54. " Цена фамилии "
Прошло два месяца. Весна вошла в город быстро и дерзко - солнце било по щекам, воздух пах асфальтом и сигаретами, а в окна шёл тёплый ветер с обочин. Было начало мая, и Т/И уже не была той, что ломалась, дрожала, пыталась найти опору в чужих руках. Она пила антидепрессанты строго по графику, держалась ровно и смотрела вперёд - взглядом человека, который всё видел и всё понял.
Она больше не снималась в сказках. Ни в милых комедиях, ни в романтических сказочках для воскресного эфира. Теперь - провокационные проекты, авторское кино, где герои плевали на мораль и совесть, где тело и тьма были главными выразительными средствами. И Т/И была в своей тарелке. В центре нового проекта - фильм, о котором шептал весь цех. Тяжёлый, наглый, реальный. Самый громкий проект года.
В касте - молодая элита и закалённые легенды: Павел Табаков с вечной сигаретой в пальцах и полуприкрытыми глазами; Гриша Верник, вечный тусовщик с обаянием, от которого таяли даже режиссёры; Прытков - холодный, замкнутый, но гениальный на площадке. Гоша Куценко - как мост между поколениями. Марина Зудина - королева сцены. София Ернест, Мария Фомина, Стася Милославская - каждая из них по-своему опасная. И Роман Васильев - молчаливый красавец, с которым у Т/И завязалась почти настоящая дружба.
Съёмки шли то в центре Москвы, то на частных локациях за городом. Лесные коттеджи с охраной, бассейны, алкоголь, наркотики под шёпот «только сегодня». Связи, вечеринки, секретные показы, встречи с продюсерами за полночь. Т/И крутилась в этом мире уверенно, будто родилась среди дымных гримёрок и прокуренных квартир с дизайнерскими шторами. Иногда - совсем без макияжа, в худи, с кружкой кофе и затравленным взглядом, но всегда - на месте.
Кологривый пробовался в тот же проект. Приезжал на пробы, ждал, читал с партнёрами. Но не прошёл. И Т/И это даже обрадовало. Пожалуй, впервые за долгое время она почувствовала вкус лёгкой победы. Там, где раньше он стоял выше, теперь - мимо. Её взяли, его - нет.
Свободное время она проводила с теми, кто был на одной волне. С кем можно было говорить без фильтра, тусить до рассвета, ворваться на читку с похмельем и всё равно держать планку. С кем можно было молчать - и всё равно быть понятым. С Павлом, с Гришей, со Стасей. С теми, кто не спрашивал про Никиту и не вспоминал её старые роли. Их не интересовало, кем она была - важнее, кем она стала.
Никите это не нравилось. Он знал, с кем она. Видел сторис, слышал имена, чувствовал, что теряет контроль. Но слава богу, он был занят. Очень занят. Нагреб себе кучу проектов, хватал за всё подряд, бегал от съёмки к съёмке, как будто мог убежать от той, которую больше не контролировал.
А она - жила. На антидепрессантах, на съёмках, на вечеринках и в глубокой, почти анестезированной тишине внутри себя.
Ночь была тёплой, майской, дикой. Та самая, в которую не хочется домой. Та, где город будто принадлежит только тебе и тем, кто рядом - своим, настоящим, близким.
Т/И снова была с ними - с Верником, с Павлом Табаковым, со Стасей Милославской. Они сидели на летнике на Малой Бронной, пили вино, ели руками пиццу и сыры, смеялись до слёз. Верник травил байки про актёров, которых уже нет, Павел лениво комментировал каждую проходящую мимо девушку, Т/И закатывала глаза, а Стася снимала сторис - всё, как всегда.
Стол был завален бокалами, распечатанными сигаретами, телефонами и кривыми салфетками с чьими-то каракулями. Где-то под столом валялась её чёрная кожаная сумка, давно забытая. Ей было хорошо. Легко. Почти без мысли. Почти - свобода.
Около часа они решили ехать. Верник махнул водителю, и тачка - длинный чёрный Maybach - уже ждала у обочины. Они ввалились внутрь, переговариваясь, перебивая друг друга. Стася включила трек Платона, тот самый, с качающим басом, от которого стёкла дрожат. Громко, слишком громко, но именно так и надо. Иначе не чувствуется жизнь.
Окна распахнуты, ветер в лицо. Город несётся мимо - огни, неон, мокрый асфальт, блеск витрин. Москва - как сцена, как съёмочная площадка, как реклама чего-то вечного.
Т/И сидела на заднем сидении, одна нога на панели, вторая согнута под себя. Взлохмаченные волосы, тёмные очки, сигарета в зубах. Она резко подалась вперёд, высунулась в окно - ветер рвал рубашку, кожа сияла в уличных огнях. Она закричала в ночь что-то нечленораздельное, смеялась, будто снова ей девятнадцать.
Стася схватила телефон и начала снимать - «Ты посмотри на неё, богиня!» - прокричала она, ловя кадр, где Т/И красиво вытянулась в окне, сигарета горит в уголке губ, губы слегка приоткрыты, глаза - сверкают. Рядом - Павел и Верник, оба смеются, переговариваются между собой, фоном - грохочет музыка, от которой звенит в висках.
— Мы живы! - крикнула Т/И и расхохоталась.
Это был момент - дикий, беспечный, бесправный. И в этом - абсолютное настоящее. Без Никиты, без ответственности, без «а что дальше». Только ночь, Москва, сигареты, друзья и свобода, хоть и временная, но такая пьянящая.
На следующее утро stories Т/И уже вовсю гуляли по интернету. Кто-то репостил видео, где она смеётся, высунувшись в окно Maybach'а, с сигаретой в зубах, кто-то делал стоп-кадры - где она с Верником обнимается за плечи, где Табаков целует её в висок, где Стася пишет под фото: «Боги и Богиня».
-----------
Он не спал почти всю ночь. Лежал в темноте, глядя в потолок, сжимая челюсть так сильно, что гудели виски. В груди всё кипело. Гнев слипался с ревностью, раздражением, уязвлённым мужским самолюбием. Он прокручивал в голове кадры с её сторис - как она смеётся, как наклоняется из окна машины, как сидит рядом с Табаковым, как улыбается Вернику, как её снимает эта хихикающая Милославская. И в этих взглядах, в этом поведении, в её теле - не было его.
Он исчез. Она отдалилась. И кто-то это увидел.
И самое страшное - она, сука, не скрывала этого.
Он знал, почему так вышло. Всё просто: он расслабился. Дал себе два месяца на «отключку». Ушёл в работу, в гастроли, в проекты, в постели, в эскорт - чтобы не слышать, не думать, не чувствовать. Она стала фоном. Удобной. Молчаливой. Самой собой занята. Не мешала.
А он, как мудак, подумал: "Ну и отлично."
Но он не заметил, когда она перестала возвращаться. Точнее - возвращалась телом, но уже не принадлежала ему. Ни глазами, ни мыслями, ни своим вечерним «привет». Он потерял её тишиной. Своим отсутствием. И теперь... теперь она перестала быть его - даже без слов. Просто взяла и стала чьей-то своей в чужих компаниях, чужих машинах, чужих ночах.
Нет. Так не пойдёт.
-----------
Комментаторы разделились.
— "Она вообще ещё с Кологривым?"
— "Похоже, расстались, он исчез из её сторис."
— "Не похоже на замужнюю женщину..."
— "С Никитой они будто даже не общаются уже"
— "Он её не заслуживает, вот и ушла от него"
Всё это стекалось в ленту. Её фото лайкали, комментировали, обсуждали в пабликах про шоу-бизнес. Но главное - Никита тоже всё видел.
Она едва успела закрыть за собой дверь, ещё даже не сняла кофту - а он уже стоял в гостиной. В тишине. С телефоном в руке. Он молчал, и от этого было только хуже. Висело в воздухе. Как перед бурей.
— Весело вчера было? - тихо спросил он, не глядя на неё. Голос сухой, отстранённый. Сдержанный - пока.
Т/И застыла.
— Мы просто катались...с ребятами.
— С "ребятами", - передразнил он и резко посмотрел на неё. — Ты, блять, слышишь себя?
Он подошёл ближе, протянул телефон, ткнул пальцем в экран.
— Это что? Это вот это - теперь твоё лицо? Сигареты, пьяные рты, Верник, Табаков, Милославская. Жопы в кадре, глотки раскрыты, музыка орёт. Это что - твоя новая роль? Блядущая версия себя?
Т/И напряглась, но не отвела взгляд.
— А что? Я что-то нарушила?
— Ты охуела, вот что ты сделала. - он заговорил громче. — Мы с тобой кто? Если ты забыла, то я напомню мы — муж и жена! Или я просто твой старый контракт, пока ты трахаешься морально со всеми, кто тебе улыбнулся?
Она дернулась.
— Я никому ничего не должна. Я живу, работаю. А ты где, когда я прихожу домой? Ты с кем, когда тебя нет неделями? Не тебе меня учить.
Он захохотал. Сухо, зло.
— Не мне? А я смотрю они "хорошо" на тебя влияют, смелой..дерзкой такой стала - он уже вышел на голос. — Ты забыла, кто тебя вытащил, чьими руками и связями ты вообще стоишь рядом с этими, с кем вчера каталась, как шлюха из TikTok?
Т/И резко шагнула к нему.
— Не надо со мной так разговаривать
— Так ты не веди себя как повод, чтоб так с тобой говорить!
Он уже дышал тяжело, подошёл ближе, вплотную, навис. Глаза сужены. Голос стал опасно тихим:
— Думаешь, если я молчу - это знак, что ты свободна? Хуюшки! Это я тебе дал повод дышать, а ты заигралась!
— Я живу с ними, - зло выдохнула она. — А с тобой я давно мертва. Они..хотя бы возвращают мне в ощущение, что я ещё есть.
Он схватил её за руку. Не сильно, но резко.
— Запомни! Пока ты носишь мою фамилию - ты моя. И когда ты публично позоришь себя - ты позоришь меня. И мне плевать, кто там у тебя друзья. Если я захочу, никто из них тебе даже руку больше не подаст.
Он бросил её руку и отступил.
— В следующий раз, ты так красиво будешь кататься с охраной за рулём. Или не кататься вообще. Поняла?
Т/И стояла молча. В глазах - ни слёз, ни ужаса. Только тишина. Сдержанная. Опасная.
Он развернулся и ушёл, хлопнув дверью.
А она осталась в коридоре.
Она вошла в ванную, медленно, как в туман. Дверь за спиной закрылась - щелчок защёлки звучал как освобождение. Скинула одежду прямо на пол, небрежно, шагнула в душ. Горячая вода полилась по плечам, по лопаткам, по спине, стекала по ногам вместе с остатками ночи, с улиц, с чужих рук, со своего уставшего тела.
Она стояла долго, голову уронив вниз, ладонями упёршись в кафель. Из зеркала, затянутого паром, на неё не смотрел никто. Это было даже хорошо.
После душа она вытерлась, приняла две таблетки от похмелья, запив ледяной водой прямо из-под крана, и занялась своим лицом. Всё по порядку - тоник, сыворотка, крем для зоны вокруг глаз, массаж ложками, маска - плотная, целевая, будто щит.
Она включила музыку на телефоне - что-то электронное, фоновое. Волосы закрутила в полотенце, переоделась в короткий тонкий халат.
Она села на край кровати, держа в руке стакан с лимонной водой. Всё было слишком чисто, слишком спокойно. Как внутри, когда уже ничего не горит.
В это время пришла СМС.
Гриша Верник:
✉️ «Вечером встретимся?»
Она не ответила сразу. Смотрела в экран, пальцы чуть дрожали. Она будто почувствовала, как снова окажется в том чёрном майбахе, с громкой музыкой, сигаретой в пальцах и свободой в глазах. Но всё вспоминалось через голос Никиты:
"Пока ты носишь мою фамилию - ты моя."
Она медленно набрала:
✉️ «Не могу. Никита бесится.»
Ответ пришёл почти сразу, как будто он ждал.
Гриша Верник:
✉️ «Давай я помогу тебе уйти от него»
Сердце дёрнулось.
Она смотрела на экран, пальцы держали телефон чуть крепче, чем надо.
Т/И долго смотрела на экран, пальцы дрожали, но в итоге набрала короткое сообщение:
✉️ « Если хочешь - спасай. Но от меня ничего не жди.»
Она нажала «отправить» и сразу же отложила телефон в сторону, как будто этим одним посланием закрыла дверь сразу на несколько миров.
В глубине души она прекрасно понимала, что Гриша хотел от неё - и это было не просто дружба или помощь. Он хотел забрать её, увести из-под тяжести Никиты, стать тем светлым глотком воздуха, которого ей так не хватало.
Но Т/И была уже слишком устала от мужчин, от игр, от обещаний, от постоянной борьбы за своё место. В её душе поселилась усталость - глубокая и непробиваемая. Она хотела лишь одного: спать, есть и работать. Съёмки, которые хоть как-то держали её на плаву, были единственным якорем в этом шторме.
Она закрыла глаза, вдохнула глубоко и ощутила, как в этом мгновении всё вокруг сжимается и упрощается до простых желаний - покоя и тишины. И никакой надежды. Только холодное принятие.
-------------
Квартира на Патриках - это точка на карте роскоши, где холодный блеск мрамора и тёмного дерева соседствовал с приглушённым светом дизайнерских ламп. Пространство было продуманно до мелочей: огромные панорамные окна с видом на старые липы и утренний туман, тяжёлые бархатные шторы, которые мягко поглощали шум большого города. На полу - чёрный глянец, на стенах - абстрактные полотна в золоте и бордо.
Никита валялся на диване, голый по пояс, в боксерках, тело облито потом - мутная смесь косяка, белой дорожки и бухла тянула вниз, загоняя в пучину глухой опустошённости. Его кожа была липкой, волосы растрёпаны, а глаза - мутные, почти стеклянные, с крошечной искрой дикой жадности и боли.
Она появилась из душа, капли воды стекали по её телу, словно сливались с тонкой плёнкой пара и запахом дешёвого мыла. Накинула на себя его футболку - грязную, растянутую, пропитанную потом и духотой этой выхолощенной комнаты. Ткань едва закрывала её влажные бёдра, сползая на одно плечо, и она медленно устроилась в кресле рядом с ним, ноги расслабленно расставлены, открывая ей пространство для всякой грязной игры.
Никита смотрел на неё, взгляд мутнел и сужался, в груди зарастала тяжесть жадного желания и беспомощного отчаяния. Его руки дрожали, тело тянуло к ней, а разум тонул в грязной каше из наркотиков и выпивки. Каждый вдох отдавался жжением и горечью, смешанными с грязной похотью, которой он был пленён, будто зверь в клетке, готовый рваться на свободу, но обречённый оставаться здесь - в этом тёмном углу, пропитанном запахами порока и упадка.
Но вдруг что-то внутри Никиты защёлкнуло - образы начали расплываться, реальность скользила, словно зыбкая вода. Лицо девушки в кресле стало меняться, черты сгладились, глаза стали глубже, теплее, на губах появилась едва заметная улыбка, знакомая и болезненная. Его мозг, расплавленный от дурмана, сыграл с ним злую шутку - вместо проститутки перед ним возникла Т/И.
Никита дико смотрел на неё, глаза блестели безумным огнём. Он медленно, словно тень, подползал ближе, руки дрожали, тело трясло какая-то болезненная смесь надежды и отчаяния.
— Т/И? - прошептал он
— Ты чего? Это я, Алина
Он не слышал.
— Т/И...- его голос дрожал. — Прости. Я всё просрал....Т/И...
— Никит, ты меня пугаешь..
Она замерла в кресле, едва дыша.
Её лицо изменилось мгновенно - глаза распахнулись, в них проскочил испуг. До этого она играла роль: томная, лениво-уверенная, как и положено девчонке из эскорта. Но когда Никита встал, пьяный, потный, с остекленевшим взглядом, с безумной улыбкой на лице, - она поняла, что что-то не так. Совсем не так.
Он сделал шаг вперёд, руки растопырены, как будто не верил, что она настоящая. Он опустился на колени, схватил её за руки - грубо, с дрожью, и стал с каким-то детским восторгом целовать ей пальцы.
— Ну зачем ты уходила тогда?.. - бормотал он. — С этими...ублюдками, а?
Она дёрнула руками, но он держал крепко. Паника накатывала на неё волной, губы дрогнули:
— Ты... ты что, с ума сошёл? - пробормотала она, стараясь говорить спокойно, но голос её срывался.
Он на секунду замер, уставившись ей в глаза. Что-то в её голосе его дёрнуло, будто царапнуло изнутри. Взгляд резко изменился - как будто сквозь пелену кайфа и белого углядел что-то, чего не хотел видеть. И всё. Пошло по пизде.
Мгновенно лицо перекосилось.
Белка его схватила. Мертво, жёстко, с хрустом.
— А-а, я понял - прошипел он, склонив голову набок, как хищник перед прыжком. — Ты опять начала свою игру, да?
Он вскочил, резкий, дерганый, будто изнутри что-то рвало на куски.
Он сделал круг по комнате, будто пытался себя успокоить, но только сильнее заводился.
Он остановился, тяжело дыша, руки сжаты в кулаки. В его глазах - пламя. Чернота.
— Ты - моя жена, блять! - заорал он в лицо ей, срываясь на хрип. — Ты мне клялась, СУКА!
Она рванулась с кресла, но он схватил её за запястье резко, сильно, с яростным всхлипом - как будто его рвали изнутри.
— Отпусти меня!
Он притянул её ближе, тряс.
— К кому ты собралась?! К Табакову?! На хуй ему ты сдалась - он тебя уже видел, вся страна тебя видела, раком в сериале! А Вернику ты уже отсосала? Или ждёшь приглашения на ужин, а потом ноги раскинешь? Я тебя знаю, блять! - он тряс её, как куклу, с бешеным визгом, плевался словами.
Она пыталась вырваться, ударила его по груди ладонью:
— Ты псих! Ты меня путаешь со своей женой! Отпусти, мне страшно, ты ненормальный!
— А помнишь как ты Славе дала? - выдохнул он, перекошенный. — Скажи мне, КТО ЛУЧШЕ?! Чей член лучше и больше, а?!! Устроила кастинг, блять, как на главную роль..
Он отшатнулся, рассмеялся - истерично, неестественно, с хрипами, слёзы текли из глаз.
— Верник твою мать... романтик, блять! Наверное, гладит тебя по голове и бубнит: "Ты актриса... ты глубина..." - он сымитировал сиплым голосом Верника, потом рявкнул: — ДА ТЫ БЛЯТЬ ПРОСТО ЕБАНАЯ ШЛЮХА!
Он с ноги снёс стул. Тот грохнулся, покатился. Потом пепельница - в стену, вдребезги. Она взвизгнула, сжалась в кресле, будто хотела провалиться под пол. Но он не замечал.
Девчонка вскрикнула и вжалась в кресло, как в нору. Но он будто не замечал её страха.
— ТЫ МОЯ, МОЯ, МОЯ! А ты... Тебе всё мало...ХОЧЕШЬ, ЧТОБ ТЕБЯ ЕБАЛИ ТОЛПАМИ ПО СТАТУСУ, ПО ФАМИЛИЯМ? ТАБАКОВ, ВЕРНИК, БОНДАРЧУК, ВСЯ ЭТА ХУЙНЯ!
Он резко наклонился к ней, схватил за подбородок, прошептал в лицо:
— А я - НИКТО, да? Я ГОВНО? Я МУСОР?
Его ладонь дёрнулась, пощёчина - хлёсткая, не сдержанная. Девчонка вскрикнула, зажала щеку.
Он отошёл, руки дрожат, глаза пустые.
— СУКА!
Тело его всё ещё трясло, руки сжаты в кулаки, жилы натянуты, как канаты. Он навис над ней, тяжело дыша, глаза бешеные, налитые кровью. Лицо было в поту, волосы липли ко лбу, челюсть дёргалась. Он склонился совсем близко - так, что она чувствовала его горячее, зловонное дыхание на своей коже.
Он что-то бормотал, срываясь на хрип и сдавленные проклятия.
— ...всех их, нахуй, убью... руками разорву... тварь, ты и сука неблагодарная... предала, вытерла ноги... я тебя, я тебя... моей была...
Слюна капала с его перекошенного рта, с подбородка, падала ей на руку, на грудь - горячие, липкие капли, как будто яд. Он будто не замечал этого, продолжал нашёптывать, зацикленный, бешеный, глаза бегали по её лицу, ища ту самую - её, ту, что однажды исчезла.
Он обхватил её лицо ладонями - грубо, пальцы впились в кожу, сквозь зубы прошипел:
— Ты. Никуда. Не. Пойдёшь. Я тебя вырву из всех, слышишь? Из каждого, кого ты трогала. Я тебя очищу, блять. Заново. До крови, до слёз... до смерти, если надо...
Он дрожал весь. В груди грохотало, как будто сердце готово было вырваться наружу.
И всё это время - капля за каплей - его слюна стекала вниз, а вместе с ней - остатки человечности.
И вдруг - щёлк. Как выстрел внутри черепа. Как будто кто-то ударил по тормозам в самом сердце его бреда.
Его руки всё ещё сжимали её лицо. Тепло кожи под пальцами, дрожащие ресницы, быстрый пульс у виска. Он всматривался - как в лицо спасения, как в ту, что ушла. Но в следующую секунду всё рухнуло.
Не Т/И.
Не её запах.
Не её глаза.
Не тот тонкий шрам над губой, не те скулы, не та дрожь в голосе.
Не она.
Он замер. Мгновенно.
Тело обмякло, как будто отключилось. Пальцы разжались, он отстранился на шаг назад, моргнул. Ещё раз.
Перед ним сидела она - девчонка. Чужая.
В его футболке, бледная, с красной щекой от удара, с липкой прядью волос на лбу, со слезами в уголках глаз, с глазами - перепуганными до дна.
Не сильная. Не гордая. Не его.
Просто - напуганная проститутка, которую он только что превратил в свидетельницу собственной деградации.
Никита зашатался, медленно отступил. Рука прикрыла рот. Слюна всё ещё стекала с подбородка. Дыхание рваное, в груди будто кто-то забил кол.
— ... Блять...
Он пошатнулся, уронил взгляд вниз. Под ногами - осколки, бутылка, пепел, закладка на ковре. Комната - как поле боя.
Белка ушла.
И остался - только он. Раздетый, потный, пьяный.