Сделка
— Позволь я расскажу кое-что про своего сына, чего ты, может быть, и не замечал вовсе. Саша, мягко говоря, посредственный писатель. И хоть я люблю своего сына и готов поддерживать любое его начинание, я боюсь, что в этом деле он потерпит неудачу. Это не его. Писательство. Литература. Это никогда и не было его, но он даже не пытался искать себя в чем-то другом, потому что для него самое важное с детства было соответствовать мне, — выдохнул Борис.
Я не совсем понимал, к чему он клонит, но спорить не стал. Я был даже согласен с ним относительно Сашиных... талантов. Точнее, их полного отсутствия.
— Я давно это заметил, но последние годы тщетно надеялся, что он повзрослеет и сменит жизненные ориентиры.
А он сменил ориентацию, ха-ха!
— Когда он решил поступать на филологический, я несколько опешил, но поддержал его выбор. Ох, Сашка, если бы я только знал, как сложно быть родителем! А хорошим родителем ну практически невозможно! Откуда мне знать, где давать сыну свободу выбора, а где направить его? Вдруг я задавлю его личность, если буду слишком настойчив? А вдруг я вовремя не помогу ему, имея свой опыт и видение? Мне кажется, я слишком много свободы ему давал вместо того, чтобы по-настоящему помочь найти свой путь. Но когда он поступил на филологический, когда я узнал, что там преподаешь ты, я понял, что все это время переоценивал свое влияние и недооценивал твое. Нет, погоди, не спорь!
Да я и не собирался, черт возьми.
— Ты думал, я разозлюсь, когда узнаю про ваш... роман? Вот только я догадывался об этом очень давно. Наверное, даже до того, как Саша сам что-то понял. Я видел, как меняется его выражение лица, когда он узнавал, что ты придешь на встречи. Видел, как он тянется к твоим работам, в которых ничего не понимал. Он таскал к себе в комнату твои сочинения. Я закрывал на это глаза, думал, дело в самом писательстве, в твоем таланте, а не в тебе. Но дело всегда было в тебе. Он даже в инстаграм выставлял свои фотографии с цитатами из твоих работ, ты знал? Нет? Ты хоть сам их писал или с помощью чата гпт? Шучу, шучу.
Иногда мы сидели с его мамой, и он такой невпопад «а Саша читал то-то то-то? я вот слышал/видел/читал, может, и ему понравится, там такая тема интересная поднимается» и начинает рассуждать, поверхностно, нелитературно, но так искренне, у меня аж сердце щемило. Думаешь, это он еще ребенком был? Нет, взрослый лоб, школу заканчивал. Тогда я задумался, что Саша ну, как бы это помягче сказать, чуть-чуть тормоз. Что он не очень себя слышит. Идет за большинством, как шел за своими школьными друзьями, или за самой яркой звездой, как за мной. И за тобой.
Ты — его путеводная звезда. Не смейся только.
А мне как бы совсем не смешно, если честно.
— В своих университетских работах он даже не пытается выразить себя. Он пишет нелинейно, топорно, банально. И при этом жаждет одобрения. Теперь даже не моего, а твоего.
— Я не знал, что он тебе так нравится. Если мой сын — это открытая книга, финала которой не знает сам автор, то ты — лабиринт. Ты бриллиант, скрытый за посредственной обложкой. Твои мысли и чувства, твои идеи, которые ты превращаешь в слова на бумаге — это глубина и поток. Мудрость и сила. Мог бы я подумать, что тебе когда-то понравится мой балбес? Я уж бы скорее подумал, что тебе, ну, понимаешь... да не важно. Саша, мой сын, он же с огромной душой, но такой балбес, ну иначе не скажешь. А про тебя, про твои... вкусы, я же всегда это знал. Твой отец рассказал, конечно. Это никогда не было проблемой для меня. Ну какая мне разница, господи, кого ты любишь? Не потому что ты не мой сын, и мне плевать на тебя с высокой колокольни, а потому что это никак не влияет на мое отношение к тебе. И к Саше. И к тому, как он чертовски на тебе помешан! Я все ждал, когда ты его по носу щелкнешь, и он очнется от своих писательских фантазий, начнет думать о себе, не как о продолжении человека, которым восхищается. А теперь я вижу вас обоих и понимаю, что все рушится. Во-первых, ты не согласишься сразу, но Саша разрушает тебя. Если твои чувства такие сильные, как мне видится, а я раньше никогда тебя таким не видел, то я боюсь за тебя. Ты буквально отдал свою жизнь в руки ребенка. Если ты любишь также страстно, как ты и пишешь, — Борис покраснел, и я тоже, — то ты расщепишь себя без остатка на этого мальчугана, который ничерта не смыслит. Я вижу, как вы застреваете в этом болоте. Саша, не зная, кто он, будет пытаться и дальше произвести на тебя впечатление своими опусами. Ты будешь подбадривать его слабое начало, но никто другой не увидит его талантов. Зато увидят твои. И когда у тебя будет шанс раскрыться по-настоящему, ты встанешь перед выбором: творчество или Саша. Потому что мой сын, как ты сам любил замечать, избалованный ребенок. Он не будет любить тебя больше, если ты превзойдешь его по талантам. В его представлении вы на равных, ну может быть сейчас в чем-то он и прав, но в будущем я хочу видеть тебя среди создателей вопиющей красоты. Его же имени никогда там не будет.
— Возможно, он сможет искать себя в процессе ваших отношений, но есть шанс, что вы оба надломите себя или другого. А я не могу видеть, как вы истончаетесь, ваши способности утрачивается, смыслы редеют. Ни одна любовь не стоит потраченного таланта, уж поверь. Если нужно предать талант ради любви, то все обернется прахом. Я хочу, чтобы ты понял: я не против вас вместе. Я против вас вместе сейчас.
Я молчу, не понимая, что он хочет услышать.
— Скажи же что-то, Саш.
— Что?
— Ты бы хотел стать писателем? Не писулькой какой-то там бульварной, а глубоким искренним талантом, бьющим как ключ из-под земли?
— Это нечестно, вы же знаете, что да.
— Ну так пойди учиться дальше. Тебе всего 28, в Европе в этом возрасте только поступают в университет. Ты же зачахнешь в этом задрипанном универишке.
— Но ради этого я должен расстаться с Сашей.
Это был не вопрос. Я понимал, к чему клонит Борис, и пытался нащупать ловушку в его плане. Несомненно, она была. Не могло не быть.
— Не просто расстаться, а покинуть. Грубо, молча. Лишить его путеводной звезды. Оставить во мраке.
— Но у него останетесь вы.
— После того, как он поймет, что это я тебя отправил учиться в Европу? В ссылку, как ты сказал. Он не простит мне такого вмешательства.
— А если он попытается стать женой декабриста?
— Сначала, может, и попытается, но ты должен пообещать, что не дашь ему такую возможность. Ты не будешь общаться с ним, вы не будете вместе. Хотя бы месяца три, а лучше все шесть.
Я правда был не в себе, иначе я бы встал со стула и послал Бориса нахер. Но все силы последних дней уходили на попытки обуздать свои чувства днем и доказать их страстность ночью. Я всегда был сдержанным. Всегда. Сейчас я уже не узнавал самого себя. Я был словно опустевшей копилкой, мне неоткуда было черпать силы, чтобы распознать манипуляции в словах Бориса. Не могло же их не быть?
— К чему такие сложности?
— Ты думаешь, мне это в удовольствие? Он никогда не злился на меня по-настоящему, а этого не простит... Если я хорошо знаю своего сына. Если же это его не заденет никак, то тогда ты ничего не потеряешь, оставив его.
— Как все просто у вас в голове!
В глазах Бориса было столько грусти, что мне захотелось взять свои слова обратно.
— Ты получаешь учебу своей мечты. Мой сын получит чистый лист без подсказок от надуманных авторитетов. Только я буду один, как лох педальный. Но это цена за риск, который может помочь вам обоим.
— А если он не найдет себя, а прицепится к большинству, как в школе? К придуркам каким-то, например?
— Тогда грош цена моему воспитанию. Тогда я провалился как отец и не один раз. Тогда я вырастил безмозглого мужчину, но я не верю в это.
— А если он найдет себя, и в итоге я ему буду не нужен?
— Значит, ты и не был ему нужен.
Грубо. Обе щеки горели, как от пощечин.
— Вы правда думаете, что он не будет счастлив со мной сейчас? Такой, какой есть он, и какой есть я?
— Смотря что для тебя счастье. Страсть, буря, желание? Это будет. Покой, уверенность, вдохновение? Нет, этого нет.
— Вы выставляете Сашу сплошной ходячей проблемой, но чем я лучше? Мне двадцать восемь, и я ничего не добился. Я не написал ничего важного, не пробивался сам, я всего лишь препод в универе, который когда-то сам и закончил.
Борис бережно сжал мою ладонь, подбирая нужные слова.
— Если я кое-что и умею в жизни, так это не писать и даже не учить. Я умею видеть людей и их таланты. Видеть уникальный подход к каждому. Тебе, например, нужна поддержка. Твердое плечо, рука, которая удержит и поведет. Твоим талантом не хватает уверенности. С моим сыном все наоборот. У него уверенности в себе хватит даже не на двоих, а на четверых! Вот только что с этим делать, он не знает. Тут я ему не могу помочь, свой путь он должен найти сам. Я не умею вести людей по их пути, а могу лишь подтолкнуть к нему. Только тебя я толкаю вперед, а его приходится столкнуть вниз... Но я не боюсь за своего сына. Если он частичка меня, то он выкарабкается. Он справится. Я настолько в него верю, что готов рискнуть даже его любовью ко мне.
— А что потом? Когда я смогу вернуться?
— Когда захочешь. Я прошу только первые пару месяцев пожить только для себя. И ни слова Саше. А потом, когда пройдет время, дальше уже решать тебе. Или ему.
— А если я кого-то встречу и полюблю там, в Европе, а ваш сын не сможет меня отпустить? Мы раним его. Мы оба.
— Тогда хотя бы один из моих детей будет счастлив. А Саша, ну, он сильный, оклемается. Растрачивать жизнь на безответную любовь он точно не будет.
— Вы назвали меня...
— Угу.
Ну не может же быть без подвоха! Не может же? Или все-таки...
— Мне чертовски страшно принимать решение.
— Я дам тебе время, но с двумя условиями. Первое, у тебя есть неделя, чтобы успеть подать документы до начала нового семестра. И второе, не говори об этом Саше. Что бы ты не решил, это должно остаться между нами.
***
Вся орава вернулась с покатушек уже к вечеру. Я на эти пару часов от разговора с Борисом до их возвращения впал в состоянии сомнамбулы. Аппетита не было, но Борис все-таки заставил меня поковырять макароны и отправил подышать свежим воздухом на балкон. Замотал меня в три пледа, притащил инфракрасный обогреватель, всунул какую-то книгу в руки. Мы оба понимали, что я не пойму ни слова будь это даже детская сказка, пока в голове такой бардак. Но, к своему же удивлению, вместо того, чтобы думать о Саше и о будущем, я испытывал глубочайшую неловкость перед Борисом. В голове мелькали аварийный сигналы, будто я все еще в опасности, будто жду от него удара. Но он позаботился, как, наверняка, заботился и о Саше, когда тот был ребенком. Неужели в этом и правда смысл родителей? Я же никогда не смогу вернуть Борису долг. Но, может, в этом и суть? Родители не дают в долг. Для них лучшая благодарность — это видеть, как свой ребенок сам справляется с жизненными трудностями, потому что ты, будучи хорошим родителем, с детства помогал ему строить фундамент своей личности. Есть ли этот фундамент у меня? Одни прогнившие сваи. Даже Борису не застроить болото, на зыбкой почве которого держится моя жизнь. И все же... с моей стороны нечестно недооценивать его вклад. За все эти годы он помогал мне справиться с настоящим, а сейчас дал возможность самому построить будущее.
Пока в прихожей все стряхивали снег, налипший даже на ресницы, дядя Тим уже хвастался Борису прожитым насыщенным днем. Я застал их на середине разговора.
— ...да я сразу понял, что она мне в дочери годится! Я ж не совсем старый маразматик, чтобы думать, что девчонка со мной познакомиться подкатила. Это все Сашка! Сегодня он такие выкрутасы на снегах выделывал, ну любо-дорого смотреть! Девчонка та так и липла! Ты же взял ее номер? — ткнул он в бок Сашу. Тот, не поднимая взгляд, пробубнил что-то про плохую связь и завтрашнюю встречу на склоне.
— Молодец, пацан! Времени даром не теряет! Эх, я бы в твои годы...
— Рад слышать, что мои уроки не прошли даром, — согласен, не лучший комментарий в нынешних обстоятельствах, но надо же было как-то привлечь Сашино внимание.
— Я в душ, — бросил Саша, скинув ботинки, и умчался на третий этаж, не удостоив меня и взгляда.
Ладно. Неужели он думал, что я буду ревновать его к какой-то девчонке? Я проводил его взглядом, удивляясь самому себе — как я мог согласиться с предложением Бориса и уехать от Саши?
Это был последний наш вечер в горах. После ужина все собрались в гостиной, зажгли камин, дядя Тим травил байки. Во время ужина я даже не видел Сашу, он сидел справа от меня через двух других бывших выпускников Бориса. Ну ладно. Уже в гостиной он отсел на другой край дивана, время от времени утыкаясь в загоравшийся от входящих сообщений экран телефона. Я нервно ерзал на своем месте. Я пытался ловить его взгляд, последовал за ним на кухню якобы за бутылкой вина, присел к нему поближе.
Уже не оставалось сомнений — он меня игнорировал.
— Саш, — шепнул я ему, наклонившись, когда он шарахнулся от моей близости. Все с удивлением уставились на нас.
— Саша Николаич, у меня в телефоне личные сообщения, которые вас не касаются, — произнес он таким тоном, что я чуть не провалился от стыда.
— У, Сашка все-таки взял номерочек той девчонки, — присвистнул дядя Тим. Все ухмыльнулись, только Борис не улыбнулся.
Это может показаться странным, но молчаливая поддержка Бориса угнетала меня. Мне будто было стыдно за себя перед ним, ведь именно он знал правду, именно он знал о моей слабости, уязвимости. Именно из-за него я не мог посмеяться с приколов дяди Тима, потому что не хотел, чтобы Борис стал свидетелем того, как я предаю самого себя. И меня это злило. Я злился на него, что не могу игнорировать свою боль. Что он фокусируется на мне. Что он дает мне поддержку в битве, которую мне не выиграть.
Но даже проиграв в битве, я могу выиграть войну с самим собой. Если перестану подстраиваться, перестану притворяться, бояться своей тени. Если перестану жертвовать собой ради мальчишки, который всегда был моей недостижимой мечтой. Мечтой...
Что такое мечта, как не иллюзия достижения состояния полного счастья? Если отринуть все физические ощущения и романтику ожидания, которые наполняют меня рядом с Сашей, то чего бы я хотел? Раньше я мечтал стать писателем, но когда в последний раз я хотя бы пачкал белый лист? Голос внутри все время твердил, что из меня ничего не выйдет, но разве я достаточно пытался? Я бы хотел быть с Сашей... Нет, я не просто хочу, я испытываю жажду по Саше, голод по Саше, все мое тело намагничивается, немеет, электризуется, когда он близко. Но достаточно ли этого? Достаточно ли жажды тела? Возможно, все эти годы я и не смел мечтать о большем. Но если... предположим... я бы мог утолять и голод моего ума? Мог бы найти человека, который будет меня понимать? Который будет поддерживать меня в битве, когда я сам уже готов сдаться? Который не будет желать меня, ценой моего разрушения, а сможет меня услышать? Даже когда я не слышу себя сам.
Я будто нащупал что-то, какой-то оазис жизненных ориентиров в пустыне, по которой я петляю годами. Зыбкая надежда услышать себя самого, выйти из цикла, в котором я завяз. Может, судьбоносной была все же не встреча с Сашей, а с Борисом? Может, я все это время отвлекался на свои слабости и посредственные мечты, не используя по-настоящему мощные возможности этого мудрого человека? Он был моим наставником последние одиннадцать лет... что я сделал за это время, чтобы вылезти из своего болота? Все эти годы... я сам себя держал в заложниках.
Из последних сил я ухватился за эту мысль, это ощущение. Я не мог все упустить сейчас. Я должен думать о себе будущем, а не о желаниях себя настоящего. Это практически невозможно, физически невыносимо, и если бы в ту ночь Саша пришел ко мне в спальню, я бы сдался ему, сдался своей нелепой жизни, позволил бы центрифуге посредственности поглотить меня.
Но он не пришел. И я решил воспользоваться предложением Бориса.