57. " Три нити "
Т/И сидела на полу, прислонившись плечом к углу дивана. Голова чуть опущена, губа разбита - тонкая струйка крови уже засохла, оставив красный след у самого уголка рта. Она смотрела в одну точку на ковре, туда, где торчала маленькая нитка - и будто бы не могла отвести взгляд. Всё вокруг словно поплыло, стало глухим, как в воде.
Где-то на заднем фоне метался Никита. Ходил туда-сюда по комнате, хлопал дверцами, швырял вещи, срывался на крик.
— ...тварь, ты понимаешь, ЧТО ты делаешь?! - донеслось откуда-то справа.
Он рявкнул что-то ещё - глухо, срываясь на хрип. Стекло зазвенело - то ли бокал разбил, то ли телефон улетел об стену.
Но до неё доходили только обрывки: "сука...", "дрянь.."
Они звучали, как будто издалека, как радиопомехи. Ни страха, ни гнева - ничего. Просто звенящая тишина внутри.
Т/И чуть качнулась вперёд, и на секунду показалось, что она собирается встать. Но нет - осталась сидеть. Руки бессильно лежали на коленях, одна сжата в кулак - ногти врезались в ладонь, оставляя красные дуги.
Он резко подошёл. Тяжёлые шаги грохнули по полу, и в следующий миг его руки вцепились в её плечи - сильно, резко, так, что она качнулась вперёд и чуть не ударилась лбом о его грудь. Никита встряхнул её - не как чтобы привести в чувства, а как будто хотел вытряхнуть из неё эмоцию, ответ, крик, страх. Что угодно.
— Посмотри на меня, блять! - прошипел он сквозь стиснутые зубы.
Она медленно подняла голову. Веки дрогнули, взгляд сфокусировался - и встретился с его глазами.
А там - бушевало.
Грязная, яростная ревность вперемешку с болью, с бешенством, с тем безумным страхом, который он не признавал даже сам себе. Глаза Никиты были как шторм, как взбесившееся море. Красные, налитые, брови сдвинуты, челюсть сведена так, что скулы заходили хищным изгибом.
И она посмотрела на него.
И вдруг - едва заметно, но чётко - улыбнулась.
Не издевательски. Не победно. А так... будто ей просто стало всё равно.
Улыбка из той самой тишины, где всё уже кончилось.
Ему не нужно было слов.
— ТЕБЕ ВЕСЕЛО, ДА? - он снова встряхнул её сильнее.
Он сжал плечи ещё крепче, его пальцы почти врезались в кости. Он был на грани. Тонкая нитка, за которой уже не человек, а зверь.
Она встала резко, как будто внутри что-то щёлкнуло. Не глядя на него, пошла к колонке, нашла трек и без колебаний врубила его на максимум. Snow Strippers - Under Your Spell.
Первый же бас влетел в грудь, как удар кулаком. Музыка была громкой, грязной, гипнотической - напоминала то состояние, в котором она находилась: смесь боли, надрыва и отчаянного вызова.
Т/И откинула волосы назад и начала танцевать.
Энергично. Агрессивно. С безумным драйвом - так, будто это было не тело, а снаряд, который она запустила в воздух. Она не просто танцевала - она рвала пространство.
Двигалась резко, с хлыстовой пластикой, как в агонии или в экстазе.
Плечи, бёдра, спина - всё работало в ритме этой одержимой музыки.
Она закрыла глаза.
И будто бы его вообще не было.
Никита застыл, не веря.
— Ты, блять, надо мной издеваешься?! - прорычал он.
Она не ответила. Только сильнее закрутилась на месте, сбрасывая с себя весь вес - его, страх, обиду, контроль.
Он подскочил ближе, перекрикивая музыку:
— Я С ТОБОЙ РАЗГОВАРИВАЮ!
Но она не слышала. Или делала вид.
Танцевала, как будто одна. Как будто комната пуста. Как будто Никита - это просто гул из далёкой жизни, к которой она больше не имеет отношения.
И тогда он просто... опустился на диван. Сел, как после драки. Медленно, тяжело, с тем тупым выражением лица, которое появляется у человека, когда рушится картинка реальности.
Он смотрел.
Как она, с разбитой губой, растрёпанная, безумная, двигается перед ним, как будто его не существует.
И вдруг понял.
Она сломалась.
Или наоборот - вышла из-под его власти.
Он смотрел, как она танцует, и в голове глухо звучало одно:
" она ебнулась "
И он, кажется, впервые в жизни - не знал, что делать.
И в этом было что-то странно честное.
Никита снова усмехнулся, тихо, почти с восхищением, глядя на неё:
— Сука... красивая же...
И вдруг - как будто тело само решило - она рухнула.
Прямо на ковёр.
Упала тяжело, без грации, как обесточенная кукла. Раскинула руки в стороны, грудь ходила ходуном. Глаза были открыты, смотрели прямо в потолок - в белую пустоту, в никуда.
Волосы прилипли ко лбу, к вискам. Губы приоткрыты, с разбитой трещиной, из которой снова сочилась тонкая капля крови.
Она дышала часто, тяжело.
Как после забега.
Как после боя.
Как после секса или смерти.
Она не шевелилась.
Не говорила.
Просто лежала - мокрая, обессиленная.
Никита всё ещё сидел на диване и смотрел.
Не шевелился тоже.
Как будто между ними только что что-то случилось. Страшное. Непоправимое. И при этом - настоящее.
Он не знал, что сказать.
Да и нужно ли было.
Она лежала на полу - и в её неподвижности было больше вызова, чем в крике.
-----------------
Слава листал в телефоне ленту - машинально, в такт жующемуся жвачке, под мерный гул кондиционера. Очередная статья о премии, очередной фоторепортаж. Всё как обычно - свет, блеск, вспышки камер, улыбки. Он уже хотел пролистнуть дальше, но взгляд зацепился.
Она.
Т/И стояла рядом с Никитой на красной дорожке. Оба - безупречно одеты, эффектные, сияющие. Он в чёрном смокинге, она - в длинном серебристом платье с глубоким вырезом, волосы убраны, серьги поблескивают, макияж точный, выверенный.
Они держались за руки. Улыбались. Как идеальная пара. Как обложка любви.
Слава всмотрелся.
На безымянном пальце у неё - тонкое кольцо. Обручальное. У Никиты - такое же.
Он раздвинул фото.
Ближе.
На внутренней стороне её запястья - лиловатая тень. Синяк.
Форма - как от пальцев.
Сердце у Славы ударило сильнее, чем обычно.
Он откинулся назад, но глаза всё равно остались на экране.
Смотрел на её улыбку.
Такую идеальную, будто вырезанную.
И на этот почти незаметный отпечаток чьей-то силы на её коже.
Она не выходила у него из головы.
Неделями. Месяцами.
Снилась почти каждый день.
Она была на билбордах - в рекламе духов, нижнего белья, ювелирки.
Смотрела с витрин магазинов. С мониторов в метро.
Instagram подкидывал её в «рекомендуемое» чаще, чем он сам себя туда вписывал.
Она была везде.
В нём.
Под кожей.
Слава провёл пальцем по экрану. Снова увеличил. Смотрел на это запястье - как на что-то личное.
И почему-то в груди скребло.
Гнев. Желание. Отвращение.
Бессилие.
А она всё так же смотрела с фотографии - красивая, как с обложки.
И чуть-чуть не настоящая.
Именно такая, какой он её запомнил.
----------------
Яна стояла за кулисами, сжимая в руке затёртый сценарий. Грим ещё не подсох на лице, а свет со сцены вызывал приступ тошноты. Театр на Малой Бронной. Она ненавидела это здание, эти стены, этот затхлый запах кулис и старого бархата. Но работать где-то было надо. Ролей больше не давали. Кино, в которое она так отчаянно рвалась, вдруг отшатнулось от неё - как будто кто-то тихо закрыл за ней дверь и выбросил ключ.
Продюсеры перестали звонить. Агент шептал в трубку: «Сейчас другая волна, ты же понимаешь...»
А она понимала.
Понимала, как после одной громкой роли - всего одной - вездесущей, дерзкой, как вирус, вспыхнула она.
Т/И.
Сначала Яна даже не воспринимала её всерьёз. Девочка с выразительными глазами и пустой биографией. Но потом...
Премии.
Осколки интервью.
Съёмки.
Фестивали.
Никита Кологривый.
Свадьба.
И теперь - билборды. В каждом районе. Станция метро - она. Новый бренд косметики - она. Витрины ЦУМа - она.
И в каждом её взгляде - вызов. Победа. Высота.
Яна шла по улицам и прожигала взглядом огромные плакаты, как будто могла сжечь их силой своей ненависти.
Внутри всё кипело, когда она видела её лицо - глянцевое, отретушированное, но всё равно живое, победное.
"Она наверху. А я внизу."
Мысль, которая жгла.
Как плевок в душу.
Возвращение в театр стало личной пыткой. Она чувствовала себя старой, ненужной, забытой.
Те, кто ещё вчера заискивал, теперь здоровались сквозь зубы.
Режиссёр не глядел в глаза.
Зрители хлопали вяло.
А Яна репетировала.
Выходила на сцену.
Срывала голос.
И каждый раз, выходя из театра в московскую ночь, видела её.
На щите.
На баннере.
На лице города.
И каждый раз про себя шептала:
— Скатись. Сломайся. Исчезни. Дай мне место обратно!
Но Т/И только смотрела сверху - чуть приподняв бровь, с той самой полуулыбкой.
Как будто знала.
Как будто слышала.
Как будто ей было... смешно.
-------------
Т/И сидела в светлом офисе на Патриарших, окна были распахнуты, по столу разложены сценарии, контракты, распечатки с именами режиссёров и продюсеров. Агент рассказывал что-то вдохновлённо, быстро, будто боялся упустить момент. Она слушала в полуха, поглаживая пальцем край стакана с холодным кофе.
— Это будет большой проект, - говорил он, — драма, но с элементами психологического триллера. Сложная героиня, как ты любишь. Режиссёр - Ершов, продюсерская команда та же, что делала «Бездну».
Он вытянул из папки лист.
— Снимать будут в Крыму. Два месяца. Под конец августа.
Т/И подняла взгляд.
Медленно.
В голове что-то щёлкнуло.
Крым.
— Кто в составе? - спросила она, голос прозвучал ровно, почти отстранённо.
— Никита, - ответил агент. — Он подписался ещё месяц назад....Ещё Слава Копейкин будет. Второй план, но мощный персонаж.
Он заглянул в бумажку.
— Да и вообще состав сильный: Громов, Анна Котова, даже Платонов летит на эпизод. Это будет кино, которое заметят. Сто процентов.
Она откинулась в кресле.
Крым.
Никита.
Слава.
Ирония судьбы или тщательно выстроенная ловушка - она пока не знала.
Закрыв глаза, она увидела перед собой дорогу вдоль моря, сухие травы, обрывистые скалы. Увидела, как Никита идёт по пляжу с сигаретой, как Слава смотрит на неё из-за камеры, молча, как всегда. Увидела, как всё это будет сжиматься в одну точку.
Они все - в одном месте.
Все, с кем её связывало что-то болезненное, незавершённое, ядовитое.
И она. На пике. На разрыве. В эпицентре.
— Ну что? - осторожно спросил агент. — Тебе отправлять договор?
Она молча кивнула.
И где-то в глубине себя поняла:
этот проект изменит всё.
Потому что туда летят не просто актёры.
Туда летят все её призраки.
--------------
Сатир заехал без предупреждения - как в старые добрые. Расплавленный жарой, в мятых шортах и белой майке, с бутылкой виски под мышкой, а в другой руке - коробка с клубничным тортом. Этот торт он брал всегда, только для неё. Без раздумий, без причин - просто знал:
что Т/И - сладкоежка, и всегда брал этот торт для неё, только для неё. Даже не думал, а просто делал - по наитию.
Позвонил в дверь, прислонившись плечом к косяку. Лето дышало в спину горячим выхлопом, асфальт колыхался в мареве, где-то вдали гудела техника - спёртый зной большого города. Спустя пару минут дверь со скрипом отворилась.
Никита выглянул, будто его выдернули из затяжного сна - мятая футболка, сигарета прилипла к губе, взгляд мутный.
— О, брат... Ни хуя себе. Живой! - хрипло усмехнулся он.
— Живой. - Сатир подмигнул, протянул коробку. — Решил нагрянуть. Без повода.
— Ну проходи, конечно. - Никита отступил, пропуская его внутрь.
В квартире было прохладно, как в убежище. Кондиционер работал на пределе, раздвинутые шторы пропускали дневной свет, который стекал по полу ленивыми пятнами. Пахло кофе, свежестью и чем-то тёплым, цветочным - как будто только что открыли банку с медом и жасмином.
— А Т/И дома? - Сатир скинул кроссовки, поставил коробку на тумбу.
— Угу. На кухне. Чай пьёт. Сейчас выйдет. - Никита прошёл вглубь, щёлкнул сигаретой в пепельницу. — Я пока бокалы достану. За встречу.
— Закуска есть? - бросил Сатир через плечо.
— Да хрен его знает. Ща что-нибудь закажем.
Из кухни доносился тонкий звон - ложка стучала по стенкам кружки, неспешно, ритмично. И через пару минут она вышла.
Т/И - босиком, в просторной футболке до середины бедра, волосы собраны кое-как, как будто просто хотелось, чтобы не мешали. В одной руке кружка, другая - обвивает локоть, почти обнимает себя. Ни грамма макияжа, ни намёка на позу - такая, какая она есть. Живая, уставшая, настоящая.
И всё было бы как прежде... если бы не губа.
Ссадина у левого уголка - будто кожа треснула от удара. Легкая припухлость, запекшаяся кровь. Он увидел это сразу. И понял.
Он знал Никиту. Слишком хорошо.
В голове, будто сигнал - короткий, злой: опять? снова ты?
Но виду не подал. Только улыбнулся ей тем особым теплом, которое берег только для неё.
— Ну привет, сладкоежка. Угадай, что принёс.
— Привет, Сат... - она чуть скривилась, будто улыбка мешала болеть губе. — Это... торт?
— Ага. Клубника, сливки и твоя зависимость. Я за него, между прочим, с бабкой в очереди почти подрался.
— Ничего себе, это уже любовь... - она усмехнулась, но шире не смогла. Больно.
Сатир плюхнулся на диван, раскинул руки. Т/И устроилась в кресле напротив, поджав под себя ноги. Кружка всё ещё в руках.
— Как ты? - спросил он между делом, будто ничего не заметил.
— Устала, - тихо. — От жары, от всего.
— А Никита тебя выпускает? Или держит в четырёх стенах, под кондиционером?
— Я сама не выхожу. Здесь хоть не плавишься.
Она сделала глоток. Медленно, будто это единственное безопасное движение. Взгляд в стол. Плечи чуть ссутулились. На губе - не просто рана, но память.
Сатир перевёл взгляд в сторону кухни. Там шумел Никита: разрезал торт, бубнил себе под нос, рыскал в ящиках. Привычный, как для всех. Кроме тех, кто рядом с ним долго.
Никита вернулся с подносом - поставил торт в центр, разложил тарелки и вилки. Присел рядом с Сатиром, достал телефон.
— Так... сейчас накатим, а потом роллов закажу. Большой сет. С этим вискарём пойдут нормально.
Никита поковырялся в приложении, затем повернулся к Т/И:
— Малыш, нарежь нам, пожалуйста, чего-нибудь - колбасы, сыр, огурцы там... закусить. По-братски.
Т/И кивнула, молча. Отложила кружку, успела подцепить пару ложек торта - сладкое смягчало что-то внутри. Потом встала и ушла на кухню, с тем неторопливым движением, когда усталость в теле не говорит вслух, но слышна в каждом шаге.
На кухне стоял прохладный воздух - от кондиционера потоком тянуло прямо в проём двери, и кожа на руках покрывалась мурашками после коридорного жара. Т/И поставила доску, достала нож, колбасу, сыр, пару помидоров и огурцов.
Из гостиной долетало:
— Да, огромный сет. Нет, не острое. Да ладно, пускай один острый... - голос Никиты. Потом: — Через сорок минут? Нормально.
Щёлкнул входящий звонок. Другой - короткий, резкий. Никита поднял трубку:
— Алло? Да... Привет. Сейчас неудобно... - он прошёл в коридор, потом, судя по звуку, на балкон: дверь туда характерно стукнула рамой.
Стало тихо.
Сатир выглянул в кухню:
— Помощь нужна? - спросил так, будто просто не нашёл нож.
— Нет, всё хорошо, - ответила она, не поднимая глаз. Нож чиркнул по доске. —Хочешь огурец? - протянула кусочек.
— Только если не рекламный, - он взял и сразу засмеялся: — А то вдруг потом будет: «Ем только эти. Хруст - и жизнь наладилась».
Она выдохнула через нос, почти улыбнулась - искренне, на секунду. Но в следующий миг уголок губы отозвался резкой болью. Она вздрогнула и тихо зашипела, будто обожглась.
Он не отступил:
— Что с губой? - тихо, не давя, но и не игнорируя.
— На съёмках, - мгновенно ложь наложена, как пластырь — Партнёр промахнулся в сцене. - она пожала плечами. — Бывает.
Он смотрел пару секунд дольше, чем прилично. Но кивнул:
— Ага. Бывает. - слово прозвучало так, будто он положил рядом другое, немое: потом поговорим.
С кухни она вынесла первую тарелку с сыром и колбасой. Вернулась за овощами. Пока перекладывала - телефон завибрировал на журнальном столике рядом с Сатиром. Она шагнула, потянулась через стол, на внутренней стороне запястья - полукруглые синеватые отметины. Свежие. Пальцы?
Сатир увидел. Моргнул медленно, будто делал снимок в памяти. Не комментировал. Просто развернул телефон экраном вверх и вложил ей в ладонь. Большим пальцем очень осторожно коснулся тыльной стороны её руки - не сжать, а обозначить: вижу.
— Спасибо.
В этот момент в комнату вернулся Никита. От него пахло табаком и улицей.
Ворвался легко, будто хозяин ветра:
— Всё. Роллы будут. Кто хотел острые? Я заказал один сет в огне - потом не нойте.
Он бросил взгляд на стол.
— Уже всё нарезала? Умничка. Люблю, когда нас обслуживают в стиле домашнего кейтеринга.
Мимоходом поцеловал её в макушку - не глядя, как касаются предмета, а не человека. Попал в волосы. Она вздрогнула еле заметно, словно дунул сквозняк.
Потом уселась обратно в кресло, поджав под себя ноги. Телефон не выпускала из рук, как будто грелась о него. Или держалась. Как за перила на мосту.
Сатир налил виски по рюмкам (Никита так и не достал бокалы, забыл).
— Ну что, - Сатир приподнял рюмку, - за жару, которая не берёт друзей?
— За друзей, которых не расплавить, - подхватил Никита с ухмылкой.
Т/И легко стукнулась чашкой о стекло. Ложка тонко звякнула, как колокольчик, и это казалось почти уместной молитвой.
Пили. Заедали кто чем: торт, сыр, виски, овощи. Через сорок минут как было обещано, привезли роллы. Разговор шёл сам по себе - без надрыва, просто как летом бывает, когда жара расплавила всё важное.
Сатир рассказывал, как на съёмках оператор дважды забыл включить камеру, а режиссёр только в монтажке это понял.
— А сцена была со взрывом. Один шанс. Минус сто штук и минус уважение, - хмыкнул он. — Актёры, кстати, всё отыграли идеально. Только в воздух ушло.
Никита вспоминал про кастинг, где девочка читала Чехова с таким выражением, будто пытается вызвать дух умершего.
— Мы с ассистентом реально боялись аплодировать. Вдруг сработает.
Потом перескочили на новости - кто-то из знакомых ушёл из театра, кто-то, наоборот, стал ведущим тревел-шоу.
Телефон у Никиты завибрировал снова - иконка засветилась.
Он закатил глаза, выдохнул:
— Блять...
Поднялся, шагнул в сторону коридора.
— Да, алло... Нет, завтра не смогу. Сцены надо сдвинуть... нет, не согласовывали... грим, да...
Голос его уносился всё дальше, уходил за угол вместе с ритмом разговора.
А в комнате снова стало тише. Только гудел кондиционер - монотонно, почти утешающе. Как будто повторял: живём, живём, живём...