все в порядке?
***
Сашка Николаевич оказался настоящим ящиком пандоры. Кто бы мог подумать, что за маской скромного пролетариата скрывается классный лыжник с аморальной связью с замужней женщиной и презиками икс-сука-эль. Но помимо всей этой удивительной мишуры, есть другой Сашка — капризный, видите ли не по гордости ему меняться комнатами, игривый, вон как глазками стреляет и улыбается фирменно, одним уголком вверх, добрый, извинился передо мной, согласился учить кататься, не зная, сколько случайных тумаков ему прилетит. И все равно не отступил, не послал меня куда подальше. И все же мне не понравились его намеки на двусмысленность моих шуток. Это просто шутки и все тут, зачем искать двойное дно? Неужели он видит меня таким? Черт, опростоволосился! Еще подумает, что я к нему подкатываю, и будет терпеть ради уважения к отцу.
Вечером в гостиной собрались все. Отец любил такие места, не большие широкие столы для жральни, а диваны, много диванов, пуфиков всяких, где высокие мужи мира сего могли скинуть свои ответственные официальные лица и развалиться, как в объятиях любимой женщины. Я хотел сесть рядом с Сашкой Николаевичем, но после его странного предупреждения, мне было не по себе, и я занял угол другого дивана, зарывшись ногами в плед.
У нашего сборища была своеобразная причина — мой дядя Тим развелся с женой после двадцати лет брака. Так что говорили все, естественно, о женщинах. О женщинах с точки зрения любви, поэзии, брака, быта, секса, денег, возраста, опыта, разочарования. Дядя Тим никогда не был сентиментальным, а тут его что-то пробрало.
— Я, как дурак, в последнее время только и думаю о ней.
— О жене?
— Нет, боже упаси, и так двадцать лет только о ней и думал. А сейчас из головы не идет первая любовь. Ну как наваждение! Знаю, мы не виделись целую вечность, может, она растолстела давно или завела сорок кошек, или, что еще хуже, ушла в политику, хотя тогда бы я знал о ней. А я ничего о ней не слышал все это время! И даже не столько интересно, что с ней стало, как то, что стало бы со мной, если бы я женился на ней. Может, любовь сделала бы меня беднее, но счастливее?
— Тебе еще и пятидесяти нет, успеешь встретить свою любовь.
— Вот веришь — вряд ли! Не потому что старый, а потому что я так и не смог забыть те глаза.
Отец засмеялся.
— Давай, ржи, пожалуйста! Сидит тут везунчик, женился по любви, сын растет в любви, еще и денег чуть ли не больше, чем у меня. Это как прикажете понимаешь?
— Карма, видимо, у тебя такая, Тим. А Борис свою уже отработал в прошлой жизни.
— Ой, давай без этой чепухи. Ты лучше расскажи, ты помнишь свою первую любовь? Девчонку, которую за косички дергал в школе?
— Делать мне было нечего. Я вообще-то учился, пока кто-то по свиданкам бегал.
— Да ты просто не помнишь ни черта. Старый слишком. А ты, Санечка? Вот ты скажи, ты ж зеленый еще совсем. Помнишь первую любовь?
Я уже было открыл рот, когда заметил, что Тим ждет ответа вовсе не от меня. А у Санечки аж глаза забегали, да и я сам почувствовал, как перестал дышать, чтобы ничего не пропустить.
— Да как у всех. В школе это было. Безответная любовь.
— Э, не! Безответная не считается. А ответную помнишь?
Я поразился. Неужели всем так интересно? Санечка встретился со мной взглядом и смутился. Я уже готов был встать и продекларировать, как мы обжимались с Санечкой в тесном санузле, лишь бы спасти его от тишины, как перед расстрелом, когда он вдруг улыбнулся и ляпнул, как ни в чем не бывало:
— А нечего вспоминать. Не было ее.
— Да нууу!
Зал загалдел. Все заговорили о том, какой Санечка скромный, хотя мужчина огого, и отец у него тоже был огого в молодости, девушки вешались пачками. В общем довели Санечку Николаевича до белого каления, никто не поверил, но с уважением отнеслись к его нежеланию раскрывать секреты. Мой бокал опустел, и я вышел в кухню налить себе еще. Ну и слегка умыться. Лицо горело. Подумав, я налил во второй бокал, и вернулся в гостиную. Один из студентов отца достал гитару и тихо на ней запиликал. Тим подсел на уши к своим соседям, а отец подмигнул мне и продолжил беседу о важности бритья по утрам. Все были крайне заняты, и я без особого шума подсел к Сашке-Санечке Николаевичку. Он благодарно принял у меня бокал вина, пригубил и ушел в себя. Видимо, разговоры Тима задели старую рану, и я мучительно хотел поддержать своего дорогого препода.
— А меня даже не спросили, — шепнул я ему. — Ну, про первую любовь. А я, между прочим, самый молодой. Обидно, когда весь мир не крутится вокруг меня.
Санечка улыбнулся. Он часто так делал: наклонял голову, смотрел на меня долгим уставшим взглядом и подгибал уголочек рта в подобие улыбки.
— Можешь рассказать мне, если хочешь.
И тут я затупил. Мне нравилась девочка в школе, наверное, лет шесть. Мы даже поцеловались на выпускном и — все. Я даже не знаю, куда она поступила. Потом я думал, что мне нравилась одногруппница Диана, Ди. Она правда красивая девчонка, и что самое приятное, никогда на мне не висла. Я думал, мы замутим, а в итоге мы задружили. Конечно, была еще Николия, о чем я нашептал Сашке, и мы оба засмеялись.
— Это да, в Николию все влюблялись хоть раз.
— И ты тоже?
— Даже я. Но ненадолго. Немножко быстро от нее устал. Где бы она не находилась, ее всегда очень много!
— Как и меня.
— Да? А я не против. Если бы еще без синяков обошлось, был бы даже рад.
Я посмотрел на Сашу. Не знаю, что было написано на моем лице, но весь его расслабленный усталый вид куда-то исчез, и две огромные фары немигающих глаз проткнули мое сердце насквозь. Так вот как оно бывает. А потом всю жизнь вспоминаешь эти глаза.
Я отвел взгляд, сфокусировался на дяде Тиме и натянул улыбку, типа я слежу за разговором и распространяю волны своей эмоциональной поддержки, хотя, если честно, волны от меня правда исходили, радиоактивные, поглощающие реальность, мою привычную жизнь, несбыточные фантазии о девушке-модели с красным дипломом, чтобы растопить сердце отца, а также мое, вечно мерзлое, покрытое коркой, которая сейчас разрывается и кровоточит, иначе отчего так больно?
Я весь онемел от ужаса, и просидел бы так целую вечность, и умер бы на том диване, стал бы первой живой мумией, первым млекопитающим, погибшим в страшных мучениях от разрыва сердца из-за внезапной любви. Меня почти тошнило. Саша боялся, что кто-то узнает, как мы обжимались в туалете. Что о нас подумают что-то мучительное и грязное. Хотел ли я этого? Нет. Мне неприятна сама мысль об этом. Но стоит мне увидеть Сашино лицо, как весь мир вокруг окрашивается в радужные краски. О господи...
Я вздрогнул, мне казалось, что подо мной дернулся весь диван и сдвинулась тектонические плиты, но если и так, то никто даже не обратил внимания. Тим хохотал, откинувшись, и отец вместе с ним — я невольно расслабился от его смеха. И тогда я почувствовал, что разбудило меня, и чуть не впал обратно в панический страх — но он не отпустил меня. Спрятав мою ладонь под свой плед, он осторожно, словно боясь меня спугнуть, сжимал мои пальцы.
Странный страх окутал меня, будто, если я посмотрю на его лицо, оно покажется мне отталкивающим, отвратительным и нисколечки не симпатичным. Вдруг я все выдумал, померещилось на мгновение, а теперь я не захочу его видеть. Вдруг я начну воспринимать его не как Сашу, а как сумму частей. Разве у него ровные зубы? Мы сидим так близко, я могу увидеть широкие поры. Почувствовать его смрадное дыхание или разглядеть редкие волоски на лице. Наваждение длилось несколько секунд, но я чуть не помер там в который раз за этот день. Я заставил себя посмотреть на Сашу. И нисколечки не пожалел.
Он был сдержанным, как всегда, каким я его помню всю жизнь, внимательным слушателем, минимально эмоциональным — на границе с равнодушием. Но рука его горела как мой личный маяк, моя последняя надежда при кораблекрушении, мое спасение. Он беззвучно прошептал все в порядке? а я лишь сжал его пальцы в ответ. Он улыбнулся глазами, широко распахнутыми, как двери в рай, как объятия любимой женщины — так бы сказал отец — а я бы сказал, что он улыбнулся как влюбленный взаимным чувством человек.