60. " Рублёвский покой "
Через день Т/И и Никита выехали за город - в долгожданное, как ей казалось, место отдыха. Машина скользила по ровному асфальту Рублёвки, и в салоне стояла гробовая тишина. Вроде всё было нормально, они даже обменялись парой слов по дороге, но в воздухе висло напряжение - едва уловимое, но острое. Т/И было страшно ехать так далеко с ним, особенно когда она понимала, что решения принимать не ей. Просто ехать и ждать, что будет дальше.
На въезде в закрытый посёлок их встретили высокие ворота и строгая охрана. Машина плавно заехала на территорию, за которой простирался просторный участок с огромным светлым домом - чистые линии мрамора и стекла, много пространства и света.
Дом поражал размахом и уютом одновременно.
Первый этаж открывался широкой гостиной площадью около 140 квадратных метров - светлая, с панорамными окнами, выходящими на террасы. Рядом - просторная кухня, две гардеробные и гостевой санузел. Во дворе - бассейн длиной 14,5 метра и шириной 4,5 метра, рядом паровая кабина для расслабления. В доме был даже лифт и дом для персонала, чтобы обеспечить полную автономность.
На втором этаже располагался хозяйский блок: большая спальня с будуаром, две гардеробные, просторная ванная комната и ещё три спальни - для гостей или других членов семьи.
Цокольный этаж был настоящим комплексом отдыха: дровяная баня с соляными плитами, купель, душ-шарко, комната отдыха, бильярдная, винный погреб, а также все технические помещения - кладовые, котельная и постирочная.
Участок включал крытую парковку на два автомобиля и дополнительное место на два машины снаружи.
Т/И медленно вышла из машины, ощутив, как холодок пробежал по спине. Всё было идеально, но этот дом - как золотая клетка, в которую её вновь заперли. Никита шел впереди, уверенный и спокойный, а она шла за ним - в молчании и с внутренним страхом, который невозможно было скрыть.
Т/И прошла внутрь вслед за Никитой. Всё вокруг было слишком чистым, слишком стерильным. Она молча осматривалась, пока Никита проводил пальцами по пульту умного дома, открывая шторы и включая свет. Панорамные окна впустили летний вечер - розовое небо и тени вековых сосен за высоким забором. Внутри становилось всё светлее, а ей - наоборот, мрачнее.
— Тебе нравится? - вдруг обернулся он, взгляд цепкий.
— Красиво, - ответила она еле слышно.
— Здесь никто не помешает. Никаких звонков, встреч, камер, подруг. Только мы. - он подошёл ближе.
Она стояла, как вкопанная, прижимая к груди свою сумку. В этом огромном доме она ощущала себя как девочка, потерявшаяся в чужом замке. И с каждой секундой всё яснее понимала: назад дороги уже нет.
— Потом разберём вещи. Погнали на конюшню. Хочу проветриться.
Они ехали недолго - минут десять по просёлочной дороге, пока не добрались до частной конюшни у кромки леса. Деревянные загоны, два амбара, чистые дорожки, и запах - сена, навоза, железа и свежести. Всё было будто не из их мира - без камер, без напряжения. Просто место, где живут лошади и люди, умеющие с ними говорить.
Т/И почувствовала, как её отпускает. Лошади подходили к изгородям, фыркали, тянулись мордами. Один жеребец с гладкой гнедой шерстью постукивал копытом, будто подзывая. Никита, казалось, чувствовал себя в своей тарелке - он заговорил с конюхом, усмехался, гладил морды. Потом достал телефон и с ленивой гордостью снял, как Т/И аккуратно, почти с опаской, садится в седло.
— Не бойся, - сказал он, вставая рядом с её лошадью.
Он сел на своего и они вышли на круг. Ехали медленно, рядом, время от времени переглядываясь. Лошадь под ней была теплая, мощная, и удивительно спокойная. Она ощущала, как тело понемногу расслабляется, как дыхание синхронизируется с шагом животного. Казалось, будто между ними снова появился контакт - простой, телесный, честный.
На тренировочной площадке, у забора, висел целый набор сбруи. Среди прочего - тонкая, гибкая плеть с кожаной ручкой. Никита взял её в руки и испытующе хлестнул воздух. Тонкий свист прошёлся по ветру.
— Интересная штука, - сказал он, вертя плеть в руке. — Такая простая, а чувствуется... власть.
Он ещё раз провёл по воздуху, и на его лице мелькнуло что-то, что Т/И не смогла сразу прочитать. Полуулыбка, но без веселья. Он смотрел на плеть, как актёр смотрит на предмет, который может раскрыть целую сцену.
— Я её хочу забрать, - сказал он легко, как будто речь шла о бутылке вина или сувенире.
Когда они возвращались домой, небо затянуло черными тучами ещё больше. Он держал руль одной рукой, другой слегка постукивал по бедру в такт музыке. А плеть лежала рядом, на заднем сиденье, как часть декора - незаметная, но не забытая.
Т/И почти не помнила, как дошла до кухни. Руки сами достали продукты, поставили кастрюлю на плиту, порезали зелень.
За огромным окном - небо потемнело до черноты, словно обиделось, сдуло закат, нахмурилось. Сосны гнулись под порывами, верхушки дрожали. Было ощущение, что вот-вот грянет ливень. Она бросила взгляд в сторону террасы - Никита стоял спиной, говорил по телефону. Виски в руке, другая - в кармане. Он говорил спокойно, неторопливо, почти лениво. Иногда смеялся. Она не слышала слов, но видела - он расслаблен. Совсем не тот, каким бывает с ней.
Она повернулась к плите, подлила масла, сковорода зашипела. Этот звук немного вернул её в реальность.
Из коридора донеслись звуки - шаги. Она вздрогнула и тут же выругала себя. Никита. Он закончил разговор и заходил внутрь. Т/И быстро потянулась за солью, чтобы занять руки, будто это могло скрыть её состояние.
— Кто звонил? - спросила она через плечо, не оборачиваясь.
— Агент, - спокойно ответил он. — Говорит, я пропал. А я просто решил отдохнуть от всей этой суеты. С тобой.
Он встал рядом, налил себе ещё виски, поставил бокал на край барной стойки. Близко, но не касаясь. Она чувствовала его тепло, как от печки в темной комнате - и от этого ей было ещё тревожнее.
— Что готовишь? - голос мягкий, но с металлической ноткой.
— Просто овощи... и курицу, - ответила она, наконец взглянув на него.
Он смотрел внимательно. Слишком внимательно.
— Я буду в гостиной - сказал он и ушёл вглубь дома, оставляя за собой запах виски и напряжения.
Т/И осталась у плиты, глядя, как в окне качаются сосны. Кажется, гроза всё-таки начнётся.
Тарелки остывали. Т/И сидела, положив локти на край стола, подперев подбородок рукой. Она даже не помнила, что успела съесть - кусочек перца, пару глотков воды. Ни вкуса, ни желания. Только пустота внутри, как будто желудок отказывался принимать пищу, зная, что это - не ужин, а декорация.
За панорамными окнами ударил первый крупный раскат грома. С неба будто сорвали плотную простыню - ливень повалил стеной. Вода текла по стеклу густыми потоками, смазывая силуэты деревьев. Дом замер, только редкие всполохи молний озаряли тёплый свет внутри.
Никита устроился на диване напротив телевизора, с шестым или седьмым бокалом виски. Он снял футболку, остался в спортивных штанах, разложился вольготно, как в номере люкса, где всё под него. На экране - какой-то российский сериал, бестолковый, с картонными диалогами. Он смотрел вполглаза, больше слушал, чем смотрел. Иногда хмыкал или бормотал что-то в ответ актёрам.
Он пил часто, большими глотками, как воду. Его голос стал ниже, мягче, расплывчатее. В нём чувствовалась усталость. Или... напряжённая отрешённость. Как будто он медленно отходил от себя, становился другим.
Т/И прошла к нему с кухни, села на другой конец дивана. Её ноги были поджаты под себя, руки стиснуты между коленей. Она не пила. Алкоголь сейчас казался опасным - как если бы она дала слабину, исчез бы весь контроль. А он и так висел на волоске.
Никита встал, закурил. Руки тряслись. Сигарета почти выпадала из пальцев. В движениях - вялость, но в теле копилась злость, как под кожей кипел уксус. Он подошёл к окну, посмотрел, как дождь хлестал по стеклу, как ливень скреб крышу. Глаза его были мутные, налитые, будто изнутри подбиты.
Он обернулся:
— Сиди.
Т/И уже встала, хотела пройти - в спальню, просто уйти, спрятаться, но он остановил её взглядом. В этом взгляде не было ничего человеческого - одно приговорённое «не вздумай».
Он подошёл к дивану, достал телефон. Пальцы дрожали. Разблокировал. Пару секунд листал. Нашёл. Поднял экран к ней:
— Вот. Читай.
— Что?
— Громко, блять, читай, что о тебе пишут. Что про нас пишут.
Он сделал шаг - сунул телефон почти в лицо. Там, на экране, - мерзкий жёлтый заголовок:
«Жена Кологривого замечена в компании Верника. Что скрывают актёры?»
— Никит... - она попыталась мягко, словно боялась сдвинуть воздух.
— Читай, блять. До конца.
Она всмотрелась в экран, будто надеялась, что это всё - ошибка, сон. Глубоко вдохнула, будто ныряла под лёд:
— «Вчера в одном из столичных баров была замечена супруга, (кажется уже бывшая супруга) актёра Никиты Кологривого в компании звезды сериала "Цикады" Григория Верника...»
Он усмехнулся:
— "Бывшая супруга". Слышишь, да? Уже бывшая. И всё - благодаря тебе, блять. Читай дальше.
Она сглотнула, голос срывался:
— «...По словам очевидцев, между молодыми людьми наблюдался флирт, девушка не скрывала своей симпатии...»
— Флирт! - рявкнул он, как ударил. — Очевидцы, блять. А может, они видели и как ты ему отсасывала?! Что, нет?! Ну читай дальше, может, написали!
Она еле продолжала. Монотонно. Как диктовку с приговором:
— «...Ранее актрису видели также с коллегой Кологривого - Табаковым. Напомним, что она ещё недавно находилась в отношениях с Никитой Кологривым. Однако, похоже, точка в этих отношениях уже поставлена...»
Он вырвал телефон, швырнул его на диван. Тот отлетел, как бесполезная вещь.
— Поздравляю. Ты теперь просто баба на слуху, у которой каждый день - новый хуй.
Она вздрогнула. Не от слов - от тона. В нём было не злорадство. В нём была бездна.
Она встала - медленно, будто сквозь вязкий воздух и сделала два шага.
— Куда? - он рванулся за ней.
— Я не буду это слушать.
— Никуда ты не уйдёшь. - он схватил её за руку. Крепко. — Стоять, я сказал!
— Отпусти.
— СТОЙ, БЛЯТЬ! - взорвался. — У тебя есть совесть вообще, а?
Она глянула на него. Впервые - прямо.
— Есть.
На секунду он замолчал. Только гром за окном, дыхание, да дрожь в воздухе. Потом - резкий жест, он швырнул сигарету в закрытое окно. Стекло зазвенело, по нему растёкся пепел.
— А я тебе не верю, - процедил. — Потому что ты, сука, умеешь врать, как никто другой. Так, что аж верится.
Она резко выдернула руку. Но он снова поймал ее руку, резко и больно. Мутный, злой, чужой. Сам себе - чудовище.
— Скажи мне, блять, ты с ним спала?
Т/И молчала. Только отвернулась. Он сжал ей локоть - не до боли, но до того, чтобы она почувствовала границу.
— А с Табаковым? - прошипел. - Там что было? Тоже "флирт" "вежливость"? Или тебе просто по приколу?
— Я не буду это обсуждать.
— Будешь. - он говорил так, будто вырезал по живому. — Ты у меня каждое имя назовёшь. Каждое, сука. Было - или не было?
Он резко отвернулся. Сделал круг по комнате. Словно искал - за что схватиться, куда деть себя. Потом вдруг ушёл в коридор. Исчез. Т/И осталась стоять - одна, с дрожащим сердцем и ломотой в животе.
И вдруг - шаги. Обратно. Быстрые.
Он вернулся.
В руке - плеть.
Сухая, тёмная, кожаная. Та самая, с конюшни.
Она отступила. В глазах - не страх даже, а недоверие. Как будто в это невозможно поверить.
— Что ты делаешь?
Он не ответил.
Резко - хлестнул по столу. Плеть завыла в воздухе. Ударила. Зацепила бутылку - стекло взорвалось. Шум, треск, брызги виски. Запах - мгновенно по комнате.
Она присела на диван, будто рефлекс - стать меньше. Невидимее. Но глаза на нём - всё видят. Он уже не здесь.
Он стоял с плетью, дышал - не ртом, животом. Глубоко. Как перед убийством.
— Отвечай, - голос стал тихим, прожигающим. — Ты с ним трахалась?
Она посмотрела прямо в него. Без слёз. Без просьбы. Только стена - холодная, серая, как бетонное НЕТ.
Он шагнул. Молча.
— Ну?
— Нет... Никит... Пожалуйста... убери плеть...
Он не слышал. Он уже сорвался. Всё, что он терпел, накапливал, всё, что его жгло и сжирало - вырвалось наружу.
Она сидела на самом краю дивана, не дыша. Согнувшись, будто в живот ударили. На лице - бледность мела. Руки вцепились в край подушки, ногти побелели от напряжения.
Он поднял плеть - без замаха, будто не впервые. Просто взвёл руку - и ударил.
Хлёстко. С силой. Со злостью.
Кожаный ремень врезался сбоку - по виску, по лбу, захватив висок и часть щеки.
Звук - как выстрел.
Ощущение - как будто её опалило раскалённым железом.
Она взвизгнула. Дёрнулась всем телом и рухнула с дивана, сползая вниз, как мешок. Ударилась локтем об угол.
Ощущение - как будто обожглась. Кожа вспухла, и почти сразу из тонкой рассечки брызнула кровь. Кровь стекала по её виску, тёплая, липкая, будто чужая.
Он смотрел сверху. Пальцы на рукояти плети побелели. В глазах - муть. Он не сразу понял, что уже перешёл черту.
Он не остановился. Шагнул вперёд - и ударил снова, наотмашь, с разворота. Плеть хлестнула по спине - чуть ниже лопаток, с такой силой, что тело выплюнуло воздух.
Она вскрикнула - и звук был не голосом, а животным, рваным "А!", от боли, от страха, от невозможности дышать.
— Лживая, сука... - выдохнул он, надвигаясь. — Всегда врёшь... всегда...
Она ползла. Не вскакивала. Не могла.
На вытянутых руках, на вывернутых локтях, вжавшись грудью в пол.
На коленях - содранных. Ползла, вытянув шею вперёд, как будто если просто тянуться к двери - то можно выползти из ада.
— А... а-а-а... - вырывалось у неё сквозь зубы.
Не слова - боль.
Сдавленный, стонущий крик, прерывистый. Молящий.
Он ударил третий раз - ниже, по пояснице. Слепо, с силой, из-за спины.
Тело скрутило. Она падает щекой в пол, срывает кожу о ковёр, и снова - на руках, снова тянется вперёд, висок пульсирует, кровь льётся, зрение двоится.
"Только бы добраться к двери."
Но он не отступал. Был за спиной, тяжёлый, как глыба. Она ползла вслепую, как раненое животное - без ориентира, с одним инстинктом: выжить.
Вся она - боль и кровь.
Из открытой раны на виске кровь струилась - по щеке, за ухо, на шею, сливаясь с потом. Губы дрожали, рот полуоткрыт - не для крика, для воздуха. Просто, чтобы дышать.
Он стоял над ней, тяжело дыша. Плечи поднимались, грудь ходила, как кузнечные меха. Плеть висела в руке, как пустая змея. Он будто сам не верил, что сделал.
А она...
Она вдруг встала.
Пошатываясь, зажимая рукой висок, не оборачиваясь.
И рванула.
Босиком. К двери.
Она дернула за ручку, открыла её, впуская в дом вечерний, дождливый воздух - сырой, спасительный, живой.
И - вылетела наружу, как из клетки.
Асфальт был холодный, влажный. Она бежала.
Ноги скользили, дыхание рвалось. Она почти добежала до ворот. В нескольких метрах - выход, улица, люди...
Но -
рывок.
Он догнал.
Схватил за волосы, дёрнул назад - так, что голова мотнулась, как будто шею хотели сломать.
Она закричала.
— Далеко собралась?!.. - выдохнул он, осипший, уже без разума в голосе.
И тут же - развернул.
Одной рукой держал за спутанный пучок волос, второй - вытолкнул локтем под рёбра. Она согнулась от боли, охнула, ноги подкосились.
Он поволок её обратно.
— Домой, блять. Домой, сказал... - сипел ей в ухо.
Она сопротивлялась, но он прижал её к себе под руку, как мешок. Рука на затылке - жёсткая, хватка - как клещи.
Она спотыкалась, вырывалась, ногами царапая асфальт, но он тащил её, волоком, рывками, без пауз.
Грудь её вздымалась, изо рта - хрипы. Висок - всё ещё кровоточил.
Он втолкнул её обратно в дом, захлопнул дверь ногой, и только тогда отпустил волосы.
Гостиная.
Он наклонился к ней, дыхание горячее, руки прижали её к полу.
— Ты будешь говорить. Ты будешь всё говорить.
Её голова моталась из стороны в сторону.
— Пожалуйста...Никит...
Но он уже не слышал.
Он был там, внутри себя, где не было жалости, ни границ, ни тормозов.
Она вцепилась в его ногу, обняв её судорожно, как последнюю опору, как канат над бездной.
— Никит... Ник, пожалуйста... - задыхалась, всхлипывала. — Послушай... я... я клянусь, ничего не было... Я не спала с ним, я... я не...
Он стоял, дышал резко, грубо. Лицо - застывшее, с зажатыми челюстями, глаза стеклянные. Пальцы судорожно сжаты, жилы на шее натянуты.
— Ты врёшь. - голос хриплый, срывающийся. - Даже сейчас.
— Нет! Нет, не вру! Я...прошу поверь мне...
Она смотрела снизу вверх, глаза слезах, всё лицо в спазмах.
— Я тебя люблю! Только тебя! Я... я не хочу никого! Я не думала... Я клянусь тебе… клянусь… Ничего не было… Я не… я не спала с ним…
Она всхлипнула громче, почти вскрикнула от страха, прижимаясь щекой к его ноге.
Он молчал, только дышал, опускаясь на корточки.
— Ты - пятно на моей фамилии, - прошипел он. — Я тебя вытащил из дерьма. А ты... - он ткнул её пальцем в лоб. — Позоришь меня. Прямо мне, в лицо!
— Прости меня… я… я дура… я опозорила твою фамилию, себя опозорила…я знаю… — она кивала, всё ещё цепляясь за его ногу. — Это всё я. Я виновата. Я не буду больше, Никит, слышишь?
Он стоял. Как статуя. Но внутри — всё клокотало.
Слова, будто вырезанные под его требования, лились из неё, и он знал это, но всё равно слушал.
— Ты вывела меня из себя, сука, — выдохнул он.
— Прости... прости, пожалуйста... - задыхалась она. — Я не понимаю, почему я так сделала... я... я просто сломалась тогда... я дура... я тварь...
— Поздно.
— Нет! Нет! — она вскрикнула, судорожно, сдавленно. — Я всё поняла! Я люблю тебя, я не думаю о других! Я боюсь тебя потерять…
Она сжалась ещё сильнее.
— Я твоя. Только твоя. Делай что хочешь… только поверь мне, пожалуйста. Пожалуйста… пожалуйста…
— Да, ты тварь. - он поднял её за подбородок. — Громче повтори.
— Я тварь... - прошептала она.
— ГРОМЧЕ.
— Я ТВАРЬ! - закричала сквозь слёзы.
— Ты больше не будешь мне врать, - прошептал он. — А если соврёшь...
Он наклонился к самому уху:
— Я тебя убью, слышишь?
И она не ответила.
Только кивнула.
Потому что иначе — она бы не выжила.
Он молча поднялся, с глухим стуком поставил плеть на комод и направился на кухню. Шаги его были тяжелыми, усталыми, но в них не было ни капли сомнения - как у человека, который сделал всё, что собирался.
Из кухни донёсся звук открывающегося холодильника, звон стеклянной бутылки. Он не спешил - налил в стакан, потом передумал и сделал глоток прямо из горлышка.
Вернулся в гостиную, не глядя на неё. Сел за обеденный стол, откинулся на спинку стула, закурил.
Огонёк от зажигалки мигнул в полумраке, дым поднялся тонкой струйкой, прилипая к влажному воздуху. Он выдохнул в сторону и, только потом, медленно перевёл взгляд на неё.
Она всё ещё сидела на полу. Колени прижаты к груди, пальцы дрожат, ногти вцепились в кожу. Лоб рассечён, кровь подсохла, но всё ещё тянулась полоской вдоль виска.
Он смотрел на неё с таким выражением, будто это не женщина, а сломанная вещь, испачканная, но всё ещё нужная.
Она подняла на него глаза. Медленно, без движения шеи - одними зрачками.
В груди ныло одно-единственное желание, острое и тягучее:
вернуться в город.
Он сделал затяжку и заговорил - ровно, чуть хрипло, с усталостью:
— Ну вот почему ты всё понимаешь только через боль? Через это, а?
Он показал на неё, на кровь, на дрожащие плечи.
— Я ж говорил тебе... До. Говорил. Ты не понимаешь. Ты не хочешь понимать.
Он отпил виски.
— Вот теперь, может, дошло.
Пауза.
— Сама виновата.
Она сглотнула, взгляд опустился. Горло сжалось от паники и унижения.
Нельзя отвечать. Не сейчас. Не дышать громко. Не смотреть в глаза.
Он смотрел, как она молчит, и будто даже наслаждался этой тишиной.
— Вот теперь ты нормальная. Такая, как надо, - бросил он. — Послушная. Как я и просил.
Ветер бил в окна, дождь по крыше - словно кто-то сверху стучал кулаками, но в доме стояла давящая, плотная тишина, наполненная только её тяжелым, рваным дыханием.
Он смотрел, не отрываясь. Она всё так же сидела, будто бы впиталась в пол.
— Ты думаешь, мне это в кайф? - продолжил он, глядя в сторону. Голос стал злее. — Думаешь, я хотел, чтобы так было?
Он резко повернулся к ней, стукнул кулаком по столу:
— Ты заставляешь меня таким быть!
Он встал через несколько минут. Подошёл. Молча.
Она вздрогнула, но не отползла. Он наклонился и поднял её: уверенно, как куклу, держа крепко за плечи.
Она не смотрела в глаза, но он - смотрел. Долго. Прямо. Без пощады.
— Я делаю это... - голос у него стал ровным, будто из радиоприёмника, — ...для нас. Ты понимаешь? Это не жестокость. Это - методы воспитания, которые никто не отменял.
Он сделал паузу.
— Потому что по-другому ты не слышишь.
Она молчала. Кивнула едва заметно - не в знак согласия, а чтобы он не продолжал.
Он ещё пару секунд смотрел, потом медленно отпустил руки.
— Иди в спальню, - бросил он, отступая. — Отдохни. Хватит с тебя на сегодня.
Она пошла. Пошатываясь, волоча ноги, будто каждая ступенька отдавалась болью в ребрах. Ванная была тёплой, полной паров чужого дыхания и страха. Она сбросила одежду, промокшую, испачканную в пыли и крови.
Зашла в ванну. Села.
Не легла - вода сразу обожгла изрезанную, вспухшую кожу на спине. Щипало, будто внутрь заливали спирт.
Она сидела, не шевелясь, будто боялась, что тело рассыплется. Не плакала. Не думала.
Просто смотрела в точку - в краник, в стену, в узор на плитке.
Пустота.
Внутри - будто кто-то выключил свет.
Только внутренний холод, несмотря на тёплую воду.
И одна мысль, глухая и тихая, как отголосок:
« Что мне делать дальше? »