65. "Резонанс"
Она оказалась между ними, как в клетке, где не было ни стен, ни спасения.
Слава навалился всем телом, прижимая её к матрасу так, что каждый изгиб, каждая мышца ощущалась до боли. Его руки хватали грудь, сжимали живот, скользили по бёдрам и ягодицам, оставляя следы прикосновений и легкие синяки от жадности. Его дыхание было горячим, резким, пахло потом и напряжением, каждое движение грубое, резкое, без остановки, без жалости.
Сбоку Верник. Его пальцы впивались в её запястья, прижимая к подушке, губы и зубы царапали шею, плечо, грудь. Он целовал её с открытыми глазами, жадно, губы скользили по её коже, язык касался каждого уголка, словно пытался проглотить её, захватить полностью. В его взгляде была власть, голод, темнота - она чувствовала, как каждое движение, каждый поцелуй держит её под контролем.
Слава толкал её вперёд, не давая передышки, смещая тело, заставляя дрожать от боли и возбуждения одновременно. Простыня прилипла к влажной коже, тело горело, дыхание рваное, стон рвался наружу. Дрожь пробегала по позвоночнику, руки скованы, чужие тела давили, сжимали, словно хотели поглотить её целиком.
Каждое прикосновение было осязаемым - горячие ладони, жадные губы, тяжесть тел, пот, запах кожи и дыхания. Она не могла дышать спокойно, не могла двигаться, только тонуть в жаре, в этом безумии, в этой грязной, властной, неудержимой страсти, где она была между ними - беспомощная, дрожащая и...
......она резко распахнула глаза.
Полусидя, Т/И застыла в темноте комнаты, не в силах отдышаться, взгляд рассеянный и растерянный цеплялся за тени вокруг. Сердце глухо стучало, каждая попытка вдоха давалась с болью, лёгкие жадно хватали воздух, но этого было мало.
Это был сон. Лишь сон. Но он прожигал её сознание так, что тело не верило в слова разума. Сердце колотилось, грудь горела, дыхание рвалось наружу, а руки дрожали, будто она только что пережила настоящий кошмар.
Красные цифры на тумбочке выжигали глаза: 3:27. Время, которое врезалось в мозг, не позволяя успокоиться.
Она еле соскользнула с кровати, ноги ватные, руки дрожали, и тихо пробралась на кухню. Холодная вода из холодильника обожгла рот и горло, давая короткое облегчение, но сон всё ещё висел перед глазами: жара, прикосновения, дыхание, тяжесть чужих тел - всё казалось настолько явным, что сердце продолжало верить в его реальность.
Прошло три дня и эти три дня были для Т/И рутиной, но рутиной на автомате - съёмки, репетиции и дежурные улыбки, которые прятали тревогу. Всё это время где-то на дне груди сидела тяжёлая мысль: Кологривый в изоляторе. Завтра - день, когда она должна была его снова навестить. Она готовила слова, думала, как будет выглядеть очередная встреча.
Вечером она специально направилась к Лизе домой. Встретившись там, они втроём - Т/И, Лиза и Верник - сидели в гостиной и обсуждали, что делать дальше. Разговор с Лизой помог ей собрать мысли и чуть успокоиться, но напряжение оставалось густым в воздухе.
Вернувшись домой было уже за полночь, она ощутила странное облегчение от тишины подъезда. Поднялась по ступенькам (лифт был как на зло на ремонте), достала ключи, повернула замок. Дверь мягко щёлкнула - и сердце в одно мгновение рухнуло вниз.
В квартире горел свет. В прихожей, в кухне, из-под двери ванной пробивалось жёлтое свечение. В гостиной тихо бубнил телевизор, будто кто-то давно устроился перед ним.
Она замерла на пороге, пальцы всё ещё держали связку ключей. Воздух стал густым, липким.
И вышел он. Кологривый. На нём простая футболка и спортивные шорты, будто он просто вышел из душа, а не из четырёх стен изолятора.
— Ну, привет, любимая, - голос его прозвучал спокойно, даже с ленивой усмешкой. — Вижу, ты рада меня видеть.
Она стояла в дверях, прижимая ключи к ладони так, что металл больно врезался в кожу. Глаза - широко раскрытые, дыхание сбивалось, как будто за эти три секунды она пробежала километр.
— ...Привет, - еле выдавила она. Голос прозвучал чужим, слабым.
Он чуть склонил голову, будто смакуя её растерянность. Тишина между ними повисла густо и вязко, пока наконец она не решилась:
— А как ты... тут?..
— А вот так бывает, - спокойно бросил Никита, как будто речь шла о пустяке. В его тоне сквозила ирония, лёгкая бравада.
Она молча сняла кроссовки, сбросила их у двери и пошла на кухню. Сердце колотилось в груди так, что она боялась - он услышит. Каждый шаг казался слишком громким. Открыв холодильник, схватила бутылку с водой, приложила ко лбу, потом жадно сделала несколько глотков. Холодная струя разлилась по телу, но жара липкого июльского воздуха всё равно не отпускала.
Когда она вышла обратно в гостиную, Никита стоял уверенный, спокойный, будто он хозяин положения, а не человек, который ещё утром должен был сидеть в изоляторе. Он ждал её - с тем самым взглядом, от которого у неё пробегали мурашки.
— Как тебе удалось? - наконец спросила она, и голос её прозвучал острее, чем она сама ожидала.
Кологривый чуть усмехнулся, явно довольный её реакцией.
— После дебоша в Новосибирске я кое-что понял. В нашей жизни надо иметь очень хорошие связи. Чтобы, когда припечёт, они могли сработать. - он развёл руками, будто подытоживая. — Вот и сработали.
Его спокойствие било по ней сильнее любых слов.
Она нервно дёрнула уголком губ, словно пыталась изобразить улыбку, но получилось лишь жалкое подобие.
— Ну... слава богу, что сработало, - тихо пробормотала она, будто слова сами выскользнули, не спрашивая её.
Но внутри всё крутилось в хаосе: как? почему? я думала, его прикроют... всё пойдёт по схеме... а он здесь, дома, спокойный, будто ничего не было.
— Я пойду спать, устала, - выдохнула она, избегая его взгляда.
Он чуть прищурился, будто не поверил ни слову. Но голос у него оставался всё таким же ровным, почти ленивым:
— А тот кто меня подставил, его найдут и накажут..
Она ничего не ответила. Сердце кольнуло ещё сильнее - каждое его слово звучало угрозой. Она развернулась, торопливо, словно спасаясь бегством, метнулась в спальню. Схватила первое, что попалось под руку - полотенце - и почти бегом ушла в ванную.
Дверь закрылась, вода хлынула с шумом, заглушая всё вокруг. Она села на край ванны, уставившись в экран телефона, пальцы дрожали.
Она хотела написать Вернику, но боялась. Затем обдумав ещё раз, она заблокировала телефон и оставила его в сторону.
Она вышла из душа, капли воды стекают по коже, волосы мокрые и тяжёлые. Полотенце обернуто вокруг тела лишь частично, а пар ещё висит в воздухе, делая комнату густой и тёплой.
И тут он оказался рядом. Никита перехватил её в свои объятия, так быстро и неожиданно, что она почти не успела вздохнуть. Его зелёные глаза - увеличенные стеклами очков - смотрели прямо на неё, будто пронизывая насквозь, в два раза больше, чем обычно, и заставляли сердце скакать в груди.
Он одной рукой обхватил её за талию, прижимая к себе, второй - лёг на затылок её шеи, скользя пальцами по коже и это мгновение стало опасным.
— Рада... что ты дома, - выдала наконец она, стараясь сохранять спокойствие, хотя голос дрожал.
Он чуть наклонил голову, улыбка с ехидством коснулась губ:
— Да?
Она кивнула, почти не раздумывая:
— Да.
Его пальцы крепче вжались в её талию, и он словно замер, впиваясь взглядом в её лицо. Зелёные глаза за линзами очков двигались быстро, изучающе, будто он хотел разглядеть каждую черту заново. Его взгляд цеплялся за её губы, потом скользил выше - к глазам, задерживался там, потом снова вниз к носу, к щеке, к подбородку. Казалось, он ищет, ждёт, что она скажет что-то ещё, что-то важное, чего он не услышал.
Она стояла, не отводя глаз, в какой-то странной растерянности: между желанием и усталостью, между страхом и тягой к нему. Сердце било в виски, но слова вырвались неожиданно тихо, почти шёпотом:
— Отпусти меня... пожалуйста. Я очень устала.
Эта просьба прозвучала не как вызов, не как протест - скорее как усталое признание. Никита смотрел ещё пару секунд, будто проверяя её искренность, будто раздумывал, стоит ли слушаться. Его глаза по-прежнему бегали по её лицу, а губы дрогнули, словно он хотел что-то сказать, но так и не сказал.
И всё же через несколько секунд его руки ослабли. Он отпустил её, но сделал это медленно, будто намеренно продлевая момент, оставляя на её коже ощущение своей силы и тепла.
Она выдохнула, шагнула назад, но ощущение его прикосновения ещё горело в теле.
-------------
Через пять дней, ранним утром, она уже стояла у здания Замоскворецкого суда. Серое массивное здание давило тяжестью, перед входом толпились люди, кто-то курил, кто-то нервно говорил по телефону. Атмосфера была липкой - смесь чужого напряжения и ожидания.
Никита появился чуть позже - уверенный, в костюме, который сидел на нём так, будто он шёл не на суд, а на деловую встречу. Рядом с ним адвокат, мужчина с деловым лицом и кожаным портфелем. Весь его вид кричал: всё под контролем.
В зале суда было душно. Судья - сухая женщина средних лет - говорила быстро и официально, секретарь печатала протокол. Никита сидел спокойно, скрестив руки, лишь изредка поправлял очки. Его взгляд был устремлён куда-то поверх людей, словно он смотрел дальше, чем это помещение.
Обвинение зачитывалось стандартным языком: «хранение наркотических веществ в целях сбыта...» - но ни в голосе прокурора, ни в интонациях судьи не было настоящего накала. Всё звучало так, будто это формальность.
Адвокат Никиты поднялся, уверенно изложил позицию: что найденные вещества не принадлежали его клиенту, что доказательства сомнительные, что «речь идёт о явной провокации». Он ссылался на прецеденты, на неточности в протоколах, на ошибки следствия.
Судья слушала, но в её глазах не было ни удивления, ни сомнений - скорее скука, привычная от однотипных дел.
Наконец прозвучало решение:
— Суд постановил назначить Никите Кологривому наказание в виде штрафа в размере двухсот тысяч рублей.
В зале не было ни возмущения, ни аплодисментов - лишь лёгкий шорох, кто-то переглянулся, кто-то кивнул. Всё выглядело так, словно результат был заранее известен.
Никита встал, словно это касалось его в последнюю очередь. На лице не дрогнуло ни одной мышцы. Он лишь слегка усмехнулся и поправил очки. Его адвокат сжал руку, кивая: дело закрыто.
Т/И сидела, чувствуя, как у неё по спине пробежал холод. Штраф. Всего лишь штраф. После всего этого...
Когда они вышли на улицу, июльский воздух обрушился на неё плотной жарой, но ей казалось, что вокруг слишком холодно.
------------
Холодное летнее утро выдалось серым - дождь прошёл ночью, и земля ещё пахла мокрым асфальтом и травой. На площадке царила привычная суета: костюмеры таскали вешалки с одеждой, гримёры поднимали сонных актёров кистями и пудрой, ассистенты бегали с папками и термосами. У «Двух Холмов» была утренняя смена, и пока всех готовили, Верник и Слава забрались в тёплый фургон, спасаясь от промозглого ветра.
Они сидели, кутаясь в худи и куртки, держа в руках картонные стаканчики с горячим кофе. Пар поднимался к потолку фургона, смешиваясь с запахом пластика и сырости. Оба ещё не до конца проснулись: Слава зевал, Верник задумчиво смотрел в окно, где серые облака тяжело нависли над площадкой.
— Кологривого выпустили, - спокойно сказал Верник, будто между делом.
Слава моргнул, повернулся к нему, пытаясь понять, расслышал ли правильно.
— В смысле, блять? - голос прозвучал хрипло от недосыпа. — Его ж закрыли.
— Закрыли, - подтвердил Верник, делая глоток кофе. — Вчера был суд. Штраф двести тысяч, и всё.
Слава уставился на него, потом откинулся на сиденье, выругался тихо:
— Да как нахуй у него это получается? - он провёл рукой по лицу, явно пытаясь переварить услышанное.
Верник пожал плечами, не меняя спокойного тона:
— Связи.
Слава покачал головой, глядя в пол, будто сам себе:
— Не человек, а кошка, блять. Девять жизней.
Слава какое-то время молчал, уставившись в остывающий кофе. Лицо у него было напряжённое, будто мысли гонялись друг за другом, не давая сосредоточиться.
— Ну не бывает так. Чтобы столько раз выкручиваться.
Верник усмехнулся уголком губ, поправил рукав куртки, будто слова Славы его совсем не задели.
— Бывает. У него - бывает. Скользкий тип, сука, - он сам едва слышно хмыкнул. — Вот реально, как он всё время выкручивается?
Слава прищурился, посмотрел на него пристально:
— И чё теперь делать?
Верник сделал вид, что задумался, потом пожал плечами и снова глотнул кофе.
— Есть вариант, но надо с батей поговорить.
— Ты ж говорил, он тебя послал.
— Посмотрим... - Верник откинулся на спинку сиденья. — Зато скандал этот на руку сыграет, вот увидишь.
Верник посмотрел в окно. Тонкие пальцы постукивали по стаканчику, выдавая то, чего он не сказал вслух.
Дверь фургона со скрипом приоткрылась. Внутрь заглянула ассистентка в капюшоне, щеки красные от ветра.
— Доброе утро! - сказала торопливо. — Вас зовут на грим, обоих.
Слава откинулся назад, глянул на Верника и только хмыкнул.
— Работа зовёт, - буркнул он, будто намеренно обрывая разговор.
Верник поставил стаканчик на полку, встал, поправил куртку. На лице у него по-прежнему не было ни эмоции, ни усталости - лишь это спокойное, чуть насмешливое выражение, которое раздражало Славу сильнее любых слов.
-------------
Никита вернулся на площадку через неделю после суда. Гримёр водила кистью по его лицу, пытаясь замаскировать синяки под глазами от бессонницы.
Внешне он был спокоен: шутил с оператором, привычно репетировал текст, но чувствовалось - воздух вокруг него стал плотнее. Люди смотрели как-то иначе: кто с любопытством, кто с осторожностью, а кто и вовсе - отводил глаза.
Скандал своё сделал. Уже через пару дней продюсер сериала, где Никита играл главную роль, позвонил агенту и вежливо сообщил, что проект «вынужден расстаться» с актёром. Ещё один фильм, где он должен был появиться в ансамблевом составе, заморозил контракт «до выяснения обстоятельств».
Агенты брендов тоже не спешили звонить. Две рекламные кампании отозвали свои предложения - сначала спортивная одежда, потом энергетический напиток.
Каждый новый отказ врезался внутрь. Он курил одну за другой на заднем крыльце павильона, делая вид, что ему плевать, но сигарета дрожала в пальцах.
На съёмках он отыгрывал сцены с прежней энергией, даже с надрывом, будто доказывал - ещё в строю, ещё нужен.