно контролирует ситуацию и точно знает, как действовать, — отвечает Наварро. — Сокол — это не только хищник, но и стратег. Мне кажется, это название хорошо отражает стратегический подход моей компании. А как бы ты ее назвал?

— Не знаю, может, Белла? — смеется Феликс и снова вызывает улыбку у мужчины.

— Я приехал не только из-за кофе, хотел подарок передать, — Гильермо достает из внутреннего кармана кожаную коробочку глубокого изумрудного цвета, на которой выбит узнаваемый логотип. — Все еще не простил себя за тот подарок, но это не часы, — протягивает ее парню.

Феликс ставит стаканчик в подстаканник, открывает коробку и с восторгом смотрит на красивый браслет.

— Это же Graff, обожаю все, что они делают, — с восторгом говорит парень.

— Мои камни пользуются у них популярностью, — усмехается Наварро. — Они достойны твоей красоты.

— Он мне очень нравится, — с благодарностью смотрит на него Феликс, — но я тебе еще после цветов сказал, не дари подарки, которые мне не спрятать. Я живу в доме с двумя женщинами, и, поверь, они сразу поймут, что именно на моем запястье.

— Зачем прятать мои подарки? — мрачнеет мужчина.

— Затем, что я не хочу нервировать родителей.

— Так, может, чтобы этого не было, ты открыто расскажешь им обо мне? — выгибает бровь Наварро.

— Что? — хлопает ресницами мечтающий об этом, но явно не ожидающий, что это произойдет так быстро, Феликс.

— Давно пора перестать играть в босса и подчиненного, тем более они сами уже все подозревают, — как ни в чем не бывало говорит Гильермо.

— Я хочу, правда, — шумно сглатывает Феликс, — и хотя это очень рано, я готов, но я не смогу это объяснить отцу. Он не поймет, поэтому пока оставим все как есть.

— Не проблема, я тебя уже предупреждал, что поговорю с ними. Значит, время пришло, — без сомнений объявляет Гильермо. — Любой родитель заботится о своем ребенке, и я их понимаю. В то же время наши желания совпадают, нам хорошо вместе, и я объясню им, что тебе не грозит опасность от меня.

— Не стоит, я не хочу тебя вмешивать, — заламывает брови Феликс.

— Заеду вечером, а теперь надень браслет, — достав из коробочки, Наварро застегивает украшение на его запястье.

***

Приехав домой, Феликс сразу же прячет браслет в комоде, а потом спускается вниз поужинать. Отец к ужину не успевает, Алисия, как и всегда, где-то гуляет, поэтому он ест с мамой, а сам нервно поглядывает на часы. Наварро сказал, что заедет к девяти, но Феликс решил не предупреждать маму, чтобы она не нервничала. Может, повезет, отец не вернется к тому времени, а Гильермо уедет. Феликсу не везет, потому что отец проходит в дом за полчаса до визита Наварро и, попросив себе коньяка, опускается на диван. Мама собирает в стопку старые журналы на столике, а Феликс продолжает нервно ерзать в кресле и смотреть на часы. Услышав шум со двора, парень подскакивает на ноги, но не успевает опередить идущего к двери Пабло. Через минуту в гостиную проходит Наварро, и Феликс липнет спиной к камину. Гильермо осматривает комнату, первым протягивает руку растерянной Джорджии и опускается в кресло, на которое ему указывает Пабло.

— Неожиданный, но приятный сюрприз, господин Наварро, учитывая, что завтра вы уже можете стать сенатором, — Пабло старается не показывать то, как он нервничает. — Для нас честь принимать такого гостя.

— Не «можете», а стану, — улыбается Наварро и с благодарностью принимает кофе от Джорджии. — Дон Пабло, не буду отнимать ваше время и сразу перейду к делу.

Феликсу кажется, что он от напряжения сейчас себе щеку прокусит.

— Я, вопреки моему, как вы и сами отметили, загруженному расписанию, нашел время приехать к вам, тем самым показывая, насколько мне важно то, о чем пойдет речь, — говорит мужчина. — Я приехал доказать вам серьезность моих намерений к вашему сыну и как сильно я уважаю вас обоих. Я хочу убедить вас, что ваш сын рядом со мной будет в полной безопасности, поэтому хотел, чтобы вы услышали это от меня. Наши отношения с Феликсом — не просто отношения руководителя и его подчиненного.

Феликс бросает взгляд на маму, которая с широко раскрытыми глазами смотрит на мужчину, и, превозмогая себя, переводит его на не менее шокированного отца.

— Это очень смело и честно с вашей стороны, — после длительной паузы прокашливается Пабло, и Феликс чувствует, насколько тому некомфортно.— Мы просто переживаем за Феликса. У вас большая разница в возрасте, и вы человек публичный с огромной властью.

— Это все не имеет значения, — отрезает Наварро, Феликсу это кажется даже грубым. — Важно то, что навредить Феликсу не входит в мои цели.

— Он же совсем ребенок, господин Наварро, — хмурится Пабло. — Вы же понимаете, как это выглядит?

— Он был ребенком, — холодно говорит мужчина и ставит чашку на поднос на столике. — Он давно уже не ребенок, — голос становится мягче, но в нем сохраняется едва уловимая стальная нотка. — Дон Пабло, я всегда ценю честность. Вы боитесь не из-за разницы в возрасте, а из-за того, что я втяну его в мой мир. И это разумно. Но позвольте мне прояснить: я не допущу, чтобы Феликс пострадал.

— Гильермо, я говорил, что не стоит приходить... — делает шаг к нему Феликс, но замирает под холодным взглядом отца.

— Феликс, ты знаешь, что я всегда буду честен с тобой, — обращается к нему Наварро. — И сейчас моя честность в том, что я никому не позволю вмешиваться в наши отношения. Феликс не вещь, которая может принадлежать вам или мне, — пристально смотрит на Пабло. — Если он решил быть со мной, то я буду о нем заботиться.

— И что же вы хотите от нас? — сжимает челюсть Пабло.

— Только искренность. Больше ничего, — улыбается Наварро, но взгляд его холодный. — Вопреки своему имени, я здесь и говорю все как есть. Он мне очень важен. Моя забота о Феликсе также включает и подарки, мне неприятно, что он их прячет или запрещает мне их дарить.

Атмосфера в гостиной накаляется, родители переглядываются, чувствуя одновременно и искренность, и скрытую угрозу в словах Наварро.

— Мам, пап, это мое решение. Гильермо ничего не требует от меня и не принуждает, — говорит Феликс, в надежде снять уже это напряжение.

— Нам это предельно четко объяснили, — слабо улыбается Пабло и протягивает руку поднявшемуся на ноги мужчине.

— Вы всегда можете обратиться ко мне, если у вас будут вопросы или сомнения, — крепко пожимает его руку Гильермо. — Я уважаю семью и ее ценности. И я уважаю вашу. А еще у вас в Картахене отныне есть хороший друг, не забывайте об этом.

Он бросает короткий взгляд на Феликса, словно предупреждая этим, что провожать его не надо, и идет к остановившемуся на пороге Кристоферу.

Когда дверь за мужчинами закрывается, в комнате повисает долгое молчание. Пабло, тяжело вздыхая, наливает себе еще коньяка, а Джорджиа садится обратно на диван, будто пытаясь осмыслить произошедшее. Феликс так и остается стоять у камина, избегая их взглядов.

***

Джи рад, что быстро вернулся к работе, а значит, у него не просто есть шанс продолжить дело против Доминион, но еще и перестать думать о чертовом поцелуе с Раулем. Голова все еще гудит без таблеток, а ребра отзываются тупой болью, стоит слишком глубоко вдохнуть, но плевать — это не те причины, которые могут остановить его от дела всей жизни. Ортега в эти дни не появлялся, и Джи это только на руку, ведь он понятия не имеет, как вести себя рядом с тем, на чей поцелуй он отвечал. Да, Ортега сделал первый шаг, но Джи и не сопротивлялся. Более того, даже сейчас, вспоминая тот поцелуй, он чувствует, как низ живота заполняет сладкая истома, и сам себя за это корит. Джи никогда не был гомофобом, он даже знает парочку полицейских из их же участка, кто плохо скрывает свою ориентацию, но он и мысли не допускал, что ему когда-то понравится целоваться с мужчиной. У Джи не было много партнерш, он только и делал, что учился, а после академии сразу встретил Карлу, которая стала его первой любовью и женщиной. Ему нравилось заниматься с ней сексом и целоваться, но тот поцелуй с Ортегой был другим. Он пробудил каждую клетку его организма, разнесся по крови раскаленной лавой и все еще заставляет задыхаться, стоит о нем подумать. Первые сутки Джи сильно себя ругал за поцелуй, но сейчас уже этого не делает. Джи устал. За последний месяц на него разом свалилось слишком многое, и он даже поговорить ни с кем об этом не может. Руи все время рядом, поддерживает, но Джи знает, что не сможет объяснить ему, что с ним, потому что сам не понимает. Он просто на автомате делает свои дела, живет по расписанию и старается забить каждую минуту, лишь бы не думать о Карле, Антонио, о нападающих и, самое главное, о поцелуе. Поиск по татуировке пока ничего не дал, но Джи надежду не теряет, продолжает разрываться между участком и DEA и уже готовится к новой операции в доках. Полиция приведена в боевую готовность, учитывая, что на днях объявят результаты выборов в Сенат и есть вероятность, что туда пройдут люди, которые борются против картелей. Следовательно, улицы Картахены будет ждать кровавая бойня. Рамос, получив от Джи твердое «нет» на предложение временно заняться административной работой, настоял, чтобы его квартиру охранял патруль. Сперва парень с ним спорил, но после обнаруженного в кладовке больницы трупа, чью личность установить не удалось, смирился. Закончив дела, Джи, как и все последние вечера, возвращается в пустую квартиру, заливает в себя пиво и пытается уснуть. Он уже говорил врачу, что у него проблемы со сном, а выписанное ему лекарство не помогает, но, так как ему твердят, что нужно подождать пару недель, пока оно реально начнет действовать, он взял все в свои руки. Джи бросил пить бесполезные таблетки и усыпляет себя в лучшем случае на три часа с помощью алкоголя. Отсутствие нормального сна плохо отражается не только на здоровье парня, но и на работе. Джи стал рассеянным и чувствует постоянную усталость. Коллеги утверждают, что после начала когнитивно-поведенческой терапии, которая обязательна для всех переживших подобное, ему полегчает, но Джи кажется, он уже никогда не попрощается с чувством уязвимости и тревоги. Он сменил замок на двери, знает, что внизу дежурит патруль, но продолжает испытывать страх, а главное, стыд за свою беспомощность. Единственное, что держит его на плаву — это так и не поблекшая цель в виде тотального уничтожения Доминион, а еще мама, которая продолжает твердить, что он сильный. Джи ей верит, несмотря на то, что вся его сила — это маска, которую он не позволяет себе снимать, пока не вернется в свою квартиру. Маме, а главное DEA, не нужно знать, что он настолько разбит, что после каждого вымученного шага вперед оставляет позади осколки себя.

Лино, в отличие от Джи, себя не мучает, не корит, напротив, он окончательно принял, что этот полицейский его, и думает не о случившемся поцелуе, а о том, что хочет его повторить. Если Джи и пытался сравнить поцелуй с теми, что у них были с Карлой, Венсану и сравнивать не с чем. Никто из бесчисленного потока партнеров, прошедших через его постель, не доводил Лино до исступления одним только взглядом своих черных глаз-бусинок. Лино и так обхаживал его как свою главную добычу, любовался им, слушал его голос, предвкушал, как, коснувшись, закончит охоту, переключится на другую цель. Сейчас Венсан испытывает неведомый ему до этого страх, ведь оказалось, коснуться — мало. Оказалось, что, даже если он получит его целиком и полностью, проведет вокруг них цепи, навеки прибьет их друг к другу — ему будет недостаточно. Один поцелуй — у Венсана будто бы по щелчку новая жизнь началась. В этой жизни нет привычных ему целей, господства на рынке, страха в сердцах всего населения. Здесь одна цель, у которой волосы завиваются на кончиках, губы постоянно раскрыты, а глаза ослепляют своим блеском. Ему его всегда будет мало, и это единственный вид зависимости, от которого Лино не нужен будет рехаб. Лино делает свои дела, как и всегда, отлично выполняет им же поставленные задачи, но все его мысли принадлежат только полицейскому, чьи губы на вкус, как жженая карамель. Он возвращается теперь уже в пустой особняк, ведь ни шумные вечеринки, ни лучшие друзья, ни даже оргии, которые расслабляли его лучше всего, не должны отвлекать его от смакования одной и той же сцены длиной в пятнадцать секунд. Венсан влюблен, и это новое чувство, расцветающее в нем без чужих глаз, когда он, как и сейчас, сидит в одиночестве в пустом особняке, попивает виски и смотрит в стену, вселяет в него надежду на новую жизнь. Пусть в глубине души Венсан знает, что ему она не положена, но он помнит о пятнадцати секундах, ради которых он может позволить себе мечтать.

— Я искал тебя вчера вечером, но ты не появился, а телефон выключил, — нарушает его покой ворвавшийся в гостиную Кастильо.

— Занят был, — тянет к губам стакан Лино. — Что ты хотел?

— Чего так грубо, отец? — выпячивает губы младший и плюхается на диван рядом. — Совсем на братика забил.

— Так чего ты хотел? — раздраженно спрашивает Лино, которого лишили возможности мечтать о пятнадцати секундах. — Ты просто поздороваться ко мне не заходишь.

— Ладно, раскусил, — поднимает ноги на столик Кастильо. — Я к Педро ходил, хотел подружку к нему в паб устроить, но этот выскочка заявил, что, так как его паб высокого класса, ему нужно разрешение от верхушки.

— У нас дохера пабов по всему городу, в элитные не лезь, устраивай своих блядей в другие, — зевает Венсан. — Я имя должен поддерживать, девчонки там спецобучение проходят.

— И зарабатывают они больше всех!

— У тебя денег нет своих шлюх содержать? И с каких пор они вообще работают где-то, помимо твоей постели? — выгибает бровь Венсан.

— Тут немного другое, — мнется Кастильо. — Короче, помнишь облаву, где меня ранили? Я там женщину встретил. Я с ней не сплю, не в моем вкусе, но у нее дети, нищая, пиздец как. Она работу ищет, хочу подсобить.

— Может, я тогда картель благотворительной организацией сделаю? — поджигает сигарету Венсан.

— Да, блять, она мне жизнь спасла, хотел тем же ответить, — зло говорит Кастильо.

— С этого бы и начал, — хлопает его по плечу Венсан. — В этом случае я сам готов ей помочь, моего братика спасла. Передай Педро, что у тебя есть разрешение от главных, а ей от меня отдельно подарок сделай.

— Лучший отец на свете, — притянув к себе, смачно целует его в макушку Кастильо и, получив хук справа, со стонами покидает особняк.

***

Сегодня Джи приезжает домой позднее обычного, ставит в холодильник упаковку пива и идет в душ. После душа парень снова открывает дверцу холодильника, смотрит на полки, забитые едой, которую любовно приготовила ему мама, и понимает, что есть не будет. Аппетит, как и сон, стали жертвой последних событий, и у Джи нет никакого желания бороться еще и ради него. Он заваливается на диван, пишет Руи, что устал и не зайдет в паб, и тянется за пультом. Если повезет, то он сможет отрубиться перед телевизором хотя бы на час. Парень так и щелкает пультом, не зная, на чем остановиться, учитывая, что ему все неинтересно, и замечает, как загорается экран телефона. Патруль снизу докладывает о прибытии гостя, и Джи, услышав его имя, пару секунд мнется. В итоге, поняв, что он, может быть, и сломлен, но трусом быть не хочет, он просит патрульных впустить гостя и, поднявшись с места, идет к двери.

— Я мясо принес, стейки пожарю, — демонстрирует ему пакеты Рауль, как только парень открывает дверь, и, не дождавшись приглашения, проходит в квартиру.

— Тебе ничего делать не надо, падай на диван, смотри мыльные оперы, я сам тут все организую, — так и не дождавшись от него и приветствия, водружает пакеты на островок на кухне Рауль.

— Я не голоден, напрасно ты покупки сделал, — все же прислушивается к нему Джи и опускается на диван. Он наблюдает за руками мужчины, достающими из пакетов мясо и овощи, избегает его лица. Джи удивляет, что они оба ведут себя так, будто бы того поцелуя не было, в то же время он этому рад. Несмотря ни на что, Джи не хотел бы терять нового друга.

— А я не спрашивал, хочешь ты есть или нет, — рыщет по шкафам в поисках доски Ортега. — Судя по отсутствующим щекам, ты нормально не питаешься.

Джи от чего-то краснеет, и его пугает собственная реакция на слова, которые до поцелуя его только раздражали. Он собирает ноги под себя и, завалившись боком на подлокотник, наблюдает за хозяйничающим на его кухне Раулем. Ортега разогревает масло на сковороде, рубит чеснок и периодически бросает взгляд на лицо парня, на котором отражается свет от экрана телевизора. Поджарив стейки с двух сторон, Рауль забрасывает в сковороду веточку розмарина, кусок сливочного масла и щедро поливает мясо соусом. Уже через пятнадцать минут он ставит на столик перед Джи две тарелки с мясом и картошкой фри, которую довел до готовности в эйрфрайере, и открывает им обоим по бутылке пива. Лино устраивается на диване рядом, приступает к ужину, но Джи так и лежит рядом, свернувшись калачиком, и смотрит черно-белое кино без звука.

— Ешь давай, — откладывает ножик Лино. — Я обычно готовлю только себе, поверь, ты не пожалеешь.

— Какая честь, — бурчит Джи.

— Ешь, иначе заставлю.

— Потому что ты сильнее? — нехотя присаживается Джи и тянется к приборам.

— Потому что не хочу, чтобы мой хомячок от голода опух, — усмехается Венсан.

— Я слишком сильно устал, чтобы спорить, — отрезает себе кусок мяса парень и, тщательно прожевав, проглатывает. — Признаю, стейки жаришь идеально.

— Это практически единственное, что я умею на кухне, — доволен собой Лино. — Я мясоед и чаще всего ем стейки.

— Не боишься, что сердце откажет? — щурится Джи и отправляет в рот второй кусочек.

— В нем нет необходимости. Не было, — прикладывается к пиву Венсан.

— Как твой магазин? — не особо поняв его ответ, спрашивает парень.

— Хочешь обсудить со мной работу?

— А что еще обсуждать? Поцелуй? — выпаливает Джи и прикусывает губу.

— Нет, не надо, а то назовешь его ошибкой, а я этого слышать не хочу, — отрезает Лино.

— Я собирался сказать, что это было странно, — тихо говорит Джи.

— Пива? — протягивает ему бутылку Лино, и парень, поняв, что лучше тему не продолжать, прикладывается к горлышку.

Джи съедает только половину мяса, к картошке не притрагивается. Он отодвигает тарелку, кутается в плед, который когда-то ему подарила Карла и от которого он так и не избавился, и снова устраивается калачиком на диване, стараясь не касаться ногами мужчины. Лино так и смотрит в экран, и ни один из них не тянется к пульту, чтобы прибавить звук. Через полчаса немого кино Венсан сам убирает посуду, остатки еды перекладывает в контейнеры и с трудом размещает их в забитом холодильнике.

— Ты плохо спишь? — поворачивается к дивану Лино.

— Почти не сплю, — доносится из-под пледа.

— Оно и понятно, у тебя глаза как у панд.

— Есть такое. Из-за всего, что случилось с Карлой, мне снится она и Антонио, и я реагирую на любой шум, потому что кажется, что в квартиру снова зайдут, — бесцветным голосом говорит Джи. — Никогда не думал, что признаюсь в этом, но мне все время страшно.

— У тебя ПТСР, надеюсь, правильно, но такая штука после травм случается, и, может, стоит к мозгоправу сходить? — осторожно спрашивает Венсан.

— Умные слова не для тебя, — издает смешок Джи. — Не могу жаловаться или показывать уязвимость, отстранят.

— Ты маньяк, помешанный на работе, а она тебя только губит, — качает головой мужчина.

— Не начинай.

— Я серьезно, ты молод, тебя чуть не убили, твоя мать чуть с ума не сошла. Брось ты эти картели, уйди в охранку, как и делают полицейские, у меня знакомые есть в таких фирмах, зарплата раз в пять больше будет...

— Все сказал? — перебивает его Джи.

— Я не люблю, когда мне указывают, как жить, — вздыхает Венсан, — но я хочу, чтобы ты понимал, что я не указываю, я забочусь.

— Я не спорю, — приподнимается Джи. — Но больше не хочу слышать про это. У меня ничего не осталось. Ничего. Полиция — все, что у меня есть, и это забрать я не дам. Пусть уж тогда моя работа меня и убьет. А теперь, если ты не против, я пойду спать.

Джи лучше прекратить на этом свои откровения, вынудить Рауля уйти, потому что, как бы странно это ни было, рядом с ним ему не стыдно казаться слабым. Словно только Рауль и может понять его, ведь, в отличие от Руи, Рамоса и всех остальных, он не повторяет ему, что он сильный и справится. Рауль признает, что это страшно и опасно, и Джи комфортно, что он в своем страхе не один.

— Понял, ты ложись, а я посуду помою, приберусь и уйду, — щелкает пальцами Лино.

— Тебе не стоит этого делать, — улыбается его заботе Джи.

— Стоит.

Джи забирает телефон, закрывается в спальне, а Лино приступает к реализации обещанного. Он заканчивает на кухне, выпивает еще бутылку пива и тянется за кожанкой, намереваясь покинуть квартиру, но передумывает. В спальне давно тихо, Рауль уверен, что парень уснул, поэтому, не боясь риска быть пойманным, он приоткрывает дверь и ждет, когда глаза привыкнут к темноте. Джи лежит на кровати, периодически с его губ слетают короткие стоны, а Лино, подойдя ближе, всматривается в озаренное лунным светом лицо. Парню явно снится что-то плохое, пот проступает на его лбу, и он мечется по кровати. Лино опускается на кровать, осторожно накрывает ладонью его лоб, но Джи сразу же дергается.

— Все хорошо, это сон.

— Это ты, — хватает его за руку Джи и, распахнув глаза, смотрит в его лицо. — Ты не ушел.

— Тебе снился кошмар, — тихо говорит Венсан.

— Да, это единственное, что мне снится, — не отпускает его руку парень.

— Я их прогоню, — заверяет его мужчина.

— Как?

— Я сам кошмар, они меня испугаются, — хмыкает Лино. — О, Ведьма Мэри! Ты прекрасна! Ты ночью ходишь по земле, и саван тьмы твоей неясной не скрыть в подвальной темноте...

— Это жутко, ты прав, — слабо улыбается Джи.

— Спи.

— Ты не уйдешь? — с надеждой спрашивает Джи.

— Пока ты не уснешь, я буду тут, — поправляет его одеяло Венсан. — Дверь заперта, внизу фараоны, но, главное, здесь я, и поверь, через меня никто не пройдет. Никто.

— Хорошо, — кивает Джи, который верит каждому его слову, и прикрывает веки. Лино ложится рядом поверх одеяла, слушает, как понемногу выравнивается дыхание парня, и не замечает, как и сам засыпает. Долго его сон не длится. Венсан просыпается среди ночи, услышав истошный крик Джи, и, крепко прижав его к себе, поглаживает по спине.

— Я здесь, — целует его в макушку мужчина.

— У меня полиция внизу, под подушкой пистолет, но, как только я проваливаюсь в сон, меня охватывает страх, — жмется к нему Джи.

— Это нормально, — аккуратно укладывает его на себя Лино, не размыкает кольцо своих рук.

Всю жизнь Венсан скрывал свою личность, чтобы минимизировать риск быть пойманным и, более того, не терять возможность свободно разгуливать по улицам Картахены, не боясь быть узнанным. Он настолько влился в эту игру, что стал ей одержим. Это впервые, когда Венсан жалеет о том, что все это начал, ведь если бы он мог рассказать Джи правду, открыть ему свое настоящее имя, то это, возможно, вселило бы в парня чувство безопасности. И правда, кто в своем уме будет посягать на мальчика главы картеля Доминион? Джи бы знал, что находится под защитой самого страшного человека Латинской Америки, а Лино вымолил бы у него прощения за уже содеянное. Хотя оно и не важно. Пусть Джи никогда его не простит, хуже не будет, ведь Лино сам не простит себя, если этот кудрявый мальчуган не перестанет бояться.

— Нет, ненормально, — зарывается лицом в его грудь Джи, чтобы он не видел, как мокнут его глаза. — Я знаю, почему Доминион хочет мою голову, мы враги, мы по разные стороны закона, и я сам нарвался. Я это понимаю. Но я не понимаю, почему она так поступила со мной, — всхлипывает, комкает пальцами футболку на его груди. — Я же мужчина, я не могу показывать слабость и не могу поговорить с Руи, он решит, что я тряпка и сломался, а ты чужой. Ты мне никто, мне легче сказать тебе. Мне не стыдно, во всяком случае, сейчас, быть слабым рядом с тобой. Мне очень больно, Рауль, — приходится сделать паузу, расслабить парализованное рыданиями горло. — Я никогда ее не обижал, я считал ее ангелом, а ты сказал, будет больно, и мне было. Почему, если ты к человеку со всем сердцем, он тебе в душу плюет?

Джи трясет от эмоций, которые не находили выход годами. Он словно разом открыл дамбу, позволил обжигающим душу слезам вылиться наружу и захлебывается от их количества. Джи оплакивает не только свои отношения и последние события, он впервые в жизни позволяет себе разойтись по швам, позволяет себе горевать и за отца. Сейчас перед Раулем он обнажил душу, которая сплошь и поперек усеяна ранами чужих действий и слов, но нет смущения, есть только убежденность, что он его не осудит. Джи говорит сбивчиво, не может надышаться, не позволяет Венсану отпустить и сам не отлипает. Лино только гладит его по спине, и по его невозмутимому лицу не понять, как ему близко каждое его слово и как много вины за произошедшее лежит и на нем. Лино ведь тоже живет так, он обвел себя непробиваемой стеной, через которую ничто не пройдет, но самое страшное, что и из него ничего не вырвется. Мужчина не должен плакать, он не должен страдать, а уж тем более не должен показывать слабость.

— Мне все время будто не хватает воздуха, — снова всхлипывает Джи. — Они все меня жалеют, даже мама, она правды не знает, но она жалеет меня, будто я неудачник какой-то. Я и не хотел быть героем, я хотел немного освободить город от зла. Я тоже умру от пули в голове в дешевом мотеле, и я не боюсь уже. Раньше я боялся смерти, а сейчас мне кажется, я бы пошел под пули, но мама не переживет. Она от отца не отошла, и как подумаю, что она готовится к моей траурной церемонии и плачет, я ненавижу себя. В то же время я не могу отступить. Что мне делать? — облизывает соленые губы и, подняв голову, смотрит в его лицо. Привычная наглая ухмылка на губах Рауля заменена улыбкой, в которой столько нежности и тепла, что Джи потом назовет виновником произошедшего именно ее.

— Поцелуй меня, — выпаливает Джи раньше, чем успевает подумать, ловит в глазах Рауля сомнение. — Поцелуй, потому что это сон, я ничего не говорил и я не плакал. Значит, и поцелуй останется в нем.

Лино освобождает руку, на которой лежит парень, и, уложив его на кровать, накрывает его губы своими. Он слизывает с них соленые капли, углубляет поцелуй, но Джи обвивает руками его шею, сильнее вжимает в себя и удивляет настойчивостью.

— Не чувствую, я ничего не чувствую, — шепчет Джи в поцелуй. — Поцелуй меня больно. Я хочу все забыть, пусть останется только поцелуй. Только он и помогал мне эти дни. Прошу тебя.

Лино дважды просить не надо, тем более, слова Джи откликаются и в нем, ведь пятнадцать секунд затмили тридцать лет его жизни, и он жаждет их продлить. Он целует его жестко, терзает мягкие и податливые губы, задирает футболку, мнет все еще ноющие бока, а Джи только подставляется. Ему мало поцелуя, он пытается дорваться до тела, которым восхищался в своей старой комнатке у мамы, он хаотично шарит по нему, сам тянет наверх его футболку, трется. Когда Джи чувствует пробравшуюся в свои штаны руку, он не успевает запаниковать, потому что горячая ладонь обхватывает его член, и вместо слов с его губ слетает судорожный стон. Джи сам толкается в его ладонь, кусает его губы и тоже хочет его касаться. Он кое-как расстегивает его джинсы, Рауль сам помогает ему спустить их, и, обхватив ладонью теперь два члена, водит по ним ладонью одновременно. Джи мечется по постели, его футболка задрана до груди, ощущение, что внизу живота у него раздувается огненный шар, еще пара движений чужой руки на члене, и он взорвется, разнесет его ошметки по всей комнате. Джи буквально дрожит от возбуждения, ему уже плевать, кто довел его до предела, хочется, чтобы это никогда не заканчивалось. Если вся жизнь Джи — пытка, то именно на эту сладкую он согласился бы добровольно. Рауль целует его слишком грязно, управляет его телом, как марионеткой, каждым прикосновением заставляет скромного католика стонать в голос, и если Джи летит навстречу греху, то пусть он накроет его с головой. Какая ирония, что, будучи «правильным», не нарушая уставов мира людей и Бога, Джи своими телом и душой все углы собирал, а стоило закрыть глаза и окунуться в грех, как душу начали лечить, а тело вознесли на алтарь.

— Я хочу тебя, хочу по-настоящему, — отрывается от его губ Джи, слизывает со своих чужую слюну. — Не заставляй меня говорить это вслух.

Он очарователен в своем смущении, Венсану на миг кажется, что он оскверняет ангела, но что, если его ангел сам просит? Что, если наверху ему так и не подарили покоя, не окружили заботой и не лишили страха? Венсан готов утащить его в саму преисподнюю, оберегать его он на своей крови поклянется.

— Ты уверен? — он все же должен спросить, хотя, видит Бог, еще пару недель назад, когда жажда его в Венсане достигла предела, он готов был с его желаниями не считаться. Венсан никогда не был святым, даже не притворялся, но именно этот мальчик в форме, покоривший его своей верой в хорошее, в нем тектонические плиты двигает, обнуляет былую веру, возрождает новую. С ним не надо казаться хорошим, ведь он одним своим присутствием рядом смывает грязь с души Лино. Если он скажет «нет», то это будет первое и последнее «нет» в жизни Венсана, разрешение на которое он отдает именно ему.

— Я в себе, и я хочу, — зарывается лицом в выемку между его ключиц Джи. — Только ты заставляешь меня что-то чувствовать и не срываться в пропасть. Только ты меня понимаешь.

— Секс между мужчинами и с подготовкой болезненный, — предупреждает его Венсан, но этот безумный огонь в глазах напротив не гаснет. — Хорошо, — усмехается Лино и переворачивает его на живот.

— Я хочу, чтобы было больно, пожалуйста, — зарывается лицом в подушку Джи.

— Не используй меня как способ чувствовать себя живым, Хомячок, — мстительно кусает его в шею мужчина. — Я резал себя, чтобы заглушить другую боль, я знаю, что ты делаешь.

— Ты же обещал быть рядом, — в голосе парня проскальзывает паника. Вдруг он уйдет, не захочет дать ему то, о чем он просит, оставит Джи и дальше тонуть в ненависти и жалости к себе.

— Больно было достаточно, поэтому нам нужна смазка, — ищет глазами, чем бы воспользоваться Лино, но Джи ему помогает. Парень кивает в сторону тумбочки у кровати, говорит, что в ящичке есть презервативы и какой-то крем, оставшийся от Карлы.

Венсан тянется к тумбочке, находит нужное и, вновь вдавив парня собой в постель, окончательно избавляет его от штанов и белья. Джи слышит, как он выдавливает на ладонь крем, а потом чувствует прохладу меж ягодиц. Он прикусывает зубами наволочку, жмурится, когда Рауль проталкивает в него один палец, но и звука не издает. Лино целует его в шею, в лопатки, прикусывает кожу, шепчет, что скоро станет полегче. Каждое его прикосновение — словно извинения за боль, которую теперь причиняют уже два пальца. Он растягивает его неторопливо, старается не причинять лишней боли, но больно все равно. Джи ей не сдается, не меняет своего решения, напротив, он выпячивает задницу, уговаривает тебя расслабиться и даже не осознает, что принимает уже три пальца. Главное, не оттолкнуть Рауля, не сделать ничего, что заставило бы его уйти.

— Думаю, ты готов, — обхватив его за горло, заставляет выгнуться мужчина.

Он толкается в него медленно, а оказавшись в нем целиком, просто ложится сверху, не двигается — то ли дает привыкнуть, то ли наслаждается моментом. Джи лишний раз и вдохнуть боится, но, когда Лино обхватывает его член, волна удовольствия перекрывает страх боли, и парень инстинктивно двигает тазом.

— Вот так и продолжай, привыкни к нему, — шепчет Лино, наслаждается тем, как парень сам насаживается на его член.

Убедившись, что Джи уже не так больно, он начинает двигаться, и толчки переходят в более глубокие и размашистые. Джи липнет к мокрым простыням животом, и, пока Лино, трахая его, одновременно ему надрачивает, чувствует себя распятым под ним. Венсану так неудобно, он подтаскивает к себе вторую подушку и, подложив ее под Джи, углубляет проникновение. Теперь он держит его за бедра обеими руками, методично натягивает на себя и млеет от сладких стонов, которые пытается заглушить подушкой Джи.

— Это...это. Я не могу.

Джи даже не знает, что именно он пытается сказать. Ощущение, что его кости лижет пламя, и каждый раз, когда член Рауля полностью погружается в него, ему приходится прикусывать щеку, чтобы не кричать от разрывающего его удовольствия. Венсан размазывает его по простыням, теряет контроль над собой, движения становятся слишком жадными и грубыми, поцелуи колючими, но Джи его только подначивает. Когда Лино поворачивает его лицом к себе, то видит, как горят искусанные парнем губы, и, прильнув к ним, долго не может оторваться. Они целуются больно, со вкусом железа, чужая плоть и кровь забивается под ногти обоих, но ничто не способно остановить двоих, впервые позволивших себе сладкое, а в их случае еще и губительное чувство. Джи, которого стирает о простыни Лино, так и гипнотизирует мутным взглядом татуировку на его груди, а потом, накрыв ее ладонями, приподнимается и садится на него. Лино придерживает его за тонкую, не присущую мужчинам талию, сам поднимает и опускает на свой член и покрывает поцелуями его плечи. Джи так сильно этого хотел, он сам об этом просил, но Венсан не может избавиться от страха, что парень утром себя возненавидит. Он цепляет пальцами его подбородок, замедляет движения и долго его целует, словно делится страхом без слов. Джи обвивает руками его шею и смотрит так, что сомнений не остается — не важно, повторится эта ночь или нет, они оба ее хотели. Джи кончает, вцепившись зубами в его плечо, пока ладонь Венсана выжимает из него все до последней капли, а потом, упав на лопатки, чувствует, как в нем пульсирует чужой член. Венсан стаскивает с себя презерватив и, поднявшись с кровати, отправляет его в урну у тумбочки. Джи вытирает остатки своей спермы прямо покрывалом, из-под полуопущенных ресниц наблюдает за обнаженным мужчиной, вышедшим за дверь. Венсан возвращается с бутылкой пива и, присев рядом, предлагает и ему отпить. Джи от выпивки отказывается, продолжает любоваться его сильными плечами, венами, обвивающими красивые руки, и не хочет даже моргать, чтобы ничего не пропустить. Венсан тянется за джинсами на полу, Джи сразу охватывает паника.

— Не уходи, — с отчаянием в голосе выпаливает парень.

— Тебе надо отдохнуть, — обернувшись, смотрит на него мужчина.

— Не уходи, я хочу поспать, пожалуйста, — хватает его за руку Джи.

Лино швыряет джинсы обратно на пол, устраивается на кровати и, притянув к себе парня, крепко его обнимает. Джи засыпает почти сразу же, сладко посапывает на его груди, а Венсан так глаз до утра и не смыкает. Никаких стонов, вздрагивания или криков. Впервые после случившегося с Карлой Джи по-настоящему спит, хотя и в объятиях того, война с кем чуть не погубила его. Лино покидает квартиру к семи, просит патрульных парня не беспокоить и сразу идет в ближайший паб. Плевать, что день только начался, Венсану надо срочно напиться, потому что Наварро был прав — теперь он слаб.

Джи просыпается в пустой квартире, превозмогая тянущую боль в теле, идет в ванную и, остановившись у раковины, открывает воду. С зеркала на парня теперь смотрит новый Джи Хименес, в котором больше нет ни сожаления, ни борьбы против своих чувств. Джи и так никогда не был любимчиком судьбы, но он впервые пошел против нее, и ему понравилось. В этом городе нет никого, кто заставлял бы его по-настоящему чувствовать жизнь. Не было. Теперь у него есть Рауль, и гори все синим пламенем. Он проводит подушечками пальцев по карте чужих поцелуев и смущенно улыбается своему отражению. Один человек может разрушить веру в лучшее в людях и даже заставить чувствовать себя ничтожеством. Второй может не просто залечить старые раны, но и разбудить желание жить и бороться и за себя. Джи не искал своего человека, но он его нашел.

***

Феликс, как и все коллеги, узнал о победе Наварро на выборах в Конгресс прямо на работе. Он весь последний час сидел у себя, нервно ожидая результаты выборов, и, услышав среди пройденных в Конгресс дорогое для него имя, выдохнул. По-другому быть не могло, это ведь Гильермо Наварро, и Феликсу удалось лично убедиться в том, что для него нет препятствий и он всегда получает свое. Парень достает телефон, не зная, стоит ли ему писать, учитывая, что только что видел его в прямом эфире, и решает, что все же лучше написать.

— Поздравляю с победой!

Отослав сообщение, Феликс поднимается с места и выходит в общий зал, где стоит гул голосов. Все мониторы на стенах включены, а коллеги внимательно слушают комментарии Наварро, которого журналисты окружили прямо у здания Конгресса. Феликс останавливается у стола в углу, и, пока остальные радуются, что их босс теперь в Конгрессе и основательно возьмется за будущее Картахены, он любуется своим мужчиной. Теперь Наварро не просто богат и влиятелен, он еще и властен, и даже мысль об этом возбуждает парня. Наварро и так был огромным вдохновением для Феликса, ведь он обладает железной хваткой, идет только вперед и добивается всего. Феликс безумно горд за него и уже предвкушает, как именно он его поздравит. У него нет миллионов и уж тем более влияния, но у него тоже есть власть, пусть и не над Колумбией, но хотелось бы верить, что над этим мужчиной. Странно, что после визита Наварро к ним домой, ревность в Феликсе притупилась. В конце концов, вряд ли Гильермо стал бы знакомиться с семьей каждого, с кем спит, а значит, Феликсу не стоит бояться конкурентов. Он проверяет телефон, сообщение еще не открывали, но не страшно. Феликс понимает, что Гильермо сейчас не до телефона, и подождет, а когда он освободится, то все его внимание будет принадлежать ему. Джером в честь победы босса раздает на всех этажах ящики с отличным шампанским, бухгалтерия вручает всем неожиданные премии, и, к двойной радости сотрудников, всех отпускают домой к трем. Феликс написал Наварро сообщение в одиннадцать, но телефон по-прежнему молчит, и надежда на то, что они сегодня вообще увидятся, начинает испаряться.

— Рано сдаваться, я его мальчик, он сам говорил, значит, он обязательно отметит этот великий день со мной, — подбадривает себя Феликс и едет в молл. Надо бы прикупить себе что-нибудь красивое, порадовать своего мужчину и себя. Погуляв по моллу два часа, Феликс, несмотря на пакет, в котором идеально сидящие на нем брюки и кофта, отправляется домой с паршивым настроением. Он, не переставая, мониторил новости, прочитал пару статей о Наварро, но от самого мужчины не дождался ни слова.

Дома, как и ожидалось, царит хаос. Телевизор работает на полную громкость, донося последние новости о выборах, а отец, яростно жестикулируя, объясняет Джорджии политику, словно он сам был кандидатом.

— Ты не понимаешь. Теперь он в Конгрессе! Ты знаешь, какие у него связи? Ты знаешь, какие законы он будет продвигать? — с пеной у рта рассказывает Пабло.

Феликс тихо здоровается с родителями, идет в сторону кухни, но Джорджиа преграждает ему путь и с широкой улыбкой поздравляет парня.

— Меня зачем поздравлять? — раздраженно спрашивает Феликс, и улыбка женщины тускнеет.

— Твой руководитель победил, я думала, тебе будет важно, — уже без воодушевления говорит Джорджиа, а парень, обойдя ее, скрывается на кухне.

Напрасно он нагрубил матери, ведь она не виновата, что тот, кому посвящены все его мысли, не может найти пары секунд, чтобы написать чертово «спасибо». Идею, что он будет сегодня с ним праздновать, Феликс уже оставил. Забрав из кухни бутылку воды, парень поднимается к себе и, не вытащив вещи, пихает пакет в шкаф. Интересно, и эту его обиду он назовет детской? Что плохого в том, что Феликс хотел быть с ним в такой важный для него день? Разве не так поступают пары? Он поворачивается на бок и, обняв подушку, вопреки мату и злости, продолжает ждать звонка. Феликс так и засыпает и, резко проснувшись через полчаса, первым делом смотрит в телефон. Рассылка от онлайн-магазина, несколько сообщений от Яна и все. Сон сделал все только хуже, Феликс чувствует себя отвратительно и решает, что сидеть до утра в этой комнате он не будет. Он наспех переодевается в джинсы и белую футболку, забирает телефон и портмоне, а потом, вернувшись к шкафу, роется на дне ящичка с бельем.

— Черт, последний, — выругивается парень, смотря на косяк на дне пакета.

Несмотря на то, что Феликс живет в центре наркотического мира, ему стоит огромных усилий доставать марихуану — единственную привычку, от которой он до конца не избавился. Последний пакет он покупал через пацана из банды в пригороде и заплатил в три раза больше рыночной цены, а все остальные торговцы, которых он знает еще со школы, ему товар не продают, ссылаются на его отца. Сейчас это необходимость, хочется затянуться, выпустить из себя ядовитый дым вместе с мыслями, разъедающими его голову. Решив, что более подходящего повода все равно не будет, ведь так сильно он давно не обижался, он пихает пакет в карман и спускается вниз. Хорошо, хоть мама не спорит и на просьбу дать ему ключи от машины спокойно их протягивает. Видимо, на лице Феликса отчетливо написано, насколько он подавлен. Далеко от центра Феликс не отъезжает, он останавливается в конце любимого парка, где ему не помешают ни гуляющие люди, ни стражи порядка, и, включив «Softcore» The Neighbourhood, поджигает косяк. Взгляд цепляется за блестящий на запястье браслет, и Феликс проходит пальцами по камням, думает, что подарок все-таки красивый. Наварро, как американские горки, швыряет его от нежности к грубости, а потом прямиком в игнор. Феликсу или надо к этому привыкнуть и играть по его правилам, или надо найти себе такого же зацикленного на отношениях как он сам. История снова повторяется, ведь и до Гильермо чаще всего причиной его расставаний было то, что он многого хочет. «Ты навязчивый», «тебя слишком много», «ты не даешь дышать», — это все он уже слышал от тех, кому был готов отдать свое сердце, и, судя по всему, вина все-таки в нем. Феликс — взрослый мальчик, он это понимает, но он не знает, как можно по щелчку поменять себя, так легко подстроиться под другого. Это ведь должен быть болезненный процесс, а Феликс боли боится. Он скуривает косяк до половины, наслаждается каждой секундой, ведь кто знает, когда и как он добудет следующий. Феликс стаскивает с волос резинку, откидывается на спинку кресла, прикрывает глаза и чувствует, как напряжение уходит. Нет спешки. Нет тревоги. Есть только эта приятная, разливающаяся по венам истома. Вокалист уже завывает про пляж, когда экран телефона вспыхивает, и Феликс видит имя, которого ждал весь день. Он мешкает пару секунд, борется с собой, а потом подносит телефон к уху.

— Хочу увидеть тебя.

Без приветствий, чертова «спасибо», без ничего.

— Завтра, — пальцы сжимают косяк, тлеющий огонек светится в темноте, Феликс делает еще одну затяжку, позволяя сладковатому дыму снова проникнуть в легкие.

— Сегодня. Я отправил за тобой Кристофера.

— Я не дома, — легкая пульсация в висках не дает сконцентрироваться на словах.

— Десять часов вечера, где ты? — голос Наварро холодный, но жар в Феликсе ему не унять.

— Отдыхаю.

— Ты пьян?

Феликс его не видит, но уверен, что Наварро сейчас хмурится. Хочется рассмеяться, что хоть какие-то эмоции он у него вызвал, и приходится зажать рот ладонями.

— Нет, просто настроение хорошее, и, чтобы не портить его, не хочу тебя сегодня видеть.

— Скажи мне где ты, я отправлю его за тобой. Обещаю, твое настроение станет еще лучше.

— Я сам приеду, мама машину дала, — почему бы и не поехать. В конце концов, какая разница, что весь день он его игнорировал, он же успел позвонить до полуночи, а значит, победу можно отпраздновать вдвоем.

— Я в пентхаусе, мое же здание в Бокагранде, подъедешь, Кристофер тебя встретит и проводит.

Феликс вешает трубку, делает две последние затяжки и заводит автомобиль. Будет грустно, если его поймают под кайфом за рулем маминого авто, но ему слишком хорошо, чтобы думать о плохом. И потом, он же может сказать полицейскому, что он парень сенатора и его отпустят. Феликс снова заливается смехом от своих мыслей и очень не хочет трезветь. Уже на подъезде к нужному району он спускает стекло, проветривает машину и свои мозги и матерится, что, вместо того чтобы удерживать кайф, впустую потратил косяк. Кристофер мигает ему фарами гелендвагена прямо у здания, и Феликс за ним заезжает в подземную парковку. Выйдя из машины, он, стараясь не споткнуться о конечности, идет к ожидающему его у лифта мужчине и, прислонившись к стене, ждет, когда дверцы откроются.

— Бедная собачка, то ко мне домой тебя выслал, то сюда впопыхах, небось утомился? — прикусывает губу Феликс, любуясь мощной грудью, затянутой в серую рубашку. То ли это косяк, то ли грудь Кристофера его и правда возбуждает. Хотя нет, дело не в косяке, он еще с первой встречи решил, что этот угрюмый телохранитель дико горячий.

— Ты что, под кайфом? — щурится Кристофер, всматриваясь в его лицо, а парень проскакивает в открывшийся лифт.

— Ты, блять, под кайфом, — залетев за ним, впечатывает его в стену Кристофер и смотрит теперь в упор. Феликс может поклясться, что в его глазах нет злости, пропитавшей голос, но есть ужас.

— Пусти, придурок, — пытается оттолкнуть его Феликс, не понимая его реакции, а Кристофер жмет на кнопку «стоп».

— Ты че делаешь? — орет на него парень.

— Придумай причину, какую хочешь, уходи, — разжимает пальцы Кристофер и делает шаг назад.

— Зачем? — не понимает Феликс.

— Не поднимайся к нему, уезжай, я скажу, что ты так и не приехал.

— Ты охренел? — выпучив налившиеся красным глаза, смотрит на него Феликс. — Я хочу его увидеть, и вообще, чего ты испугался? Не бойся, — смеется.

— Послушай меня, идиот, он сразу поймет, что ты не в себе и он тебя сломает, — цедит сквозь зубы Кристофер. — Отоспишься, отойдешь, приедешь завтра. Он ненавидит людей, которые употребляют. Не совершай эту ошибку.

— А я ненавижу, когда победу празднуют со своими шлюхами, а не со мной, — бьет по кнопке Феликс. — Оставь свою заботу себе и знай свое место, прислуга, — с презрением добавляет.

Кристофер больше не спорит, ведь, как бы ему ни хотелось за шкирку дотащить пацана до его машины, за это он получит от босса. Раз овечка настолько глупа, что лезет в пасть волку, может, урок заставит ее поумнеть. В любом случае, он пытался. Из лифта Кристофер не выходит, кивает ему на большую черную дверь и, стоит Феликсу выйти в холл, уезжает вниз.

Наварро сам открывает дверь, он, видимо, недавно пришел, в той же черной рубашке и серых брюках, в которых Феликс видел его по телевизору. Парень проходит за ним в гостиную и с восторгом осматривается. Его пентхаус занимает весь последний этаж одного из самых высоких зданий Бокагранде. Панорамные окна выходят прямо на океан, и, даже не подходя к ним, уже видно, как ночной город растворяется в огнях.

— Я не пил, хотел с тобой отпраздновать, — налив им выпить, развернувшись, идет к нему Наварро и протягивает стакан. — День был тяжелый, но приятный.

— Я заметил, как ты рвался праздновать со мной, — язвит Феликс и, взяв стакан, подносит к губам. Напиток крепкий, обжигающий, Феликс морщится и ставит стакан на стойку.

— Сделаю тебе что-нибудь послаще, — усмехается Наварро и рассматривает бутылки. Он ставит перед собой ром, ликер, карамельный сироп, а потом добавляет в шейкер лед, заливает туда ингредиенты и встряхивает. Наварро аккуратно переливает содержимое шейкера в стакан, двигает его к нему.

— Обманчиво сладкое, прямо как ты.

— Ты мог бы хотя бы два слова мне написать, — не тянется за стаканом Феликс.

— Ты же знаешь, что я был занят, много интервью, выступление после результатов, но при этом я все ждал этой минуты, — подходит к нему Наварро и нежно касается его щеки. — Не хотел, чтобы нас что-то отвлекало, но сейчас я здесь, и я хочу отпраздновать с моим мальчиком, — цепляет подбородок и заставляет смотреть на себя.

— Что с твоими зрачками?

Феликс знает этот тон, от которого воздух мгновенно становится тяжелее, а внутри все сжимается. Еще мгновение назад в его голосе была нежность, почти забота, а теперь от него шевелятся волосы на затылке.

— И ты туда же, — издает смешок все еще летающий в облаках дыма Феликс. — Твой работник меня уже отчитал, спасибо, не надо больше. Я просто был зол, выкурил косяк, не драматизируй.

Наварро стоит неподвижно, но его спокойствие пугающее, как штиль перед бурей. Его холодные и спокойные глаза так и прикованы к Феликсу. Они пронизывают парня насквозь, заставляют бешено биться сердце, и, хотя Феликс и не понимает, чем именно вызван его гнев, он бы предпочел вспышку ярости вместо этой стужи, от которой не спрятаться ни под каким одеялом.

— То есть, когда ты злишься, тебе надо пихать в себя дерьмо? — опасно блестят глаза мужчины.

— Ты мне не отец, — кажется, Феликс начинает трезветь.

— Я хуже, — скалится Наварро и, схватив его под локоть, подталкивает к дивану. — Сядь.

— Это приказ? — Феликс все же заваливается на диван, сшибает собой с него подушки, но из-за легкого головокружения потянуться за ними не торопится.

— Отпразднуем по-другому, преподам тебе урок, и ты в свой очаровательный ротик больше гадости тянуть не будешь, — тем временем расстегивает свой ремень Наварро.

— Ты груб, — бурчит Феликс, при этом не отрицает, что его это возбуждает.

— Хочешь нежно? — нависает сверху Наварро, бегает глазами по его лицу. Феликс все еще не понимает, почему он так сильно зол за косяк, но чувствует эту злость кожей. Она исходит от него волнами, заставляет вены на его шее вздуваться, а глаза гореть пугающим огнем.

— Не надо так злиться, лучше поцелуй меня, — пробегается пальцами по пуговицам на его рубашке Феликс.

— Я хочу тебя наказать и хочу слушать, как ты умоляешь меня остановиться, — больно давит пальцем на его губы Наварро.

— Этого я тоже хочу, — разводит колени Феликс, предвкушает, но Гильермо резко разворачивает его спиной к спине и, вжав лицом в кожаный диван, не расстегивая, сдирает с него джинсы вместе с бельем до колен.

— Эй, это слишком грубо! — пытается подыгрывать Феликс, но панику в голосе скрыть не удается.

— Не так грубо, как мне хотелось бы, — больно сжимает за спиной его запястья Наварро, а потом всухую просовывает в него пальцы и сразу их в нем разводит.

— Блять, возьми смазку, — ерзает под ним Феликс.

— Никакой дури, — сгибает пальцы в нем мужчина, и Феликса словно бьет током. Он царапает ногтями удерживающие его руки до крови, сам приподнимает задницу, чтобы глубже, чтобы всю руку, если захочет, засунул в него. Кайф от травы и рядом не стоит с тем, что он переживает, когда Наварро имеет его, не важно, своим членом, языком или пальцами. Это ужасно грубо и грязно, это ставит под вопрос психическое здоровье обоих, но прямо сейчас слишком сладко, чтобы оторваться или сопротивляться.

— Если всегда так будешь наказывать, я снова нарвусь, — тянет Феликс и прислушивается к тому, как Наварро расстегивает свои брюки. Наконец-то он даст ему то, чего Феликс жаждет, и, если парень не отключится, он с его члена не слезет до утра. Он виляет задницей, сам провоцирует, томно стонет, торопя его.

— Я не шучу, и это не игра, — Наварро отпускает его руки, которые Феликс сразу тянет под себя, и разводит его ягодицы. Он пристраивается и сразу же толкается до упора, заставляя Феликса зажмуриться от разом взорвавшихся перед глазами искр. Феликс выгибается, облегчает проникновение в надежде, что член перестанет так больно распирать его. Наварро за волосы тянет его голову назад, снова толкается глубоко, Феликсу кажется, он слышит хруст своего позвоночника. Он ноет, что больно, но его задница от бедер мужчины не отлипает. Ощущение наполненности скручивает в узлы внутренности, усеянная словно осколками стекла кожа раздирается о диван. Гильермо трахает его остервенело, заставляет крики заменить стонами, Феликс заводит руки назад, пытается ладонями остановить его, просит сделать паузу, но безуспешно. Наварро выходит из него, только чтобы перевернуть лицом к себе, и, обхватив пальцами его за горло, вновь вдавливает в диван. Феликс умоляет его о ласке, чуть ли не сползает с дивана, но Наварро снова тянет его на себя и, нанизав на член, заставляет закатить глаза. Феликс задыхается одновременно из-за того, как грубо его имеют и из-за пальцев мужчины, разрешающего ему дышать только по своему усмотрению. Хотя бы один поцелуй, одна попытка прикоснуться к собственному члену — ничего. Наварро трахает его, даже не раздевшись, нависает сверху, как демон, терзающий не просто тело, но и высасывающий его душу своим темным взглядом. Феликс снова ерзает под ним, пытается коснуться его, обнять за плечи, но Наварро поднимает с пола ремень и, снова развернув его спиной к себе, обматывает им его руки.

— Развяжи, пожалуйста, — скулит Феликс. — Я хочу тебя касаться, умоляю.

В ответ только тишина, которую нарушает лишь звук шлепков голых тел и стоны Феликса. В голове Феликса каша, он лицом в луже собственной слюны, тело ломит, а член, таранящий его задницу, только распаляет огонь, который, кажется, сегодня не потухнет, пока не оставит на этом диване обуглившиеся останки парня.

— Пожалуйста, — трется о него Феликс, липнет спиной к его груди, ластится, но Наварро его не трогает, только управляет им. Это наказание куда жестче, чем он мог себе представить, ведь оказалось, что его зависимость от затяжки ничто перед тем, как сильно он хочет его. Феликс изнывает по его ласке, по поцелуям, а получает только член, превращающий его органы всмятку. Феликс, в котором иссякли все силы, липнет к дивану, бормочет, как в бреду, одно и то же и чувствует, как Гильермо кончает прямо в него.

— Не двигайся, — выходит из него мужчина, дальше следует звук молнии, и что-то падает со столика рядом.

Будто Феликс может двигаться, он так и лежит ничком на диване, дышит через раз. Ощущение, что по нему каток проехался, а дурман безумного секса полностью вытеснил дурман косяка. Гильермо вновь разводит его ягодицы, Феликс, который все еще не отошел, в шоке распахивает веки, оборачивается через плечо и видит блеснувшую в руках мужчины анальную пробку.

— Что ты делаешь? — с паникой спрашивает парень, но Наварро, проигнорировав его вопрос, давит на его поясницу, подчиняя, и вводит пробку в него. Феликс пытается помешать, но он так сильно давит на его поясницу, что не выходит. Наварро, убедившись, что пробка села как надо, отпускает его и, поднявшись на ноги, наливает себе выпить.

— Зачем ты сделал это? Развяжи мне руки, — дрогнувшим голосом просит Феликс, которому больно двигаться.

— Если вытащишь раньше, чем я разрешу, я все повторю, — пригубив виски, говорит Наварро. Ничего, помимо взмокших и прилипших ко лбу волос, не говорит о том, что этот почти безупречно выглядящий мужчина только что жестоко отымел его на этом диване.

— Ты больной! Развяжи мне руки! — пытается повернуться на бок Феликс и, соскользнув, падает на ковер.

— Ты же любишь засовывать в себя то, что не стоит, а я засунул в тебя то, что хочу я, — подходит к сидящему на боку на полу парню Наварро и опускается на диван рядом.

— Развяжи мне руки и вытащи ее! — рычит Феликс, стараясь освободить руки.

— Походишь со мной в себе. В следующий раз не забудешь, кому ты принадлежишь и кого слушаешься, — наслаждается выпивкой Гильермо.

— Я не заслужил наказания, — с обидой смотрит на него снизу вверх Феликс.

— Если бы ты не был моим мальчиком, ты бы сейчас ползал по этом полу в слезах и сперме, так что пробку переживешь, — нагнувшись, тянет его на себя за задравшуюся футболку мужчина. Это не угроза, а обещание, Феликс каждому слову верит.

— Пошел ты! — рычит на него Феликс, но Наварро больно обхватывает пальцами его подбородок и мокро целует, вопреки попыткам Феликса вытолкнуть его язык.

— Это унизительно. Мне это не нравится! — отползает в сторону Феликс.

— То, что я все еще в тебе, или то, что ты ведешь себя как беспризорник? — широко разводит ноги Наварро, а потом перекидывает одну на другую. — Даже те, кто продает дурь, на ней не сидят, а толкают ее таким слабакам, как ты.

— Это была просто трава! — ломается голос парня.

— Но ты не просто пацан из Картахены! — впервые за все время их знакомства Наварро повышает тон голоса, и Феликс весь подбирается. — Ты из хорошей семьи, хорошего района, у тебя прекрасное образование, манеры. Ты прожил всю свою жизнь под опекой, за толстыми стенами, с охраной. У тебя есть все, о чем мечтали бы тысячи других парней. Ты ничего ради этого не делал, ты и не должен, ведь тебе повезло родиться тем, кем ты являешься, но умей быть благодарным. Уважай тех, кто о тебе заботится, раз ты получил все на блюдечке.

— Причем здесь моя семья? — не понимая, смотрит на него Феликс. — Выкурить траву не значит не выказывать им уважения! Чего ты хочешь от меня?

— Чтобы ты был умничкой, — расслабленно говорит Наварро. — А пока ты им не стал, посиди на полу и подумай о своем поведении.

— Развяжи мне руки, — цедит сквозь зубы Феликс, но Наварро словно его не замечает. Он продолжает попивать свой виски и, откинувшись назад, думает о своем.

— Дай мне пойти в душ, я больше не буду, — голос парня срывается. Феликс уже и умолять готов, лишь бы все это закончилось. Все, чего ему сейчас хочется — это испариться в воздухе, стереть из памяти эту ночь и больше никогда не видеть Гильермо Наварро. Его слова — бьют точно в цель, но они после себя оставляют лишь горькое послевкусие, тогда как его действия выжигают душу.

— Не слышу, — щурится Наварро.

— Больше не буду, — отвернувшись, прячет глаза Феликс и чувствует, как мужчина разматывает ремень, стянувший его руки.

— Можешь идти в ванную, — поднимается на ноги Наварро и, словно Феликса больше в комнате нет, отвечает на звонок.

Феликс, превозмогая дискомфорт, скрывается в ванной, снимает футболку и, открыв воду, достает из себя пробку. Он даже сесть на кафель не может, потому что задница горит, и он, обняв себя за плечи, просто становится под душ. Вода вместе с собой уносит в трап слезы унижения, и как назло они не заканчиваются. Феликс с огромным трудом успокаивается и, решив, что лучше поскорее уйти отсюда, обернувшись в полотенце, возвращается в гостиную. Наварро стоит у дивана, рука в кармане, благодарит кого-то за поздравления по телефону. Феликс на него не смотрит, он даже на диван, на котором его распяли, смотреть не может. Он второпях натягивает на себя джинсы, ищет глазами на полу телефон, которого нет в кармане.

— Выпей, — закончив говорить, протягивает ему стакан Наварро. — Я сделал напиток сладким, как ты любишь.

— Не хочу, — бросив идею искать телефон, пятится к двери Феликс.

— Куда ты собрался? — хмурится следующий за ним мужчина.

— Куда угодно, подальше отсюда, — пытается открыть дверь Феликс, но она не поддается. — Я ничего этого не хочу. Мне это не надо, — так и стоит к нему спиной, не в силах смотреть на него.

— Иди ко мне, — ставит стакан на стойку сбоку мужчина и тянет к нему руку.

— Не трогай меня, — обернувшись, вжимается в дверь парень. — Ты поступил ужасно.

— Я забочусь о тебе, — все равно тянет его на себя Наварро и, несмотря на слабый протест, вжимает в свою грудь. — Я не хочу, чтобы ты травил себя, делал глупости. Хотя бы ради меня, Белла, — обхватив ладонями его лицо, смотрит в глаза. — Ты же знаешь, как ты мне важен, ведь, если бы ты был мне безразличен, я бы закрыл на это глаза, но меня заботит все, что касается тебя.

— Ты меня унизил, — у Феликса подбородок дрожит, но он слабину не дает.

— Тем, что оставил в тебе свою сперму? — снова этот взгляд, именно так наверно Дьявол смотрит на душу, которую готовится пытать.

— Тем, что сделал это против моей воли.

— Зато мы оба кое-чему научились сегодня, — поглаживает его веснушки мужчина. — Мы поняли, что тебе нравится, когда я тебя купаю, и ты больше такое не сделаешь. Выпей, тебе полегчает, — снова берет стакан и протягивает ему.

— Я не останусь, я не хочу тебя видеть, — честно говорит Феликс и, взяв стакан, делает пару глотков, чтобы успокоить саднящее из-за слез горло. — Чему ты научился?

— Что нельзя освобождать твой поводок.

— Пошел ты, — толкает его в грудь Феликс, но выходит слишком слабо. Комната перед глазами плывет, и Феликсу кажется, что ноги его не держат. В следующий раз, когда он поднимает веки, он сидит уже на его бедрах на злополучном диване.

— Я ухожу, — тянет Феликс, у которого словно распух язык. — Я тебя не прощу.

— Простишь, куда денешься, — целует его в висок Наварро. — Ты — моя Белла, мое чудо. А теперь спи.

— Я не хочу спать, я хочу... — веки тяжелеют, и парень в его руках притихает.

Наварро укладывает его на диван, идет в спальню и, вернувшись с пледом, укрывает парня. Он забирает стакан, который остался в прихожей, и, вылив содержимое в раковину, бросает его в мусорку. Оставив Феликса спать, Наварро отпускает дежурящую у дверей охрану и закрывается в кабинете.

Феликс просыпается с тупой головной болью и первым делом видит стоящего у окон и говорящего по телефону Наварро. Он одет в черный костюм, волосы уложены, небось опять встал в пять утра. Сам Феликс чувствует себя паршиво, все тело ноет, анальное отверстие саднит, а во рту привкус металла. Мобильный парня на столике перед ним, он проверяет телефон, отвечает на сообщения мамы, которая его обыскалась, и поднимается на ноги.

— Я сварил кофе и заказал завтрак, — заметив, что он проснулся, идет к нему Наварро. — Сегодня будет загруженный день, но поужинаем мы вместе.

— Ничего не хочу, меня тошнит, — приглаживает взлохмаченные волосы возмущенный его спокойствием парень. — Как я вырубился? Я ничего не помню.

— Ты просто устал, и от марихуаны клонит в сон, — не может оторвать от него взгляда Наварро. У Феликса была тяжелая ночь, он помят, но при этом он все равно выглядит как ангел. Копна золотистых волос обрамляет его голову как светящийся нимб, а распухшие губы так и манят к ним снова прикоснуться.

— Я пойду, не буду завтракать, — поднимается на ноги Феликс и, убрав телефон в карман, еле уговаривает себя не сорваться на бег.

— Я тебя провожу, — Гильермо берет его за руку, но Феликс ее вырывает.

— Не надо, я сам, — обходит его парень.

— Сам ты даже лифт не вызовешь, тут все работает только на меня, в том числе и техника, — усмехается Наварро и, взяв карту-ключ, идет за ним.

В лифте тишина, Феликс смотрит куда угодно, но не на него. Феликс злится больше на себя, ведь это он ему позволил, он подыграл и в итоге чувствует себя как дешевка, которой попользовались. Все бы ничего, он признает, что подсел на грубый секс после ночи в особняке, но этот мужчина его любимый человек, а с любимыми так грязно и обидно не поступают. И плевать, если Феликс слишком консервативен, он к такому готов не был. Все должно было закончиться на сексе, Наварро не имел права наказывать его пробкой. Выйдя на парковке, Феликс пытается вспомнить, где он оставил вчера машину, и видит ярко-желтый спортивный автомобиль, который невозможно не заметить. На крышу автомобиля водружен огромный фиолетовый бант.

— McLaren 765LT. Выбирал без тебя, но он мне тебя напоминает. Не красотой, потому что у твоей конкурентов нет, а глазками, — проследив за его взглядом, говорит Наварро и, подойдя к машине, нажимает на пульт управления. Двери машины раскрываются вверх — плавно, грациозно, словно McLaren раздвигает крылья перед прыжком. Восхищенный взгляд Феликса скользит по линиям кузова, задним фарам, хищному профилю капота.

— Хотел вчера подарить, но лучше даже так, — говорит Наварро.

— Это правда мне? — все еще не верит в услышанное Феликс.

— Тебе. Не в честь моей вчерашней победы, у меня победа одна — это ты, — усмехается Наварро. — Я еще после случившегося в клубе решил, что у тебя будет свое транспортное средство.

— Но я не могу принять, я не хочу, это все...

— Родители ничего не скажут, я же говорил с ними, и ты примешь, — настаивает Наварро. — Он твой. Для тебя я его выбрал. Для тебя купил. Не возьмешь, отправлю под пресс.

— Отправь, — пожимает плечами Феликс, все больше очаровываясь хищной красотой.

— Уверен? — выгибает бровь Наварро. — Я же вижу, ты хочешь.

— Хочу, — шумно сглатывает Феликс, — но мне не нужны твои извинения за прошлую ночь.

— Мне не за что извиняться, — спокойно говорит Наварро, игнорируя вытянувшееся от удивления лицо напротив, — но твои извинения я бы послушал.

— Ты невозможен, я даже слов подобрать не могу... — пытается обойти его Феликс, но Наварро преграждает ему путь.

— Я среагировал, потому что ты мне дорог, — удерживает его на месте Гильермо. — Я забочусь не просто о твоем благосостоянии, но и о твоем здоровье. Ты же понимаешь, что я был прав, в глубине души ты даже в этом уверен, но никак не научишься не давать контроль эмоциям, — убирает волосы с его лица мужчина. — Проанализируй свой поступок, и ты увидишь, что вчера ты доказал, что пока все еще не способен принимать решения. Ничего, их за тебя буду принимать я.

— Я выкурил косяк, а ты был не просто груб, ты еще и унизил меня, — переборов себя, пристально смотрит на него Феликс.

— Не могу же я тебя избить, как родитель непослушного ребенка, — щурится Наварро, — хотя за вчерашнее тебя бы стоило отстегать. Тебе нравится грубый секс, но ты себе в этом не признаешься и выставляешь меня чудовищем. Ты сам просил меня продолжать, и я ни разу не услышал от тебя «остановись». Было такое?

Феликс знает, что не было. Он, может, и был не в себе, но все, о чем он просил во время секса — это чтобы и ему позволили касаться.

— Если бы ты не хотел, я бы не продолжил, — без сомнений говорит Наварро. — А насчет пробки, хорошо, признаю свою вину. Ты не готов экспериментировать, и я ошибся, думая, что наши отношения уже на том уровне, когда мы можем быть открыты друг другу и не нужно скрывать свои желания. Я был зол на тебя, но я не хотел причинить тебе вреда, прости, что думал, что мы хотим одного и того же. Видимо, мы не понимаем друг друга.

— Это так, у нас потрясающий секс, — подавшись вперед, выпаливает Феликс. — Я хочу, чтобы ты был честен в своих желаниях, чтобы не закрывался от меня, — в голосе парня скользит паника.

Феликс не понимает, куда улетучилась его злость, которую он даже начал считать ненавистью, но прямо сейчас кажется, что Наварро от него отдаляется. У него было много партнеров, неудивительно, что нежный секс и сон в обнимку после — не удовлетворяют его. Феликс должен был это понять еще после ночи в особняке, но он принял его извинения тогда и решил, что после будет по-другому. Получается, что Феликс пытается изменить Наварро под себя, а сам не делает и шага к нему навстречу. В Феликсе вновь пробуждается ревность, только в этот раз она не просто сигнализирует о туманном будущем его мужчины в объятиях другого, а конкретно доказывает ему, что он по-настоящему Наварро никогда не удовлетворит. А значит, пугаясь всего нового в постели, Феликс сам приведет к тому, что их отношения закончатся. Феликсу его ведь не удержать. Что он может предложить тому, у кого все и так есть? Красоту? Его красота и бывших не удержала, пресыщенного ею Наварро тем более. Даже Алисия повторяет, что если в постели у партнеров разный темперамент или они не открываются друг другу, не делятся своими кинками, то эти отношения обречены. Да, Феликс все еще обижен, но не настолько, чтобы потерять того, в кого он по уши влюблен. Даже после этой ночи.

— Тогда почему ты злишься на мой поступок? — выгибает бровь Наварро. — Тебя и сейчас не возбуждает мысль, что я был в тебе даже после соития?

— Ты видишь все по-другому, — прочищает горло Феликс, у которого краснеют кончики ушей. — Мне все казалось не так. И быть открытыми важно, ты прав, но мне не понравилось. Не потому что я консервативный, а потому что у меня нет твоего опыта. Это не значит, что я не готов к нему. Я только учусь.

— Тогда нам не о чем беспокоиться, — целует его в уголок губ Наварро и протягивает ему пульт. — Извинения приняты, он твой. И это только начало. Я подарю тебе лучшее, что создал человек. У тебя же права есть, доедешь?

— Есть, — берет пульт парень. — И на номерном знаке «Bella», — вздыхает Феликс.

— Это, чтобы никто не остановил, — улыбается Наварро и тянет его на себя. — Помни — ты мое все.

— Спасибо, — бурчит парень, уткнувшись лицом в его грудь.

— Ты — мое сокровище, Белла, и я буду продолжать оберегать тебя от всего, даже от тебя самого. Мамину машину пригонят к вам, не переживай.

Феликс, чье настроение заметно поднялось, садится за руль, ждет, пока Наварро уберет бант и, послушав рык зверя под ним, выезжает с парковки. Стоит автомобилю покинуть парковку, как из тени колонн появляется Кристофер и подходит к боссу.

— Проблем не было? — спрашивает его Гильермо.

— Еле успели доставить тачку, желтого не было во всей стране, — говорит Кристофер. — Пришлось удвоить оплату доставщика, потому что заказ сделан за пять часов.

— Для моего мальчика не жалко, — кивает Наварро, собираясь к лифту, но замирает и оборачивается к другу. — Кристофер, я плачу тебе, чтобы ты выполнял мои приказы, а не разговаривал с ним.

— Да, я знаю, — опускает глаза мужчина.

— Больше об этом не забывай.

— Не забуду, — кивает Кристофер. — До встречи еще два часа, мне позвать фаворитов?

— Нет необходимости, — усмехается Наварро. — Он умница, быстро учится, и мне понравилось.

***

Феликс рассекает улицы города в новом подарке Гильермо, пальцы до посинения костяшек сжимают руль, но не ради управления, а чтобы сдержать так и прущий из него коктейль самых разных эмоций. Запах нового салона, скорость, на которую способны единицы автопрома — ничего не дает ему забыться. Он все думает о произошедшем ночью, сравнивает те эмоции с теми, которые получил с утра, и пытается упорядочить хаос в голове. С утра он правда смотрит на произошедшее под другим углом, или же на это повлиял диалог с Наварро. Наркотики когда-то чуть не погубили Феликса, и, пусть марихуана не совсем то, что было этому причиной, начиналось все именно с нее. Наварро заботится о нем, и, как бы ни хотелось этого признавать, он прав — Феликс вчера облажался. В то же время, если все ясно как день и ночь была последствием именно его безрассудного поступка, почему Феликс чувствует себя грязным?

Феликс оставляет машину перед домом, не загоняет во двор, решив сперва предупредить родителей, и видит вышедшую за порог Алисию.

— Это что? — замирает у калитки девушка. — Она твоя?

— Ага, — прячет глаза Феликс, который не понимает, почему его смущает подарок, который он принял. Тем более, что их отношения с Наварро уже не тайна.

— Вот это я понимаю уровень, — восторженно поглаживает капот девушка. — Он же подарил?

Феликс кивает.

— Ты не выглядишь радостным, — хмурится Алисия.

— Я просто еще не понял, что она моя, — кусает губы Феликс.

— Ликси, что он сделал? — подойдя вплотную, всматривается в его глаза сестра.

— Ничего. Что за вопрос? — занимает сразу оборонительную позицию парень.

— Такие подарки должны радовать, если только их не подарили после того, как налажали, — всматривается в его глаза Алисия. — Мой опыт мне это подсказывает.

— Не надумывай, — обходит ее Феликс, намереваясь уже спрятаться у себя, но девушка хватает его за руку.

— Что он сделал? — не дает ему пройти Алисия.

— Ничего, он хотел подарить ее мне еще вчера и подарил! — громче чем хотелось бы выпаливает парень. Откуда она знает? Почему все всё знают, а Феликс всегда идиот? Да, он был груб вчера, но он же сказал, что оберегает его, купил ему подарок, в конце концов, даже домой к ним пришел, чтобы доказать серьезность своих намерений. Будто бы весь мир против их отношений с Наварро, и иногда, как сейчас, когда в горло забились невыплаканные то ли от обиды, то ли от радости слезы, этот мир, кажется, побеждает.

— От некоторых поступков нельзя откупиться, Ликси, не позволяй ему этого, — убирает руку Алисия.

— Все хорошо, отстань, лучше прикрой меня, сейчас начнется, — смотрит на вышедшего наружу отца Феликс.

— Раз принял, загони во двор, — холодно говорит Пабло и забирает почту.