59. " Золотая оправа "
Съёмки тянулись бесконечно, как резина. Она была измотана, но держалась - внешне собрана, вылизанная, как и положено актрисе, у которой в жизни, казалось бы, всё под контролем. Но всё изменилось после того вечера.
Теперь у неё был новый водитель. С виду - обычный мужик в строгой чёрной футболке и черных брюках, вежливый, почти безмолвный. Но она-то знала. Это не просто водитель. Это ещё и охранник. Его поставил Никита.
Каждое её движение теперь было под наблюдением: он поджидал её у выхода из подъезда, открывал перед ней заднюю дверь, ехал молча, высаживал у павильона или студии - и ждал, пока она не вернётся. До минуты. С момента, как она выходила из ЖК, до того, как заходила обратно, он был рядом. Как тень. Как нить с крючком в её спине.
Он не задавал вопросов. Но она чувствовала, что всё, что он видит и слышит - уходит прямо Никите. Наверняка, у него есть чаты, куда он скидывает фото: с кем она, где, сколько времени. Ей даже казалось, что в машине стоит диктофон или микрофон. Она перестала разговаривать по телефону в салоне.
Зато Никита больше не звонил. Не долбил её бесконечными смс с вопросами «где ты» и «с кем ты». Не устраивал сцены. Просто смотрел - оттуда, откуда-то издалека, как хищник за клеткой.
Она ненавидела это. Каждую поездку. Каждую вежливую фразу охранника. Ненавидела себя за то, что смолчала. Ненавидела Никиту. Всё вокруг было глянцевое, блестящее - но она чувствовала, что живёт в золотой, долбаной клетке. Шаг влево, шаг вправо - и уже не шаг, а бунт.
На третий съёмочный день подряд - вечер, грим, короткий перерыв. Она стояла в костюмерной, листала телефон, пальцы почти автоматически. И вдруг - смс. Неизвестный номер.
✉️ > «Нам нужно встретиться. Просто поговорить. Сегодня. Кафе "Пушкинъ" 19:00. - Игорь Верник.»
Её пальцы тут же сжались.
Холодок прошёл по спине.
Она долго смотрела на экран. Потом нажала «удалить». И сделала вид, что ничего не было.
Вечер прошёл в молчании. Она отсняла сцену, вышла к машине. Водитель-охранник уже ждал - вежливо открыл дверь, будто бы не существовало вокруг никакой драмы. Она села, не глядя на него. В наушниках заиграл глухой эмбиент, но мысли всё равно хлестали.
Игорь Верник.
Зачем он написал?
Откуда у него её номер?
Что он хочет - оправдаться? Подкупить? Запугать? Или...
Она сжала кулаки. Руки дрожали.
Когда они подъехали к подъезду, охранник привычно вышел первым, осмотрелся, открыл ей дверь. Она вышла - и тут же почувствовала, как хочется выть. От бессилия, от липкой злости. Она могла бы сейчас пойти - встретиться, хлопнуть в лицо, кричать им, чтобы держались подальше...
Но за ней идёт хвост. Он всё передаст Никите. И, может, не просто передаст.
В квартире было темно. Пусто. Слишком чисто. Всё - как в музее жизни, которую она когда-то выбрала. Она прошла на кухню, открыла холодильник, достала бутылку воды, но пить не смогла - в горле стоял ком.
На часах было 23:01. Квартира дышала тишиной, только где-то за стеной тикали часы и еле слышно гудел холодильник. Она не могла уснуть - всё внутри зудело, требовало воздуха, движения. Хотелось выйти на улицу, просто пройтись - мимо спящего города, пустых улиц, без камер, без чьих-то глаз.
Надела серый спортивный костюм - обычный, мешковатый, с капюшоном. Подхватила наушники, ключ-карту и спустилась вниз на лифте.
В холле было пусто, стерильно: только девушка за ресепшеном лениво водила пальцем по экрану телефона. На диване сбоку сидел мужчина - высокий, крепкий, в чёрном, будто из какой-то частной охраны. Она мельком глянула - и пошла к стеклянной двери.
— Извините, - раздался низкий, сухой голос у неё за спиной. Мужчина с дивана поднялся и шагнул вперёд, — вы не можете покинуть территорию комплекса.
Она резко обернулась.
— В смысле?
— У меня распоряжение. Вас нельзя выпускать за пределы жилого комплекса после 22:00. Приказ Никиты Сергеевича.
— Что за бред?
— Извините, но приказ есть приказ. И... - он вынул из внутреннего кармана телефон, разблокировал и включил видео, — Никита Сергеевич просил показать это, если вы попытаетесь выйти.
Экран загорелся.
В кадре - Никита. В белой футболке, где-то на съёмочной площадке, уставший, но собранный. Смотрит в камеру - прямо на неё.
— Если ты смотришь это видео, значит, ты опять нихуя не поняла - я тебе уже по-хорошему объяснял, спокойно, как взрослый со взрослой, что нельзя шляться по барам с мужиками и позорить мою фамилию, но раз слова не доходят, будут другие методы: это ради твоего же блага, ради твоей репутации и ради моей, потому что ты сама, видимо, не в состоянии понять, как себя вести - теперь так будет всегда, пока ты не усвоишь простую вещь: что нужно слушаться меня, а пока ты будешь под охраной. Любовь моя.
Видео закончилось.
Она стояла, как облитая холодной водой.
Она стиснула зубы, обернулась, медленно пошла к лифту.
Пальцы дрожали.
В груди - острый, липкий узел, почти подташнивало.
Он просчитал её.
Он заранее знал, что она не вытерпит.
Что снова попытается вырваться.
И он даже к этому подготовился.
Золотая клетка. Только теперь с решётками и охраной.
-------------
Жаркий летний день выжигал асфальт, воздух стоял плотный, душный, словно его можно было резать ножом. Съёмки шли на закрытой натуре, на территории старой загородной виллы с облупленными колоннами и фасадом, подкрашенным специально под «винтажную европейскую роскошь». Над двором лениво жужжали генераторы, по периметру шныряли ассистенты с гарнитурами и бутылками воды. Камеры, прожекторы, серые зонты, фанера и штативы – всё как всегда, суета, в которой Яна чувствовала себя чужим телом.
Она стояла в стороне, слипшаяся от жары, в униформе официантки: короткая чёрная юбка, белая рубашка с закатанными рукавами, фарточек на тонких завязках, туфли на небольшом каблуке, которые уже натёрли ей пятки до крови. На лице – лёгкий слой грима, который стекал вместе с потом, и без того тонкая ткань рубашки промокла на спине.
После бесконечных унижений, уговоров, лести и двух истерик в трубку агенту, ей всё-таки удалось пробиться в проект, где снимался Слава. Роль – мизерная. Пара слов, сцена в кафе, она подаёт кофе его герою и уходит из кадра. Но для неё это была не просто сцена. Это был шанс. Быть рядом. Вглядеться. Поймать реакцию. Вспомнить, кем она была до этого унижения, до этой тишины, в которой он её похоронил.
Кофе на подносе, фраза: «Ваш латте», взгляд – и всё, сцена закончена. Режиссёр крикнул:
— Снято!
Актёры потянулись к монитору, стилисты бросились к звёздам с полотенцами и водой.
Яна, выдохнув, отставила поднос и вытерла руки о фарточек. Она пошла к нему, глотая страх, притворяясь, что всё нормально.
— Слава, привет. Как дела? — тихо, почти ласково.
Он даже не повернулся сразу, только коротко фыркнул, будто услышал что-то неприятное.
— Чего тебе?
В голосе — усталость, брезгливость. Как будто перед ним не человек, а муха.
Она моргнула, злясь. Быстро изменила интонацию.
— Ты чё такой грубый, я же по нормальному…
— Отвали. — Резко, как выстрел.
Она зыркнула, чуть подалась вперёд, будто собиралась вцепиться.
— Какой злой… Чё, Т/И больше не даёт? Кологривый не разрешает ей с тобой видеться?
Эта фраза — как спичка в бензобак. Он резко обернулся. Лицо — камень, глаза — лёд. Молчание длилось секунду, но оно било в грудь.
— Заткнись, или я тебя заткну силой, — сказал он глухо, почти не повышая голоса, но от его слов заледенела кожа. — Или мне всем рассказать, как ты сосала у режиссёров за роли, а они потом сливались?
Он толкнул её в плечо. Не сильно, но резко, неприятно, со злостью — как отбрасывают что-то липкое и чужое. Пошёл прочь, не оборачиваясь.
Яна осталась стоять, прижав руку к груди. Казалось, будто удар пришёл не в плечо, а в сердце — где-то глубоко. Секунду она просто стояла, тяжело дыша. Жаркий воздух больше не ощущался, только звенящая тишина, гул крови в ушах и шаги, удаляющиеся по бетонному коридору.
Она хотела что-то крикнуть, но язык слипся. Он уже шёл прочь, быстро, твёрдо, будто отмывался от неё каждым шагом.
Она дрогнула, шагнула вперёд, но тут же остановилась. Затем подняла обе руки и, медленно, зло, выставила ему в спину два средних пальца. Гримаска на лице — кривая, почти звериная, будто она вот-вот сорвётся и начнёт рвать всё, что попадётся под руку.
— Я вас всех уничтожу, — прошептала она сквозь зубы. — До последнего.
Челюсть свело от ярости, ногти впились в ладони. Её никто не услышал. И всё же — это было не просто слова.
Это была клятва.
----------------
Игорь сидел за столиком у окна - кофе остыл, взгляд был прикован к улице. Часы на экране телефона показали 19:37. Он поднял глаза, когда к нему подошёл сын. Гриша сел напротив, лениво закинув куртку на спинку стула. Лицо напряжённое, взгляд упрямый.
— Не приехала? - бросил он, словно вскользь.
Игорь слегка качнул головой, не отрываясь от чашки:
— И не приедет.
Повисла пауза. Гриша откинулся назад, сцепил пальцы за затылком. На губах - еле заметная усмешка, но в глазах - раздражение.
— Черт..я только зря получается приехал...
— Нет, не зря - спокойно ответил Игорь. — Давай теперь поговорим откровенно.
— Начинается...
— Да, начинается - Игорь смотрел на него пристально, без улыбки. — Зачем тебе она?
— Не твоё дело, - бросил Гриша.
— Моё, - жёстко перебил отец. — Когда ты начинаешь крутить с замужней актрисой, которую муж держит как собственность - моё. Когда этим мужем оказывается Кологривый - вдвойне моё. Потому что, пока ты развлекаешься, я буду расхлёбывать последствия.
Гриша выдохнул носом и наклонился вперёд:
— А если я просто хочу помочь ей сбежать от него? Или быть может я просто влюбился?
— Это не мужество, это глупость, - резко сказал Игорь. — Ты не влюбился, ты воюешь. Сам не понимаешь с кем и за что. Думаешь, ты для неё герой? А ты просто ещё один мужик, который хочет взять то, что не твоё.
Они замолчали. У окна снова стало тихо, только за стеклом медленно текла вечерняя Москва.
— Я тебя умоляю - остынь. Пока не поздно. Гриша, будет огромный скандал с ней, ты это понимаешь? Ты лезешь туда, где опасно.
Они замолчали. У окна снова стало тихо, только за стеклом медленно текла вечерняя Москва.
— Опасно, пап, - Гриша усмехнулся, но в голосе звучала сталь. — Ты это говоришь, как будто мы об аварии на перекрёстке. А я тебе про человека.
Игорь взглянул на него долгим, тяжелым взглядом. Потом убрал чашку в сторону.
— А я тебе про реальность, сын. Про эту гнилую, вонючую, закулисную реальность. Где за красивыми глазами и дрожащими руками стоит монстр в дорогом костюме, с друзьями в министерствах и компроматом на пол-Москвы. Где твою влюблённость даже в руки не возьмут - просто раздавят, как клопа, - Игорь говорил медленно, тихо, будто слова давились через зубы. — Ты думаешь, она попросит тебя о помощи? Она рот открыть боится. Там страх, сын. Не романтика и не любовь.
— Знаешь, ты всю жизнь учил меня быть честным, сильным, защищать слабых. А теперь сам советуешь отступить.
— Я тебя не учил быть идиотом, - резко отрезал Игорь. — Ты хочешь её вытащить - ты думаешь, он этого не просчитал? Она наверняка у него под охраной, после той статьи. Ты даже близко к ней не подойдёшь теперь.
— Может, и так, - Гриша пожал плечами. — Я не отступлю, пап. Я её не брошу.
Игорь медленно поднялся из-за стола, бросил на сына усталый, будто обожжённый взгляд.
— Если ты надеешься, что я тебе в этом помогу - забудь, - голос был низким, ровным, почти безэмоциональным. — Ни одного звонка. Ни одной протянутой руки. Ни одной связи. Я в это говно лезть не собираюсь.
Гриша молчал, сжав челюсть. Но Игорь продолжал, жёстко, с холодной отстранённостью:
— Я двадцать лет выстраивал свою репутацию. Тихо, аккуратно, не высовываясь. Без скандалов. Без грязи. И ты думаешь, я всё это угроблю из-за твоей херовой влюблённости в жену Кологривого?
Он подошёл ближе, почти вплотную:
— Ты взрослый мужик. Хочешь играть в спасателя - играй. Но запомни: когда тебя закопают под слоем дерьма, не жди, что я достану тебя за руку. Я тебя предупредил.
Развернулся и ушёл, оставив сына в напряжённой, колючей тишине, в которой сквозняком пронеслось что-то окончательное.
---------------
Никита сидел в трейлере, за узким столом, где всё было вразброс: распечатки, пластиковый стакан с остывшим кофе, открытая пачка сигарет. Он лениво перелистывал сценарий, не особо вникая — взгляд скользил по репликам, будто проверяя, остались ли силы на то, чтобы вообще играть.
Телефон коротко завибрировал. Он взял его машинально — и сразу увидел имя охранника.
«Всё спокойно. Она дома».
Он вздохнул. Легче не стало, но хотя бы на секунду отпустило. Без звонков, без «я ненадолго», без очередной глупой выходки. Просто дома. Тихо. Вроде как.
Он откинулся в кресле, провёл ладонью по лицу. Всё это начинало накапливаться. Не сегодня, не вчера — давно. Как будто они оба зашли в какой-то тупик, но каждый продолжал бодаться в свой угол. Она не слушала. Он — уже не знал, как объяснять. Всё время выходило через силу, на повышенных, с обвинениями и замолчаниями.
Он знал, что надо говорить. По-нормальному. Просто сесть и обсудить. Но каждый раз, когда пытался — срывался. Упрямая, с характером, с этим своим «не трогай меня» во взгляде. В ней было что-то живое, дикое — то, что он когда-то ценил. А теперь... теперь это мешало. Потому что он не знал, как к этому подступиться.
Нужна пауза. Спокойное место. Просто вытащить её, выключить телефоны, побыть вдвоём. Без суеты. Без зрителей. Без бегства.
Он взял телефон, пролистал контакты, нашёл Наталью.
— Привет, Наташ. Нужен дом. На три дня. За городом, чтобы тишина и никто по сторонам не шастал. Есть что-нибудь?
— Привет. Есть как раз свободный коттедж на Рублёвке. Закрытый посёлок, всё чисто, охрана на выезде, соседи далеко. Очень тихо. Хочешь — на выходные?
— Да, идеально. Завтра утром заеду.
— Окей, тогда завтра заезжай за ключами и подписать бумаги.
Он сбросил звонок и медленно выдохнул, уставившись в окно. Камеры, площадка, жаркий воздух — всё это вдруг стало далеким.
Три дня.
Просто чтобы поговорить. Чтобы она наконец услышала его. Не как врага. Не как тирана. А просто — человека, который запутался. Которому больно.
Хотя в глубине он всё равно знал — скорее всего, не выйдет. Скорее всего, он снова сорвётся. Но он хотя бы попытается.
Он положил телефон и медленно выдохнул. Три дня в бездушной Рублёвке - идеально, чтобы устроить ей жесткий разговор, где никто не помешает.
--------------
Сегодня у неё была съёмка для рекламы ювелирной сети - всё, как она ненавидела: глянцевая картинка, вылизанный блеск, холодные руки стилистов и искусственные улыбки. На площадке всё шло по расписанию: крупные кадры колье на шее, руки в кадре, она смотрит в объектив, медленно поворачивает голову. Команды летели одна за другой - «глубже взгляд», «чуть приподними подбородок», «да, хорошо, замри». Ей казалось, она не модель, а кукла на подиуме, где даже дыхание прописано по сценарию.
Фотограф был навязчиво вежлив, ассистентка - излишне дружелюбной, а арт-директор периодически одаривал её таким видом, словно проверял - цела ли ещё та красивая оболочка, за которую платят деньги.
Около четырёх дня всё закончилось. Водитель довёз её обратно - привычная тишина, тени за окнами, охранник в зеркале заднего вида. Она даже не думала спрашивать, можно ли выйти прогуляться или заехать к подруге. Все ответы давно были очевидны.
Как только она вошла в квартиру, телефон завибрировал.
СМС от Никиты:
«Послезавтра выезжаем за город на три дня. Отдохнём, сменишь обстановку. Не забудь взять тёплые вещи обещают дождь на эти дни.»
Она молча смотрела на экран. Ни вопроса, ни приглашения - утверждение, как повестка. От него всегда так: будто делает тебе одолжение, но уже всё решил за тебя.
Т/И опустилась на край кровати. Посмотрела в окно. Двор уже погрузился в серую летнюю тишину. В голове вертелся только один вопрос - зачем он снова увозит её в глушь?