55. " Грим любви "
Я вышла из машины и сразу ослепили вспышки. Это был закрытый показ фильмов, которые шли 10-15 минут.
Всё как всегда: красный ковёр, вежливые кивки, заученные полуулыбки, прохладный воздух, запах лака и дорогого дыма. Всё грохотало вокруг, а внутри - наоборот: слишком тихо.
Никиты не было.
— А где ваш супруг, он приедет позже?
— Т/И, почему вы одна?
— Расстались?
Вопросы звучали даже тогда, когда никто ничего не говорил. Их задавали глазами, вспышками, тем, как люди оборачивались - дважды, трижды, сверяли: точно ли она одна?
Он не пришёл.
"Занят", - сказал Миша. "Не влезай"
Но я знала: Никита просто не хотел. Или не мог. Или... и то, и другое.
А я была.
На мне - чёрное мини-платье. Прямой крой, острый вырез. Высокие каблуки. Гладкие волосы. Губы без яркости.
Я шла - и чувствовала, как будто не ступаю, а плыву по поверхности льда. Ни один мускул не должен дрогнуть. Ни один нерв.
Но внутри всё скреблось.
Потому что шум вокруг был не громким - он был давящим.
Потому что после того чёртового поста - с Табаковым, Верником - медиа пошли вразнос. И я шла не на премьеру. Я шла - в мясорубку.
И всё, что мне оставалось - быть красивой и не дрогнуть.
Хотя хотелось одного - исчезнуть.
Я вошла в зал, стараясь не показывать, как колотится сердце. Шум, голоса, стекло бокалов, пудровый запах макияжа, чужих духов, дорогих сигарет. Всё давило, но я улыбалась. Училась улыбаться - давно.
По какому-то странному, жестокому совпадению, нас посадили рядом.
Меня - и его.
Слава.
Он сидел, как всегда, немного сутулясь. Чёрный пиджак, белая рубашка. Волосы чуть длиннее, чем раньше.
Он повернулся, когда я подошла.
Наши глаза встретились.
И всё внутри меня... кольнуло.
— Привет, - сказал он негромко. Голос чуть хриплый.
Я кивнула.
— Привет.
Он пах всё тем же - немного сигаретами, немного кофе и чем-то чистым. Слишком настоящим на фоне всего этого напудренного праздника лиц.
— Ты красивая, - добавил он после паузы.
Я усмехнулась, но не подняла глаз.
Слева от нас сидели Янковский и Диана. Смеялись, обнимались, фоткались. Счастье у них было лёгким. Таким, каким должно быть. Таким, каким у нас с Никитой оно никогда не было.
— Давно не виделись, - сказал Слава.
— Очень, - тихо ответила я.
— Скучала?
Я повернулась к нему. Улыбка сошла.
— Скучала..
Когда свет в зале погас, все стихли почти мгновенно. На экране появилась заставка - тяжёлые, выцветшие титры, фестивальное кино с длинными, затянутыми паузами. Кто-то тихо зашептался, кто-то поправил подол платья. Я не двигалась.
Тело зналo: нельзя расслабляться. Даже в темноте. Даже если тебя никто не видит.
Прошло минут десять, может, чуть больше.
Кто-то на экране говорил на французском. Я не слушала.
Я чувствовала - всё.
Чуть-чуть. Едва касаясь. Как ветер.
Палец.
Сначала - лёгкое движение вдоль моей руки.
Так нежно, что я подумала, будто это случайность. Но повторилось.
Медленно. Чётко. Только по коже - туда и обратно, по внутренней стороне предплечья.
Как будто он рисовал что-то - незримо, но узнаваемо. Меня.
Я затаила дыхание. Не смотрела в его сторону.
Только ощущала.
Это был не флирт. Не игра.
Это был жест. Тихий, как мысль: ты жива? я здесь.
А потом - он аккуратно взял мою ладонь. Не сразу, будто спрашивал молча.
И я позволила.
Наши пальцы переплелись.
Тепло. Плотно. Просто.
И на несколько мгновений я забыла, где нахожусь.
Что происходит.
Что обо мне говорят.
Я чуть повернула голову - и он тоже.
Мы встретились глазами.
Я смотрела в его глаза - в эти знакомые, почти забытого цвета, зелёные, глубокие, чуть усталые, чуть тревожные, но тёплые. Настоящие.
Как будто всё время он не смотрел на меня, а ждал, когда я снова загляну в него. И останусь.
Он ничего не сказал. Только смотрел.
А я - не отворачивалась.
И вдруг, тихо, почти шёпотом, он наклонился ближе. Настолько, что я чувствовала его дыхание, его голос был будто внутри меня:
— Выходи через десять минут.
И от этих слов что-то щёлкнуло внутри.
Он отпустил мою руку.
Встал спокойно.
Провёл рукой по пиджаку, обернулся на секунду - и ушёл в проход, к выходу из зала.
А я осталась. Сидеть. С пульсом в горле и жаром в щеках.
И знанием, что через десять минут я выйду. Потому что иначе - всё это уже не будет иметь смысла.
Через восемь минут телефон завибрировал.
Слава:
«Жду тебя. Туалет у левого крыла»
Экран потух, а сердце - будто разорвалось от удара.
Я поднялась, медленно, не оглядываясь. В голове шумело, как будто я глотнула слишком много воздуха. Колени были ватными. Каблуки стучали по мрамору в коридоре слишком громко.
Я открыла дверь. В туалете было тихо.
Одинокий свет. Серое стекло, большое зеркало, лёгкий запах табака и дешёвого освежителя воздуха.
Он стоял у раковин, прислонившись к стене, руки в карманах.
Увидел меня - и медленно выпрямился.
Мы не сказали ни слова.
Просто подошли друг к другу.
Он смотрел на меня - пристально, будто в последний раз.
Я чувствовала, как весь воздух между нами начал дрожать.
Потом - его ладони на моих щеках.
И поцелуй. Глухой, как взрыв внутри.
Он не был нежным.
Он был - жадным, потерянным, как будто нас не было так долго, что тела сами пытались вспомнить, как это - быть друг с другом.
Я запустила пальцы в его волосы, вцепилась, притянула ближе. Он сжал меня за талию, приподнял - и повёл назад, к кабинкам. Дверь захлопнулась.
Там - приглушённый свет, плитка, тяжёлое дыхание, и ничего больше.
Мир снаружи исчез.
Это не было аккуратно.
Это было неизбежно.
Он прижал меня к стене, и я почувствовала, как дрожит его грудь - он дышал прерывисто, глухо, как зверь, которому наконец открыли клетку.
Руки были на мне - везде.
На бёдрах, под платьем, по животу вверх. Пальцы цепкие, горячие, будто пытались стереть все расстояния.
Он задыхался прямо у моего уха, пока целовал меня - щёку, шею, чуть выше ключицы.
Я не шевелилась. Только тяжело дышала и держалась за его плечи, будто всё вокруг вращалось.
— Слава... - выдохнула я.
Он поднял на меня взгляд. Глаза зелёные, тёмные, резкие. В них была жадность.
И боль.
И что-то дикое.
Он развернул меня к себе спиной. Моё платье поднялось почти сразу. Пальцы скользнули под него, по голой коже. Всё происходило быстро, отчаянно. Как если бы нам дали три минуты на спасение - и мы должны были выжить в этой страсти.
Когда он вошёл в меня, я зажала рот рукой.
Из груди вырвался тихий, сдавленный стон.
Такой, что самой стало стыдно - но сдержать его было невозможно.
Он двигался в меня резко, глубоко, и с каждым толчком я всё больше растворялась в нём. Звук тел - глухой, ритмичный, влажный. Мой лоб упирался в холодную стену, ладони скользили вниз, ногти впивались в кафель.
Я кусала губу, но всё равно издавала звуки - тихо, сипло, потому что внутри всё вибрировало.
Потому что это был не просто секс - это было срывание кожи.
Мои пальцы сжались, ноги подогнулись, и я почти рухнула - но он поймал, крепко, уверенно, вжал в себя, продолжая двигаться.
Я знала, что не должна. Что глупо. Что опасно.
Но всё тело, каждый нерв, каждая клетка - просила только одного: будь во мне. до конца. не уходи.
Когда всё закончилось, я осталась у него в объятиях, как будто заново родилась.
Потела. Горела. Дрожала. Но чувствовала себя живой.
Больше, чем за последние месяцы.
Он откинулся назад, тяжело дыша, прижавшись ко мне лбом.
— Я с ума схожу без тебя, - прошептал он мне в ухо.
Я закрыла глаза. Мне захотелось заплакать - не от боли, не от обиды. От перегруза. От чувства, что я снова в ловушке, которую сама же и выбрала.
Он смотрел на меня. Губы приоткрыты. Глаза - острые, зелёные, тяжёлые.
— Слава... - прошептала я.
— Что? - он поймал мой взгляд.
— Мы не можем, - сказала я. Тихо, как приговор. — Ты знаешь из-за кого..
— Кологривый - выплюнул он глухо.
Фамилия, которая, в любой комнате всё обнуляет.
Даже страсть. Даже любовь. Даже прошлое.
Эта фамилия звучала, как удар дубиной по затылку - жестоко, буднично и слишком реально.
— Если он узнает... - я замолчала. Мне даже не нужно было продолжать.
Слава знал.
Он знал, на что способен Никита. Знал, как работает его мир.
Как легко он делает из жизни - тюрьму.
Как из тебя - тень.
— Он убьёт меня, - сказал Слава без эмоций. — Или тебя. Или просто сделает так, что от нас ничего не останется. Ни карьеры, ни имени. Ни жизни.
Я кивнула.
Мы молчали.
Стук воды в трубах. Слабый скрип двери. И эта тишина между нами - не после секса, а после приговора.
Снова посмотрел на меня.
В этом взгляде было всё: сожаление, нежность, злость, бессилие.
— Ты будешь делать вид, что этого не было? - спросил он.
Я отвернулась. Пальцы дрожали, когда я поправляла платье.
—...Придётся, - прошептала я
Он кивнул.
Он вышел первым. Я - через минуту.
Словно ничего не случилось.
Словно в этих стенах мы не были живыми.
Словно Кологривый уже победил, даже не появляясь.
--------------
«Миша, реши это» - и Миша решал.
Так было всегда. Он знал, как закрываются рты, как исчезают проблемы. Он знал номера нужных адвокатов, журналистов. Знал, кому сколько, за что и в какие сроки.
Эта ситуация была хуже обычного.
Никита поймал белку.
Плотную, тёмную, наркобелку,
Он напугал проститутку.
Она сняла побои. Подала заявку. Написала менеджеру агентства. Сказала: «Я не буду молчать, он не нормальный, работать с ним я тоже больше не буду!».
Цена молчания - миллион.
Девочке - наличкой. Агенту - в виде «сотрудничества на будущее».
Плюс психолог. Плюс условие: ни одного слова, ни намёка.
Миша вышел на улицу, выкурил сигарету и посмотрел в небо.
Он знал, что это не последняя.
Он знал, что Никита уже валится.
И дело было не в девочке. Не в сумме.
А в том, что всё чаще приходилось платить за тишину.
И однажды - тишины не хватит.
За окном ночь, в кабинете занавески опущены. В воздухе - табак, виски.
Никита сидел в кресле, с сигаретой в зубах, босиком.
В майке, натянутой на спине, с растрёпанными волосами и взглядом, как у зверя, которого разбудили не вовремя.
Миша стоял напротив, молчал секунду, потом выдохнул:
— Миллион, блять..миллион..Никита..
— И? - равнодушно бросил тот, даже не повернув голову.
— Это не «и». Это уже не первый случай, а сейчас - девочка из агентства. Она могла пойти в прессу.
— Но не пошла, - хмыкнул Кологривый. — Ты ведь у нас гений.
Миша резко пожал кулаки, но сдержался.
— Не потому что ты ей понравился, Никита. Потому что я перевёл миллион и лично отвёз адвоката. Потому что я уже как блять пожарный - тушу, где горит.
Кологривый встал, прошёлся по комнате. Пластика нервная, агрессивная. Как будто всё внутри его скреблось.
— Она сама знала, куда идёт. Это её работа.
— Нет, - спокойно, но жёстко сказал Миша. — Её работа сосать тебе, а не быть твоим мешком для срывов, когда ты в глюках.
— Я не в глюках.
Миша фыркнул, посмотрел ему прямо в глаза:
— А как ты называешь то, что ты с ней разговаривал, как с Т/И?
Никита замер.
Тишина.
— Ты думаешь, тебе всё сойдёт с рук, потому что ты Кологривый? - продолжил Миша тише. — Не сойдёт. Эти девочки молчат за деньги, но одна - не промолчит. И знаешь, что тогда? Я не смогу тебя спасти.
— Не сможешь? - тихо переспросил Никита. Его голос стал холодным.
— Нет. Я устал вытаскивать тебя.
Молчание повисло. Долгое. Напряжённое.
Никита отвернулся, затянулся глубже.
— Ты хочешь уйти?
Миша выпрямился.
— Нет. Я хочу, чтобы ты остановился, пока ещё не поздно. Пока тебя не похоронили - не в гробу, а в карьере, в судах, в подвалах журналистики. Там, где даже я ничего не смогу сделать!
Никита курил четвёртую сигарету подряд, сидя на подоконнике.
Он почти не моргал. Смотрел в окно, как будто в глазах застряла какая-то мысль, важная, но ещё не оформленная.
Он понимал: всё рушится.
Слухи. Ссоры.
Т/И, которая всё чаще молчит, потому что разлюбила.
Он это чувствовал. По взгляду. По шагам. По тому, как она к нему не прикасалась.
И тогда он понял: её можно вернуть только одним способом.
Не лаской.
Не шантажом.
Не сексом.
Дочерью.
Девочка из другого мира. Маленький человек, к которому никто не может быть равнодушным. Даже Т/И.
Он позвонил бывшей. И она ответила почти сразу.
— Да?
— Я хочу забрать Есению в Москву на пару недель, - сказал он спокойно.
— Что? - голос тут же напрягся. — Ну хорошо, когда нам приезжать?
— Нет, - резко. — Только она.
— Она ещё маленькая. Она пугается. Ей надо, чтобы я была рядом.
— Я сам приеду и заберу.
— Ты что, думаешь, что можешь вот так взять её и везти в Москву, чтобы что? Показать всем, что ты хороший отец?
— Я не играю на публику.
— Тогда зачем?
Пауза.
Никита затянулся, выдохнул дым.
Голос стал тише:
— Потому что ребенку нужно быть и с папой, я уверен она соскучилась по мне, и я хочу её познакомить с Т/И.
— Зачем?
Он не ответил.
Потому что сам не знал.
Но чувствовал, что если Т/И увидит Есению - маленькую, живую, такую же упрямую, как он - в ней дрогнет что-то.
И если оно дрогнет - он ещё сможет держать эту жизнь. Хоть как-то.
— Я приеду в пятницу, - сказал он. — И это не обсуждается.
Саша замолчала.
Потом коротко, устало:
— Хорошо, я её подготовлю к встрече с тобой..
Он повесил трубку.
И только тогда позволил себе дрожь в пальцах.
Потому что впервые за долгое время делал ход не как хищник - а как человек, который может проиграть.
Вылет был ранним. Самолёт - эконом-класс, как всегда, но он всё равно сидел как в тисках: сжав кулаки, не касаясь подлокотников. Пил только воду.
Он не спал.
Прокручивал сценарий: как она посмотрит на Есюшу, как улыбнётся, как коснётся её волос.
А потом - как она снова повернётся к нему. Уже не как к чудовищу, а как к мужчине, у которого есть сердце.
Минск встретил пасмурным небом.
Он ехал в такси молча, в очках, под капюшоном. На подъезде к дому Саши снял их, будто входил в бой.
Есения жила здесь - маленькая квартира, третий этаж, с виду всё прилично. Но он знал: тесно. Саша не жаловалась, но деньги всегда брала молча и быстро.
Он позвонил. Секунда - и дверь распахнулась.
Есюша стояла босиком, с растрёпанными хвостиками и в пижаме с пандами.
— Папа! - крикнула она и бросилась к нему.
У него свело горло.
Он не был готов.
Не к её запаху - тёплому, как печенье.
Не к пальчикам, что вцепились в его шею.
Не к тому, что она начала шептать: "Я думала ты не приедешь."
— Привет, доча. Я же обещал, что приеду и вот приехал - выдохнул он, поднимая её на руки.
Саша стояла в коридоре, скрестив руки. Смотрела с тревогой и раздражением.
— Я упакую ей вещи. Игрушки новые только ей не покупай, пожалуйста, у меня тут и так всё вверх дном.
— Хорошо, - кивнул он.
— И, Никит...не сделай из неё цирк. Она ребёнок, а не твоя пиар-карта.
Он молчал. Потому что знал - немного, но в точку.
На следующий день они уже сидели в машине.
Есения уткнулась ему в бок, болтала без остановки - рассказывала про мультики, как она умеет писать имя без ошибок, как выучила песню про жирафа.
Он смотрел на неё - и впервые за долгое время не чувствовал себя уродом. И лишь думал, если Т/И не дрогнет - то он действительно всё потерял.