Детство. Юность. Судьба. Сашка.
Мне было семнадцать. Батя никогда не бил меня, но в тот момент я подумал, что ударит. И я был готов, натянутый, как струна, весь уже сто раз перенервничавший, ждал удара под дых, чтобы выблевать уже все напряжение. Но батя не подарил мне даже этого. Ему, наверное, нравилось молча смотреть, как лопаются капиляры у меня в глазах.
Я сбежал к друзьям. Наплел им, что батя снова пьет и буянит. Друзья отнеслись понимающе, хотя, наверное, узнай они правду, выгнали бы взашей. Я так и не узнал. Я не доверял им. Никому не доверял.
Предложение о работе пришло через журнал, в котором я под псевдонимом Майи Любительской строчил о женских штучках, в которых ничего совершенно не смыслил. Мне предложили написать исследовательскую работу о личной жизни поэтов серебряного века. И я сделал это, как говорят, по фану. Ну а почему нет? Может, их родители из дома не выставляли, но драмы хватало, чтобы отвлечься от своих страданий. От себя добавил, хоть и не просили, субъективную оценку их сумасбродных жизненных историй. Мне хотелось их защитить. Хотелось защитить хоть кого-то.
С Борисом Валентиновичем я познакомился спустя пару месяцев. Я переконтовался уже у всех, у кого только мог, и начинал тихонько ехать крышей от напряжения. Он встретился со мной в офисе журнала. Надо было видеть лица сотрудников с десятилетнем стажем, которые явно хотя бы слышали о Борисе и точно впервые видели меня. Я зашел в зал переговоров с перекошенной рожей в ожидании подвоха, а вышел с красными глазами, контрактом на работу и стипендией в университет. Чем меня сразу зацепил Борис, так это прозрачностью. С порога он признался:
— Я старый друг твоего отца. Он попросил меня проверить, чего ты стоишь.
Потом он долго говорил про мой потенциал и свою превосходную чуйку. И внезапно замолчал. Я перепугался — он понял, что я его не слушал. А я правда не слушал, в ушах звенело, перед глазами темнота и только странный такой до жути опечаленный взгляд бати. Я думал, он отрезал меня от себя, бросил на произвол судьбы.
— В скоро закончишь школу, поступишь в университет и переедешь в общагу. С этим проблем не будет, если продолжишь работать на меня и учиться. Но пока что я советую тебе вернуться домой. Коля сам не предложит, но я вижу, что он переживает. Он любит тебя, как умеет. Как научили.
***
Борис преподавал в университете. Я помню первый вечер, когда он пригласил к себе некоторых моих особо талантливых одногруппников, ну и меня. Никто не говорил о том, что Борис — мой покровитель. Но ему это подходило. Думаю, каждый из нас видел в нем нечто такое. Мы готовы были есть с его рук. Хорошо, что он никогда об этом не просил. Из него вышел бы мощный, цепляющий лидер и прекрасный отец. По крайней мере я так думал, пока не встретил его сына.
Саше тогда исполнилось тринадцать. Он был низким, глазастым и непосредственным, как первоклашка. Он встревал в наши разговоры, не в тему вбрасывал свои поверхностные мысли, спорил с отцом и сидел на стуле, поджав ноги под себя, как какая-то кошка или птица. Борис общался с ним также, как и со всеми, и я пытался уловить хоть намек на понятное мне отцовское желание дать своему надоедливому отпрыску под зад. Но при мне он отругал Сашу лишь однажды. Я даже не помню причину, помню только красное, как отшлепанная задница, лицо сынка после слов Бориса:
— Я отношусь с уважением к мнению каждого, кто находится в моем доме и особенно в этой комнате. И жду такого же от других. Быть взрослым — это не значит считать себя самым умным, это значит быть открытым к широте всех взглядов и иметь терпение выслушать каждого. Принимать чужую точку зрения или нет — решать только тебе. Но если тебя слишком ранит сама мысль о том, что с тобой могут быть не согласны, то наш маленький клуб станет еще чуточку меньше. Я никогда не заставлял тебя делать то, чего ты не хочешь, так что выбери себе другое развлечение, а мы тебя лишь поддержим!
Я не знал, честно, понятия не имел, что улыбаюсь во время этой маленькой тирады. Я даже не смотрел на мальчишку, просто утоп в своих мыслях и упоении от маленькой справедливости. Поднял глаза и чуть не умер со стыда — он смотрел не на своего отца, а на меня. Несчастный, как будто его розгами высекли. Я никогда не был с ним излишне доброжелателен, как некоторые из студентов, потому что видел, как тает сердце пацана от обычной вежливости старшим. Ему нравилось, нет, ему было важно быть частью этого мира. Радость на моем лице, облегчение, что отец выгонит его наконец, и небольшое, совсем небольшое злорадство с моей стороны — и вот он повержен, размазан, уничтожен. Я единственный не притворялся. Он это знал.
Ему хватило мужества в тринадцать лет извиниться перед всеми, не смотря при этом никому в глаза, и, забрав пустые чашки из-под кофе, покинуть кабинет.
В конце вечера, когда мои одногруппники заполонили прихожую, Борис задержал меня в кабинете.
— Считаешь, я правильно поступил с сыном?
Я примерз к полу.
— Почему вы спрашиваете меня?
— Я видел твое выражение лица. — В этот момент я чуть не провалился в подземелья стыда, но Борис неожиданно продолжил. — Ты ему посочувствовал. По-настоящему.
Я скривился.
— Да вряд.. ну.. нет. Вам правда нужно мое честное мнение? Ладно. Вы разбаловали сына. У него нет такта, терпения, и это я молчу о том, что у него абсолютно нет знаний в тех областях, о которых он спорит! Борис Валентинович, вы слишком добры к нему. Вы удивительный человек, вы добры ко всем нам, но будь я на месте вашего сына, я был бы в сто крат благодарен. Он даже не понимает, какая легкая и прекрасная у него жизнь. Ему не с чем сравнить.
— В том то и дело, что не с чем. Все, что есть у него в жизни, Саша воспринимает, как норму. Добрый, как ты сказал, отец — норма. Богатый дом — норма. Легкая жизнь — норма. Саша глубоко чувствующий подросток, и если ты ему расскажешь про свой опыт, он испытает потрясение и захочет поддержать тебя всеми доступными ему способами. Но это не значит, что к своей жизни он начнет относиться благодарнее. Он будет глубоко обижен, если я лишу его дорогого телефона, брендовых кроссовок или летних каникул в Греции. Но это не помешает ему сочувствовать или радоваться за другого человека. Ты же сам оцениваешь его лишь с точки зрения своего опыта. Можно сколько угодно судить Колю за то, как он поступил с тобой, но не мне это делать. Быть родителем — дело неблагодарное, как ни крути. Для своего ребенка ты всегда будешь слишком. Слишком строгим или слишком равнодушным. Слишком заботливым или слишком жестоким. Дашь много свободы — может вырасти безответственным и винить в этом тебя. Захочешь помочь ему выбрать свою судьбу — окажешься виноватым во всех неправильных решениях. Будешь слишком добрым — ребенок вырастет в комнатных условиях, не научится защищать себя и свои границы. Будешь слишком строгим — будет винить тебя в контроле и нехватки любви. Быть отцом — значит быть априори виноватым. Такая роль, правильных решений не существует.
— Звучит не очень вдохновляюще.
Борис засмеялся.
— Может, тебе это не подходит. А, может, ты поймешь это, когда сам станешь отцом. Я раньше думал, что величие в созидании. Я планировал написать роман, который повлияет на судьбу тысячи человек. Но невозможно контролировать столько людей разом. Каждый из них способен увидеть в моем романе лишь себя самого, а не то, что я бы хотел донести. Потом я понял, что истинное величие в том, чтобы дать жизнь новому человеку, и вручить ему шанс сотворить с ней все, что он захочет, подарить ему все возможные ресурсы. Но, как оказалось, контролировать даже одного человека невозможно. Я — родитель. Само мое существование будет мешать ребенку найти свой путь. Сначала он тянется стать таким, как я, а потом пытается все дальше от меня убежать. Мое давление, или его отсутствие, имеют каждый раз неожиданный эффект. Я всегда буду в чем-то неправ. Я смирился. А ведь ему только тринадцать! Что будет в восемнадцать?
— Выходит, что бы мы не делали, мы сделаем ничего действительно важного?
— Ну я бы не был таким категоричным. Главное, продолжать искать. И вот, я нашел тебя. Я никогда не стану для тебя отцом, и слава богу, наверное. Все тумаки Коля взял на себя. Но именно потому что я не твой отец — поэтому я так тебе и нравлюсь. В смысле, как личность. А теперь представь жизнь Саши, над которым всегда будет фигура отца, писателя, филолога, мудреца и просто харизматичного красавчика. Если он вырастет закомплексованным и неуверенным в себе мужчиной, то я потеряю его. Я хочу, чтобы он умел себя ценить, уважал себя, оберегал. И хочу, чтобы его окружали люди, которые ему в этом помогут. В сущности, что такое жизнь, если не череда бесконечных протянутых в моменты беспомощности крепких ладоней?
И он пожал мне руку. Это был самый странный и нерушимый договор в моей жизни. Он помог сыну Коли, чтобы сын Коли помог его собственному сыну. Все, конечно, в пределах разумного и собственных возможностей. Но тогда я принял это, как клятву верности, и вляпался по самые уши.
Прошло пару недель прежде, чем Саша вернулся на наши клубные литературные встречи. Я не сразу его заметил — уселся в уголке и молчал, как кот. Я так удивился, столкнувшись с ним нос к носу, что даже поздоровался.
— Привет.
Саша беззвучно пошлепал губами и сбежал. То ли его непривычно растерянный вид, то ли разговор с Борисом так повлияли на меня, но Саша впервые показался мне милым. С тех пор его как подменили. Я не верил, что слова Бориса могли возыметь такое действие на занозу в заднице пацана, которая вечно заставляла его ерзать и трепаться. Возможно, он потом получил ремнем. А, возможно, я оценивал его со своего жизненного опыта. Будь у меня отец, которому я смотрел в рот, как бы на меня повлияло общественное унижение на глазах у батиных любимчиков? Мне этого не понять.
Иногда я чувствовал, как пол вибрировал от желания Саши вставить свои три копейки во время дебатов, но он героически молчал, буравя взглядом мой затылок. А потом он и вовсе перестал приходить, и со мной случилось помутнение, похожее на печаль. Черт меня дернул прогуляться по дому Бориса после клуба, и я увидел то, чего никак не ожидал: Саша, утонувший в подушках дрых на диване с помятой книжкой на груди. А читал он сумерки. Я выпал, пол скрипнул, Саша открыл один глаз.
— Классная книжка, — не сдержался я.
— Девчонка в классе посоветовала.
— Нравится?
Я имел в виду девчонку.
Он молчал, надувшись.
— Спрашиваешь, чтобы посмеяться надо мной?
— С чего бы? У каждого свои вкусы. Крутым тебя делает не то, что ты читаешь, а то, что ты не стесняешься об этом сказать. Скажи ей, как есть. Она заценит просто тот факт, что ты прочитал.
— А ты читал?
— Нет. Да и мне по возрасту уже поздновато.
— А сколько тебе лет?
— Девятнадцать.
— А что нужно читать, чтобы быть крутым в девятнадцать?
— Не знаю. Я люблю Источник Айн Рэнд.
— Угу, — буркнул Саша. Я понял, что разговор закончен.
Я уже забыл про этот разговор, как однажды после пар Борис подозвал меня к столу и, смеясь, спросил:
— А ничего попроще предложить ему не мог?
— О чем вы? — я растерялся.
— О своем сыне, который черт ногу сломит в Источнике. Спасибо хоть что не Атлант расправил плечи. Так бы мы вообще его потеряли. Ему всего четырнадцать, Сашка, ну побойся будду, или в кого ты там веришь. Он даже Тома Сойера не читал.
Я рассмеялся. Складывалось забавное, но очень теплое ощущение, будто мы вдвоем с Борисом воспитываем сына. Борис глянул на меня своими добрыми глазами, и я ощутил себя на краю пропасти. Еще немного, и я бы навыдумывал себе черт знает что. Я вежливо попрощался с Борисом и решил, что не буду ходить в клуб так долго, как смогу. Все-таки я обещал помочь его сыну, а не разрушить все.
Недели растянулись на месяца, и только в конце сессии я понял, что не посещал клуб почти целый семестр. Я сфокусировался на учебе, литературе, нашел вполне комфортную компанию сверстников, в основном девчонок, и на какое-то время почувствовал себя обычным нормальным студентом. Я отвык от Бориса с сыном настолько, насколько мог, чтобы ощущать себя в безопасности в их семье, поэтому и только лишь поэтому я согласился прийти на вечеринку в клубе в честь окончания учебного года. О том, что вечеринка представляла из себя чтение собственных небольших произведений перед публикой, мне никто не сказал, и я пришел с бутылкой вина играть роль внимательного слушателя. Я соскучился. Все были рады мне, и Борис, и студенты. Пришли некоторые его выпускники. Все зачитывали начало своих детищей, пили и обменивались произведениями. Я не сразу заметил Сашу. За последние полгода вместе с подростковыми прыщами и стеснением, впервые так остро ощущаемом во время пубертата, в Сашу попал снаряд растишки, и он сливался в толпе с моими рослыми одногруппниками. Но, когда я было решил, что уже достаточно пребывал в шоковом состоянии от внешнего вида повзрослевшего пацана, он выперся на так называемую сцену, чтобы зачитать свой рассказ. Я почти ощутил, как кровь течет из моих ушей. Это было ужасно. А еще ужаснее был его вопросительный взгляд, который уткнулся в меня, когда он закончил свое орудие пыток. Я всегда считал, что отличаюсь особой сдержанностью и скрытностью. Но Саша считал мое отвращение за долю секунд. И мне пришлось подорваться и бежать за ним на кухню.
— Я бездарность, да? Отец говорит, что я не должен терять надежды. Надежды на что? Опозориться?
— А что ты так бесишься? — удивился я. — Твой отец всегда дело говорит.
— Нахрена врать? Я видел твою перекошенную рожу.
— И что? Я всего лишь безымянный студент. С чего ты взял, что мое мнение такое важное в литературных кругах?
— Оно для меня важное!
— Саш, ты че? Ты даже не знаешь меня. Может, я хуже тебя пишу.
— Неправда. Я читал. Вы работаете на моего отца.
То ты, то вы. Забавный пацан.
— Это твой первый рассказ?
— Да.
— И что, сразу ждал шедевр?
Саша покраснел. Он вымахал до моего роста слишком быстро, я предвкушал проблемы с костями у пацана. Пытался вспомнить, как выглядел в четырнадцать я. Да уж, как рыба костлявая. В очередной раз повезло пацану, вырастет красавчиком, как его отец, и небось таким же талантливым. Это пародию на сумерки даже засчитывать за литературу нельзя.
— Просто пиши, что чувствуешь. Научишься еще. Но будь честным, не надо пытаться поразить кого-то. Хотя, наверное, мне не стоит этого говорить, но твое произведение вполне зацепит какую-нибудь любительницу сумерек.
Я похлопал его по плечу, и благодарная улыбка прорезалась на его лице, рассекая мою жизнь на до и после. У него были глаза Бориса.
В целом я не видел ничего страшного в том, чтобы изредка любоваться Сашей. Его внезапный пылкий интерес ко мне угас в расцвете пубертата. Тогда ему было не до меня, не до литературного клуба, не до несчастных попыток родить что-то перевариваемое. Как Борис и обещал, мы все с радостью поддержали новое занятие Саши, будь то тренажерный зал, баскетбол или свиданки. Я встречал его реже редкого, но каждый раз слегка скользил взглядом по его новой прическе, синяках на ногах, длинных ресницах, спортивном костюме, улыбке с острыми клыками. Когда ему исполнилось шестнадцать, я стал чувствовать себя не таким страшным моральным уродом, но разглядывание его задницы в спортивных штанах решил оттянуть еще на год. Так и жил, учился, любовался, писал. Ни с кем не встречался. Никого не любил.
Закончил универ. Перестал ходить в клуб. Писал. Устроился в универ на подработку. Снимал маленькую квартиру. Ходил изредка на свиданки. Завел нового друга по переписке. Тот пригласил в горы. Научился кататься. Озверел буквально от чувства свободы. Вернулся домой. Взгрустнул. Продолжил жить. Чувствовал себя в норме, пока не увидел Сашу, подающего документы в универ, где я преподавал. Он искренне обрадовался встрече, протянул мне ладонь для рукопожатия, а я поступил, как скотина — проигнорировал. Так было нужно для выживания. Внутри меня всего скрутило. Восемнадцатилетний Саша, красивый, как черт, желанный, как не надкушенный запретный плод, что последние годы болтался выше, чем я мог достать — стоял с протянутой рукой. А что мне нужно было сделать? Он считывал меня за доли секунд. Надеяться, что он не почувствует, как я этой же рукой ночами фантазировал о нем? Мне было стыдно, жарко, больно и безумно весело одновременно. Теперь я должен был видеть Сашу два раза в неделю. Мне конец.