73. " Правда через линзу "
Конец сентября пахнул сыростью и холодом. Москва была серой, мокрой, шумной, вечно спешащей. Прошло три недели после крымских съёмок, а внутри у Т/И всё будто замедлилось. Время шло, а ей казалось она стоит на месте.
Лиза Базыкина вытащила её в ЦУМ с упрямством человека, который точно знает: если не отвлечь, станет только хуже.
— Пошли, ну, - Лиза почти тащила, придерживая за локоть. — Осень на носу, надо купить что-то тёплое и новое. Тем более ты ж мерзлячка.
Т/И кивала, но взгляд скользил мимо витрин, мимо манекенов, мимо всего.
Жёлтая пресса не давала дышать. Каждый день новые заголовки, перекошенные фотографии, чужие выводы от людей. «Она развелась с Кологривым?», «Куда пропала пара года?», «Слухи, что Т/И ушла». Телефоны разрывались. Журналисты умоляли дать интервью, хотя бы короткий комментарий.
Она всем говорила одно: «Нет».
В отделах ЦУМа было тепло и дорого пахло новыми тканями, кожей, кофе из баров. Лиза бегала по витринам, как ветер, примеряла шапки, шубки, пальто, тянула Т/И:
— Вот этот! Ты в нём будешь как девочка из Парижа. Ну-ка посмотри на меня. Посмотри хоть на секунду, Т/И.
Т/И поднимала взгляд, выдавливала улыбку, примеряла пальто, куртку, шапку - всё сидело идеально, красиво, дорого. Только внутри всё сидело криво.
Она стояла перед зеркалом, в мягком шерстяном пальто песочного цвета. Плечи - ровные, осанка - правильная, лицо - спокойное. И только глаза выдавали: она давно устала.
— Я выгляжу нормально? - спросила тихо.
Лиза подошла, поправила воротник, обняла за плечи.
— Ты выглядишь прекрасно.
Т/И кивнула. Хотелось верить.
Лиза пробовала шутить, рассказывать сплетни с актёрских тусовок, закатывала глаза, кривлялась - всё ради того, чтобы вытащить подругу из вязкого состояния. Но смех Т/И звучал чужим, тихим, коротким.
У кассы, пока покупали тёплый свитер и высокие кожаные сапоги, телефон снова запрыгался вибрацией. Номер был новый. Ещё одна редакция, ещё одно «Здравствуйте, прокомментируйте, пожалуйста...»
Т/И просто нажала «отклонить».
И в какой-то момент, стоя посреди роскошного магазина, среди мягкого света, брендовых сумок и идеально выложенных витрин, она поняла: всё это не греет. Ни вещи, ни музыка, ни разговоры.
Лиза, заметив, как подруга почти незаметно поглядывает на часы и теребит рукав пальто, вдруг хлопнула ладонью по пакету:
— Может поедим? Я знаю ресторан рядом, там очень вкусно. Ты хоть что-то сегодня ела?
Т/И честно вздохнула:
— Только кофе утром.
— Так и знала. Пошли, пока ты не легла в голодный обморок посреди ЦУМа.
Ресторан был уютный, с мягким тёплым светом и запахом свежего хлеба. Они сели у окна, где стекло было покрыто тонкими каплями дождя.
Т/И внезапно поняла, что зверски голодна. Тепло, тишина, мягкий диван - её будто отпустило. Она быстро глянула в меню и уверенно заказала:
— Салат с тёплой говядиной... и стейк. И чай. Ягодный, чёрный, пожалуйста.
Когда принесли еду, Т/И почувствовала почти забытое - вкус. Нормальный, человеческий вкус. Тёплое мясо, зелень, соус, горячий чай, который согрел пальцы. Она ела молча, но быстро, будто давно этого ждала.
Лиза специально молчала, пока Т/И ела - просто сидела напротив, листала меню, ковыряла вилкой салат и не задавала ни одного вопроса. Пускай поест. Пускай отогреется.
Когда тарелка опустела, а Т/И взяла в ладони горячую кружку с ягодным чаем, Лиза наконец тихо спросила:
— Ты точно в порядке?
Т/И чуть улыбнулась уголком губ - устало, без попытки притворяться:
— Нет... совсем не в порядке. Всё не так, как хотелось бы. Я выжата. Пресса, съемки, эта тягомотина... Я бы взяла паузу хотя бы на месяц в этом всём, честно, просто исчезла бы. Но не могу - обязательства.
Лиза кивнула, не перебивая.
— Никита не беспокоит тебя?
— Нет, но...ощущение, что это затишье перед бурей.
Лиза слегка нахмурилась:
— А может, он реально всё понял и решил отойти. Дать тебе жить спокойно.
Т/И тихо фыркнула, без радости, без злобы - просто устало:
— Это не тот мужчина, который кого-то отпускает. Никого. Саша годами была у него на поводке...нет
Лиза медленно покачала головой:
— Но вдруг правда произошло чудо?
Т/И посмотрела в чай, как будто там могла быть подсказка:
— Чудеса - не его стиль. Я бы очень хотела верить...но я реалист.
Лиза крутила вилку в пальцах и после короткой паузы спросила осторожно, будто заранее зная ответ:
— А Верник? Он вообще как?
Т/И сразу закатила глаза.
— Не начинай... он меня уже достал.
Лиза усмехнулась:
— Что случилось?
— Да всё то же. Он хороший, правда. Добрый, нормальный. Но я рядом с ним чувствую себя...товаром. Картинкой. - Т/И поставила чашку на стол и чуть откинулась на спинку дивана. — Его отец следит за всем. За каждым моим выходом, за каждым комментарием.
Лиза нахмурилась:
— Прямо настолько?
— Настолько.
— Это ужасно... - выдохнула Лиза.
— Я чувствую себя красивой банкой с дорогой этикеткой, которую выставили на витрину. Улыбайся, будь удобной, говори «какая прекрасная погода», делись милыми историями из детства. И не дай бог что-то нормальное человеческое сказать.
Лиза прислонилась локтем к столу:
— Так почему ты не пошлёшь их всех? Ты же умеешь.
Т/И усмехнулась вслух - тихо, безрадостно:
— Потому что сейчас не могу. Всё завязано. Это все огромная схема, которая жрёт деньги и репутацию.
— Но ты же не обязана жертвовать собой ради их картинок.
— Обязана. Или по крайней мере пока вынуждена. - Т/И пожала плечами. — Игорь Верник даёт мне защиту, мы с ним договорились.
Лиза тихо выругалась:
— Как же тебя, достали все эти мужики, да?
Т/И впервые улыбнулась искренне:
— Да. Очень. Хоть в монастырь уходи.
— Я поеду с тобой, - Лиза подняла руку, будто клянётся. — Будем варить компоты, разводить коз и жить без мужского кринжа.
— С козами мне проще, чем с мужиками, - хмыкнула Т/И и снова сделала глоток чая.
Ненадолго повисла тишина - не неловкая, а тёплая, как бывает только между своими.
Лиза посмотрела на неё внимательно:
— А ты хоть где-то чувствуешь себя свободно?
Т/И подумала секунду и тихо сказала:
— Только когда снимаюсь. На площадке.
Когда они вышли из ресторана, город уже окончательно перешёл в вечер: тёмный, влажный, тяжёлый, но всё равно красивый - по-московски.
Асфальт блестел после дождя, будто кто-то специально полировал улицы. От фонарей и витрин ложились длинные жёлтые отражения, нелепо вытягиваясь по лужам. Машины проносились мимо, оставляя за собой следы фар и запах мокрого бензина. Воздух был прохладным, плотным - тем самым осенним, который пробирает до плеч, но не до костей.
В центре было шумно, но по-осеннему мягко: люди быстрее шли к метро, воротники подняты, куртки застёгнуты, разговоры вполголоса. Уличные музыканты перебирали гитару и задорно пели.
Где-то пахло свежей выпечкой, где-то горячим кофе. На перекрёстках мигали светофоры, отражаясь прямо в мокром асфальте.
Высокие дома стояли чернёными силуэтами, окнами подсвеченные изнутри - жизнь за стеклом выглядела уютной и безопасной. В некоторых окнах мерцали гирлянды - ранние фанаты нового года, которые с нетерпением уже ждали 31 декабря.
С деревьев уже падали жёлтые листья. Мокрые, тяжёлые, липкие к земле. На ветру шелестели вывески ресторанов и баннеры, где-то хлопала вывеска, которую забыли прикрутить.
---------------
В это же время, пока осенняя Москва шумела снаружи, в одном офисном здании, где свет не выключается до полуночи, решалась совсем другая история.
Редакция крупного глянцевого журнала, где пахло дорогим кофе, принтерами и чужой спешкой.
За дверью с матовым стеклом - кабинет главного редактора.
Там сидела Яна.
Она нервно перебирала ремешок сумки, скрещивала ноги, расстёгивала и застёгивала браслет на руке. Лицо - спокойное, почти деловое, но взгляд бегал. Она старалась выглядеть уверенно, но внутри дрожал неприятный холод: не от стыда, а от страха, что попадёт в центр скандала, и её имя всплывёт рядом с этим.
Главный редактор - мужчина лет под сорок пять, в дорогом пиджаке, с аккуратной бородой и спокойным голосом - листал документы на столе и иногда поглядывал на ноутбук, куда Яна уже сбросила файлы и переписки.
— Значит, - произнёс он ровно, — всё, что вы утверждали... подтверждается переписками?
Яна кивнула.
— Да. Вот эти скриншоты - прошлогодние. Тогда мы с Т/И очень близко общались, почти как сестры. - она сглотнула. — Она писала мне... про Никиту. Что он ревновал, шантажировал, устраивал сцены. Что контролировал её, вмешивался в работу. Вот... - она повернула телефон — здесь она прямо пишет, что боится его.
Редактор пролистал ещё. Лицо у него было спокойным, почти безэмоциональным. Это работа: чужие жизни - контент, чужая боль - материал, хайп - прибыль.
— У вас есть подтверждение их ссоры не только по словам Т/И? - спросил он.
Яна кивнула снова, будто только и ждала, чтобы услышать этот вопрос:
— Голосовые. Она в слезах говорила, что он угрожал испортить её карьеру, если она «осмелится уйти». И ещё - фотография со свежим следом от пощечины.
Редактор откинулся в кресле, переплетя пальцы:
— Всё это очень... интересно. Если мы правильно подадим материал - это будет громко.
Яна почувствовала, как от этих слов у неё внутри холод перевернулся и стал странно сладким.
Страх мешался с удовлетворением.
Счастьем это назвать нельзя - но мстительным ликованием, да.
— Мы переводим вам гонорар сегодня же, - сказал редактор, не поднимая глаз. — Пятьсот тысяч. Как и договаривались.
Яна кивнула, будто это обычная сумма, но сердце у неё стукнуло быстрее.
Пятьсот тысяч - за то, чтобы предать подругу, которую ещё год назад называла родной.
За то, чтобы продать чужую беду.
Яна поднялась, поправила пальто, схватила сумку. На губах мелькнула тень улыбки - нервной, кривой.
Она вышла из кабинета уверенной походкой, но пальцы у неё дрожали.
Пятьсот тысяч.
Статья, которая разрушит Т/И.
И её собственная подпись под этим.
За стеклом кабинета редактор уже диктовал кому-то:
— Готовьте обложку. Делаем разворот. Заголовок: «Она боялась его: вся правда о Никите Кологривом».
А Яна шла по коридору и впервые за долгое время чувствовала себя не брошенной, не слабой. Она чувствовала власть и удовольствие.
---------------
Во дворе было пусто, прохладно и тихо - тот редкий московский момент, когда даже машины будто устали шуметь. Слава стоял у края дорожки, держа поводок, а рядом Мира с хвостиком, свернутым, как крючок.
Слава выпустил дым, опустил плечи и прикрыл глаза. Он устал так, будто жил взапас ещё за кого-то.
Съёмки жали в виски - ночные смены, переезды, репетиции, пресс-дни. Двое суток он вообще не спал. И сейчас, глядя на серое небо, затянутое плотными осенними тучами, Слава считал минуты: когда Мира закончит бегать и он наконец ляжет.
Она же, наоборот, была бодрой. Рыскала по газону, нюхала всё, что могло быть источником важнейшей информации, фыркала, тявкала на упавший лист, будто это конкурент, и периодически оглядывалась на хозяина мол, ты смотри, я работаю.
Слава перебросил поводок из руки в руку, зябко передёрнул плечами.
Куртка была тёплая, но ветер неприятно бил в лицо.
Он посмотрел на часы и вздохнул:
— Мира, родная, ну давай быстрее, а?
Мира подняла морду, фыркнула и продолжила прогулку, будто не услышала.
Слава ухмыльнулся, стряхнул пепел, но в улыбке было мало радости только усталость.
Глаза резало от недосыпа.
Голова гудела.
Ноги будто налиты свинцом.
Он провёл ладонью по лицу и подумал, что последние пару недель живёт на автомате - съёмка, съёмка, интервью, площадка, монтажные прогоны. Где-то между этим нужно ещё быть живым для реклам, но на это сил не остаётся.
И двор, тихий, холодный, пахнущий мокрым песком и листьями, внезапно показался единственным нормальным местом за день.
— Надо отпуск брать, - пробормотал он, вытягивая руку с сигаретой.
Мира наконец присела, оглянулась на хозяина, как будто проверяя, видит ли он, что миссия выполнена.
Слава выдохнул:
— Ну наконец-то.
Он потянул поводок, подходя ближе, но в этот момент телефон в кармане коротко завибрировал.
Слава даже не хотел доставать.
Пусть весь мир подождёт хотя бы минуту.
Но вибрация повторилась.
И он всё-таки глянул на экран. Это был Верник, приглашал его в центр скалолазание ЦСКА через пару дней.
Слава вздохнул.
Отказаться - значит потом неделю слушать от Верника нотации, шутки, угрозы и попытки вытащить его силой.
У Верника было такое свойство - добиваться своего.
Мягко, вежливо, но неотвратимо, как налоговая.
Он ткнул ответ:
«Окей, буду»
Мира фыркнула, словно согласна.
И Слава, чувствуя усталость так же остро, как холодный ветер, всё же пошёл в подъезд чуть спокойнее.
Потому что есть люди, которым он не может сказать "нет".
И, возможно, это и держит его на плаву.
--------------
Вечер выдался тяжёлый, мокрый, липкий - Москва стояла серой массой, и в этой серости Никита растворялся, не пытаясь выбраться.
Он бухал. Жёстко, бесстыдно.
Играл спектакли, снимался, давал интервью, шутил, а уже через полтора часа сидел на кухне у знакомого, в гримёрке, в машине - неважно где. Лишь бы был алкоголь.
Он сорвался на бухло после того, как полностью слез с наркоты.
Организм требовал что-то, чем можно глушить мысли, и он выбрал то, что доступнее всего - виски, коньяк, ром.
Коллеги шушукались, но вслух никто не рисковал лезть.
В постановке «Маяковский. Я сам» он всё ещё играл так, что зал замирал.
Да, опухший, да, глаза мутные, но как только он входил на сцену, что-то включалось, механизмы работали, тело помнило, голос держал зал. После поклона - снова вниз.
Он пил так часто, что это уже стало частью его быта.
И в этом быту появилась ещё одна роль - Надя.
Её работа - приносить, покупать, выполнять.
Каждый вечер:
— Надь, сходи. Тёмный ром купи и колу.
И Надя шла.
Он пил «как будто колу». Только запах выдавал, что в этой коле больше градуса, чем сахара.
Никита не падал в депрессии - он утопал.
На автопилоте.
Кока-кола стала его постоянным спутником.
Только в ней утопала либо водка, либо коньяк.
И только одна мысль иногда прорывалась через гул алкоголя, пьяные ночи и похмельные дни:
Он ещё к ней придёт.
Он её заберёт.
Она его.
Вопрос только - когда.