61. " Фонд: время сбора "
Утро застыло над домом тяжёлым, глухим молчанием. Небо было затянуто свинцовыми облаками, и тусклый, блеклый свет будто сомневался, стоит ли ему входить в окна. Комната дышала холодом и неподвижностью. Она медленно открыла глаза, как сквозь мутную плёнку. Сознание возвращалось неохотно, шаг за шагом, будто из глубины вязкого сна. Всё тело болело. Спина горела, словно под кожей угли, лоб ныл и пульсировал, будто кто-то давил изнутри.
Она лежала на боку, полуголая - в одних кружевных трусиках, тёмных, почти чернильных. Простыня сбилась к ногам, открывая стройное, худощавое тело. Тонкая талия, острые ключицы, ребра под кожей - всё в ней было почти прозрачным, будто вырезанным из тонкого, ломкого стекла. Грудь - маленькая, аккуратная - вздымалась с каждым вдохом и чуть подрагивала, когда она медленно, с усилием поднялась.
Сдерживая стон, она опустила босые ноги на холодный пол. Замерла, будто надеясь, что если задержит дыхание - всё исчезнет, окажется сном. Но спина тут же отозвалась обжигающей, обидной болью. Всё по-настоящему.
Она встала и вышла в коридор, всё ещё почти обнажённая, будто забыв о теле, будто оно больше не принадлежит ей. Тело дрожало от холода, и каждый шаг, каждый наклон вызывал судорожную боль между лопатками, в плечах, в висках. Узкие бедра, обтянутые кружевом, чуть покачивались, грудь мягко подпрыгивала от движения, обнажённая, живая. Но в её походке не было ни кокетства, ни желания - только усталость и боль.
Лестница вниз - почти как обрыв. Каждый шаг - испытание, проклятие. Но она не остановилась.
На первом этаже царил вязкий полумрак. Телевизор гудел вполголоса - новости, реклама, чужие голоса, которым не было дела. Воздух был тяжёлый, спертый, пах перегаром висел в нём густо, едко, будто въелся в стены.
Никита спал на диване, одна рука свисала вниз, пальцы почти касались пола. На столике рядом - бутылка, наполовину пустая, пепельница, полная бычков. Губы приоткрыты, в уголке - след от алкоголя. Он дышал ровно, как будто ничего не произошло. Как будто всё было нормально.
На нём были только чёрные спортивные штаны. Голый торс - тяжёлый, расслабленный - подрагивал с каждым вдохом. Кожа тёплая на вид, чуть вспотевшая, с неровным, беспокойным ритмом дыхания. Волосы растрёпаны, как будто он ворочался весь остаток ночи.
Она прошла мимо него, в том же виде - хрупкая, босая, почти прозрачная. Шла осторожно, как тень. Только воды. Только бы не разбудить.
Она медленно подошла к двери на террасу, дрожащими пальцами толкнула её - и холодный, резкий воздух ворвался в комнату, словно вымывая всё тягучее и тёмное. Свежесть ударила в лицо, заставив на миг забыть о боли и усталости. Ветер играл с тонкими прядями её волос, с кружевом трусиков, что едва сдерживали стройное худощавое тело.
Она повернулась и, не отрывая взгляда от Никиты, направилась на кухню. Влажный пол холодил ступни, каждый шаг отдавался в спине резкой, жгучей болью, но она шла, словно в тумане.
Смотря на него, она чувствовала, как в груди поднимается тошнота - от его вида, от запаха перегара, от грязи, в которую он погрузился. Он был ей противен, чужд, словно чужая рана. Волосы растрёпаны, торс голый, тёплый, но вонючий и безжизненный.
Она услышала тихий храп, лёгкий, словно предательский звук. Никита перевернулся на бок, и вдруг резко открыл глаза - взгляд встретился с её. В душе всё сжалось, и, не выдержав, она про себя выругалась: «Блять».
Она уже почти дошла до лестницы, когда за спиной услышала его хрипловатый, сонный голос:
— Сколько времени?..
Он говорил, не открывая глаз полностью, голос был глухим, тяжёлым от перегара, будто слова застревали где-то в горле.
Она остановилась, не оборачиваясь.
— Двенадцать, - ответила тихо, но отчётливо, без попытки быть мягкой.
Пауза. Затем послышалось, как скрипит диван под его телом - он медленно поднялся, тяжело, вразвалку, и сел, свесив ноги на пол. Протёр лицо ладонями, потёр затылок, зевнул.
Взгляд у него был затуманенный, опухшее лицо, слипшиеся ресницы - как у человека, которого с ночи переехала собственная жизнь. Он посмотрел на неё сонно, с плохо скрываемым непониманием. Будто не сразу понял, где он, кто она, и почему она стоит перед ним полуголая, бледная, с пустым взглядом.
— Ты чего... - пробормотал он, но не договорил, взгляд соскользнул по её телу - по тонкой, натянутой коже, по обнажённой груди, по врезающимся в бёдра трусикам.
И вдруг, на миг, в его глазах что-то дёрнулось - будто стыд, или осознание, или просто похмелье ударило в висок.
Он провёл рукой по лицу, будто хотел стереть остатки сна - или забыть, что перед ним живая, настоящая, изломанная им женщина.
— Тебе бы что-то накинуть, - пробормотал он, снова уставившись ей на грудь, с такой ленивой, безвольной реакцией, будто речь шла о брошенной вещи на полу, не более.
У неё дёрнулась скула.
— Ты помнишь, что было вчера? - спросила она тихо, без надрыва, ровно. Сухо, как диагноз.
Он на секунду замер, будто слова не сразу дошли. Затем провёл рукой по затылку, откинулся назад и вздохнул - не с раскаянием, а с усталостью. С тем самым мужским «вздохом», когда не хотят слышать правду.
— Я... не помню, - пробормотал он, уставившись в потолок. — Я перебрал.
Она сжала перила крепче. В груди что-то рвануло. Даже не от его слов - от интонации. Простой, бытовой. Как будто он случайно разбил стакан.
— За то я помню, - сказала она.
Тишина. Телевизор фоново бормотал что-то о пробках в городе и росте цен. Комната стояла глухая, душная, воздух всё ещё тянул перегаром и чем-то животным, гнилым.
Он посмотрел на неё снова. В глазах - ни страха, ни вины. Только похмелье. И пустота.
А она стояла босая, почти голая, с хрупким телом, покрытым синевато-красными пятнами боли. И всё в ней теперь было омертвевшее - всё, кроме взгляда.
Он приподнялся, как будто хотел сказать что-то ещё - удержать, остановить, оправдаться, - но так и остался сидеть. Без силы. Без настоящего желания бороться.
А она уже поднималась наверх.
Наверху, в спальне, было прохладно и тихо. Она открыла шкаф, достала платье - мягкое, тонкое, с открытой спиной. От любого прикосновения ткани кожа вспыхивала болью.
Затем, босая, с расчесанными влажными волосами, она снова спустилась вниз.
В кухне всё было по-прежнему - тишина, легкий сквозняк от распахнутой террасы, и остатки тяжёлого воздуха, который всё ещё пах мужским сном и грязной ночью. Она включила плиту, поставила сковородку, машинально разбила яйца, поджарила хлеб, нарезала помидоры.
Она накрыла на стол и села. В одной тарелке - омлет, в другой - ломтики хлеба с маслом, чай остывал рядом. Она ела молча, не торопясь, смотрела в окно, где за забором трепал листву ветер.
Минут через двадцать в проёме гостиной показался он. Уже умытый, чуть встрёпанный, в чистой одежде - глаза стали яснее. В руках он держал небольшой тюбик с мазью.
Она не двинулась. Просто посмотрела на него, как на гостя, который зашёл без приглашения.
Он подошёл медленно, встал за её спиной. Пауза. Потом - тихо, почти нерешительно:
— Дай, я... Я намажу.
Она не ответила. Не кивнула, не обернулась. Просто осталась сидеть, спина прямая, плечи напряжённые.
Он аккуратно откинул ее волосы на плечо. Он мазал медленно, осторожно, словно боялся причинить ещё одну боль, хотя знал: самое страшное уже сделано. Его пальцы дрожали - не от похмелья, от чего-то другого. От осознания, может быть или страха что сделал, или от вины, которую он снова забудет завтра.
Когда закончил, закрыл тюбик, на секунду задержал руку у её плеча, будто хотел сказать что-то ещё, но не нашёл слов. Потом обошёл её спереди, развернул стул, присел на корточки и встретился с ней взглядом.
— Прости, - тихо сказал он. — Я... я не хотел. Я не знаю, что со мной случилось, я просто перепил, мне правда жаль.
Она посмотрела на него - спокойно, без злости, без боли. Без иллюзий. Как на человека, которого уже давно просчитала.
— Хорошо, - сказала она просто. Ни укоров, ни драмы. Только это одно слово. Как будто приняла не извинение, а саму реальность.
Он на миг задержался, ожидая чего-то большего - ответа, слёз, крика. Но больше ничего не было.
Она знала: это «прости» ничего не меняет. И он сам ничего не поменяется. Всё пойдёт по кругу. Так же, как всегда.
Когда они вернутся домой, он подарит ей огромный букет - с доставкой и запиской "Люблю тебя" или "Прости".
Снова купит украшение - кольцо, браслет, серьги. Вообщем что-то из нового - всё, чтобы загладить свою вину.
После завтрака она сделала себе чай - терпкий, с мятой и мёдом - и вышла на террасу. Воздух после дождя был свежим, прохладным, будто всё, что происходило накануне, можно было выдохнуть вместе с паром из чашки. Она села в плетёное кресло, поджав ноги, аккуратно устроившись так, чтобы не касаться спинкой побитой кожи. Над головой покачивались капли на крыше навеса, внизу, в саду, шевелились мокрые листья.
Минут через пять на террасу вышел Никита. В одной руке - сигарета, в другой - зажигалка.
Он сел напротив, откинулся в кресле, закурил. Несколько минут молчал, глядя куда-то в бок. Потом, не глядя на неё, выдохнул:
— Ты больше с ними сниматься не будешь.
Она не ответила. Не возразила. Даже не вздрогнула. Только сделала ещё один глоток чая и снова уставилась в сад.
После вчерашнего ей уже не хотелось спорить. Бессмысленно. Опасно.
Она просто... будет делать, как он скажет. Как он хочет. Потому что знала - его желания никогда не звучат дважды. Они приходят как приговор. А она уже достаточно чувствовала свою спину на этом приговоре.
— Хорошо - она открыла глаза, посмотрела на него коротко
Он молчал с минуту, щёлкнул пеплом в пепельницу на столике между ними. Потом тихо сказал:
— Ты злишься.
— Нет.
— Врёшь.
— А смысл? Всё равно ты всё уже решил, - её голос был спокойный, даже уставший.
Он выпрямился чуть, посмотрел на неё внимательнее.
— Я не против, чтобы ты работала. Но не с ними. Не в таких сценах.
— В таких - это в каких? Где я говорю, что моя героиня кого-то любит?
— В таких, где ты раздеваешься. Где тебя трогают.
Она молча повернула лицо в сторону сада. Дождь уже не капал, только редкие капли стекали с листвы. Он затянулся снова, выдохнул вбок.
— Я не могу это смотреть, - сказал он. — Мне от этого крышу сносит.
— Так не смотри, - ровно сказала она. — Не приходи на площадку, не читай сценарий, не включай телевизор.
Он усмехнулся криво, затушил сигарету.
— Ты будешь делать, как я скажу. Потому что я тебя люблю, поняла? Не потому что я тиран. Потому что ты моя женщина.
Она посмотрела на него с лёгкой горечью в глазах, губы чуть поджались.
— Знаешь, - начала тихо, — я проклинаю тот день, когда пришла к тебе на собеседование. Потому что с того момента моя жизнь превратилась в...ад.
Слова прозвучали глухо, будто удар в грудь. Она встала с кресла, не глядя на него, и пошла внутрь дома. Тихо, уверенно, без резких движений - но в этом молчаливом уходе была сила.
Никита провожал её взглядом. Его челюсть напряглась, ноздри чуть раздулись. В глазах - злость, обида, бессилие. Он резко поднёс сигарету к губам и с силой затянулся, до звона в висках, до жжения в лёгких. Пепел с сигареты осыпался на колени, но он даже не заметил.
-----------------
Зал светился золотом и зеркалами - благотворительный вечер проходил с размахом. Высокие потолки, хрустальные люстры, фуршетные столы, уставленные устрицами и шампанским. Повсюду - смех, фотовспышки, тонкие бокалы, кутюрные платья, идеально выглаженные пиджаки.
Всё для того, чтобы звёзды могли чувствовать себя нужными, покупая вещи за безумные суммы - всё во имя фонда. Один за другим уходили с молотка винтажные украшения, картины, дизайнерская одежда. Под оглушительные аплодисменты кто-то выкупил кожаную куртку Оксимирона за семьсот тысяч.
Между лотами - сцена, на ней зажигали знаменитости. Сначала мягкий голос Зиверт, потом дерзкая Инстасамка с живым битом и дымовой пушкой. Свет мерцал, зал вибрировал от баса. Люди в дорогих костюмах забывали про серьёзные лица и позволяли себе быть живыми.
К концу вечера атмосфера в зале стала гораздо проще. Формальности давно стерлись. Кто-то уже разулся, пиджаки валялись на спинках кресел, музыка звучала громче, чем положено.
Кто-то танцевал, кто-то болтал в уголках зала, кто-то просто сидел, глядя в бокал.
Т/И с Ревенко, Мороз и Ернест в какой-то момент просто поднялись из-за стола и пошли между столиками. Без пафоса. Просто подхватили ритм, начали двигаться - не на показ, а по кайфу. Пели под музыку, обнимались, шутили друг над другом. Все были немного навеселе. Весело - по-человечески.
Платья слегка сбились, волосы растрепались, и никому не было дела. Смех был настоящий. Жестикулировали широко, иногда задевали бокалы, кто-то лил вино мимо - всё воспринималось легко.
Никита почти весь вечер просидел в глубине зала с Александром Метелкиным. Они не спешили ни к сцене, ни к фотозоне, ни на танцпол. Просто сидели за круглым столом ближе к колонне, в полутени, где звук музыки был мягче, а свет не так слепил. Он не вмешивался. Просто смотрел, как она смеётся, как легко двигается.
Разговор переходил с темы на тему - от кино до того, как тяжело стало находить хорошего второго режиссёра, от новых актёров до спортивных новостей. Смеялись, перебивали друг друга, вспоминали старых коллег, переспрашивали, кто с кем развёлся и кто снова женился. Где-то ближе к середине вечера они оба окончательно расправили плечи, вытянули ноги под столом и перестали следить за осанкой.
Когда вечер совсем рассыпался, а люди стали расходиться или исчезать по кулуарам, он нашёл её у выхода - босиком, с туфлями в руках, с растрёпанными волосами и неуверенной походкой.
— Ну, красавица, - пробурчал он, перехватывая её за талию, прежде чем она пошатнулась. — Пошли, пока ты тут не легла.
Она что-то промычала в ответ, прижавшись щекой к его плечу. От неё пахло вином и парфюмом, она весь вечер то пила, то смеялась, то обнималась с кем-то из знакомых.
В чёрном седане Мерседес уже ждал водитель. Он быстро открыл заднюю дверь, а Никита подхватил её за талию и почти бережно усадил внутрь. Сам сел следом, и она тут же скользнула к нему - голову уронила на его колени, руки - на грудь. Лицо бледное, губы приоткрыты, дыхание тяжёлое.
— Меня тошнит, - прошептала она с закрытыми глазами.
— Потерпи, - тихо отозвался он, приглаживая её волосы. — Сейчас приедем.
Машина тронулась.
В салоне было тихо. За окнами проносился ночной город, в динамиках едва слышно звучала Liili - Hot. Музыка будто растекалась по стеклам, по коже, по напряжённым мыслям.
Он смотрел на неё сверху вниз, напряжённо, глядя, как она почти растворяется на его коленях. Пальцы легли на её ключицы, осторожно, почти благоговейно. Она тихо дышала, горячее дыхание касалось его живота сквозь ткань рубашки.
Пьяная, беспомощная, но по-своему прекрасная - настоящая. Настолько настоящая, что внутри что-то сжималось.
— Всю душу, блять, вынимаешь - прошептал он почти неслышно, скорее себе.
Она не ответила. Только вздохнула и чуть сильнее вжалась в него.