51. " Скандал "
Это было воскресное утро - почти прозрачный по тишине день, когда никто никуда не спешил. Солнце мягко касалось окон, закипала турка с кофе, в тостере что-то уже подрумянилось.
Т/И сидела за столом, в огромной футболке Никиты, с распущенными волосами и мокрым от душа затылком.
Никита поставил перед ней чашку кофе, налил себе. Был спокоен, сдержан. В нём не было ни напряжения, ни излишней ласки - только привычное молчание, в котором он будто всё время что-то решал внутри себя.
И вот, зажёг сигарету. Сделал пару глотков. Сказал почти буднично:
— Я списался с твоим гинекологом.
Т/И на секунду застыла, не отрывая глаз от куска хлеба в руках.
— Она говорит, через два месяца можно пробовать снова зачать ребенка. Считай месяц уже прошёл. Организм восстановится за это время как раз полностью.
Он говорил спокойно. Как будто они обсуждают покупку машины.
Но именно это спокойствие и било в самое нутро.
Не в голосе - а в подтексте.
Он всё уже решил.
— Через два месяца, - медленно повторила Т/И. — Ты... серьёзно?
Никита кивнул, затушил сигарету.
— Серьёзно. Ты ведь хочешь ребенка....и я хочу.
Она смотрела на него молча. Внутри сжалось что-то противоречивое.
Да, она хотела ребёнка. Очень. До боли. Но не от него...
Но при этом...
Мысль о ребёнке - её ребёнке - всё ещё жила в ней, как нежный, но упрямый росток.
Она мечтала, что это будет что-то её, чистое, живое, которое будет с ней не по принуждению, а по любви.
Тёплые пяточки, сонный запах, крошечные пальцы. Нечто, что даст ей новую жизнь - настоящую.
И она улыбнулась. Чуть-чуть.
Улыбка была странной - как у человека, который только что понял, что его счастье привязано к его боли.
— Надо подумать, - сказала она, поднося чашку ко рту.
Никита сидел за столом, доедая омлет, потягивал кофе и просматривал ленту новостей на планшете. Всё было спокойно, даже обыденно - идеальное утро для видимости благополучия.
Т/И сидела напротив. Всё ещё в той же футболке, волосы подсохли, на губах - остатки апельсинового сока. Она машинально листала телефон, отвечая на сообщения подруг, команды... пока не всплыло оно.
Заголовок ударил резко и в лоб:
> «Звезду сериала "Слова пацана" Никиту Кологривого обвиняют в домашнем насилии. В сеть слили компрометирующее видео»
У неё словно прошёл ток по позвоночнику.
Пальцы сжали телефон крепче. Она не сразу осознала, что перестала дышать.
Тап - открыла ссылку.
Видео уже встроено в тело статьи.
Запись с камер наблюдения на благотворительном мероприятии двухнедельной давности. Камера сняла, как они с Никитой подходят к фуршетному столу. Она - в чёрном платье, сдержанная, с опущенными глазами. Он - хмурый. Они о чём-то спорят, и вдруг:
Он резко хватает её за руку.
Так, что она вздрагивает и отступает назад.
Он приближается, вжимает пальцы в её подбородок, склоняется к лицу, что-то яростно шепчет, и по губам видно - это не шёпот. Это приговор.
Она пытается отвернуться, плечи сжимаются, взгляд бегает, но он не отпускает.
Момент длится всего четырнадцать секунд, но этого хватает.
Достаточно, чтобы сделать вывод:
что-то в их «идеальной паре» - не так. Совсем.
Т/И положила телефон на колени, экран вниз, словно от прикосновения к нему можно обжечься.
Горло сжалось. Она не знала, что страшнее - это видео в интернете... или то, что он его ещё не видел.
А он тем временем допивал кофе.
Устало потянулся, хрустнул шеей. Повернулся к ней, заметив её напряжение:
— Ты чего?.. всё хорошо?
Она ничего не ответила.
Только сидела с телефоном в руках,
зная, что тишина скоро кончится.
Когда он увидит.
Когда поймёт.
Телефон Никиты, лежащий рядом с чашкой, вибрировал коротко, но настойчиво.
Сначала - один раз. Потом ещё. И ещё.
С каждым новым уведомлением экран вспыхивал холодным светом, и Т/И казалось, что вся кухня заливается этим мерцающим тревожным светом, будто кто-то включает сирену.
Никита бросил взгляд - привычка.
Но в ту же секунду Т/И резко потянулась через стол, прикрыла его руку своей:
— Не смотри..
Её голос был ровный, почти ласковый. Но в глазах - паника.
Он нахмурился.
— Чего это вдруг?
— Просто... потом. Сейчас - не надо - она старалась говорить спокойно, но губы дрожали, а взгляд стал ускользающим.
Никита приподнялся чуть над столом, в упор посмотрел на неё:
— Что ты скрываешь? Что там?
— Никит...
Но он уже откинул её руку, взял телефон и разблокировал экран.
Глаза пробежались по уведомлениям:
> «Baza: Кологривого обвиняют в насилии»
«Meduza: Видео, на котором актёр ведёт себя агрессивно с женой»
«Telegram - 132 новых сообщений»
На лице Никиты что-то мгновенно изменилось.
Как будто хлынул кипяток под кожу.
Он молча открыл видео.
Четырнадцать секунд.
Без слов. Без монтажей.
Только он. И она.
И его рука на её лице. Его злость. Её отступающий шаг.
— Что за хуйня? - резко выдохнул он.
Она подняла глаза. Молча.
— Ты это слила?! Это ты, да?! - он уже не контролировал тон.
— Это не я..
— Блять... - выдохнул он. — БЛЯТЬ!
— Никит..
— Откуда, блять, это видео?! - он встал из-за стола, стул с грохотом отлетел назад, как будто даже мебель отшатнулась от него.
— Я не знаю...
— Это всё из-за тебя!
— Что?..
— Я тебя отчитывал, потому что ты себя вела как капризная сука! Потому что ты не умеешь держать лицо и рот на замке!
Она молчала. Только глаза - круглые, полные ужаса. Ни слезы, ни звука. Только дыхание - сбивчивое, загнанное.
Он резко обернулся к ней:
— Ты всегда, блять, была как открытая книга. Вот на тебя посмотришь - и сразу понятно: жертва. Жалко тебе себя? Жалко?! Вот и получили - видео на всю страну. Поздравляю! Аплодисменты!
— .....
— Если бы ты просто была нормальной, этого бы не было..
Пауза.
— Нормальной женщиной. А не обиженной куклой, которая каждый раз делает глаза на публику, будто я тебя убить собрался!
Никита уже ходил по кухне, словно лев в клетке. Он кричал в телефон, набирая менеджера, потом пиарщицу:
— Да, я видел, блять! Да я сам только что это открыл! Где, сука, ваш мониторинг? Кто слил? Что значит "слили из фонда"? Это ж мероприятие закрытое! Вы за что блять деньги получаете?!
В это время Т/И, едва дыша, прошла в спальню.
Каждое движение - как под прицелом. Она схватила первые попавшиеся джинсы, натянула их на горячее, липкое тело. Свитер - тот самый серый, с широким горлом, который она всегда надевала, когда хотела исчезнуть.
Быстро сунула ноги в ботинки, пальто накинула поверх - не застёгивая. Волосы остались мокрыми, глаза горели, как у загнанного зверя.
Ключи от машины. Сумка. Телефон. Всё - в руках.
Она проскользнула к входной двери, как будто боялась, что он почует её исчезновение раньше, чем она успеет сбежать.
Сзади - крик, резкий, злой, панический:
— Куда ты, блять?! Стой!
Она не ответила.
Просто вылетела в коридор, босые пальцы в ботинках сжались, как в кулаки. Лифт уже ехал вверх - ей показалось, что это вечность. Никита уже вышел в парадную, с телефоном у уха, зрачки бешено бегали - он не верил, что она уходит.
— Куда ты, блять, пошла?! Вернись!!
Двери лифта закрылись.
Её сердце стучало, как по железу. Она присела прямо там, в кабине, сжавшись, будто от удара. Руки дрожали, как будто она только что бежала под пулями.
Она вышла на парковке, села в машину. Завела. Холодно. Руль ледяной.
Телефон - в руке.
Она не знала, куда ехать, не знала, что говорить.
Она ехала по городу почти на автопилоте - бессознательно, по свету фонарей, а не по логике. Руки дрожали, губы прикусаны до боли, в голове гудело - не от мыслей, от страха, от бегства, от того, что всё это уже не кино.
Навигатор молчал. Радио - тоже. Только поворотники тикали, как тиканье бомбы.И она повернула в сторону Театра на Малой Бронной.
Когда она вошла через чёрный вход, в фойе было тихо - только где-то на сцене гремел за сценой декорационный лист железа, как будто напоминая ей звук её собственной клетки.
Сторож, узнав её, сразу пропустил. Без лишних слов.
Все знали, куда она идёт.
На втором этаже, в кабинете за матовой дверью, сидел Константин Богомолов.
В тёмной водолазке, с сигаретой, с выражением лица, будто он знает на десять ходов вперёд всё, что будет с каждым, кто входит к нему.
Он даже не удивился, увидев Т/И. Только поднял брови и отложил сигарету в пепельницу.
— Актриса пришла. Значит, запахло настоящим, - сказал он негромко, с усмешкой. — Садись.
Она села. Молча. Прямо в пальто. Лицо белое, как бумага. В глазах - что-то между паникой и мольбой.
— Кофе будешь? - спросил он буднично, как будто это был не спасательный круг, а просто кофе.
— Буду - ответила она и села ровнее, зацепив локтем край кресла, как за что-то реальное.
Машина загудела. Пока варился кофе, она молчала.
Он молчал тоже - их молчание было взрослым, не паническим, а плотным.
Когда он поставил перед ней чашку, она взяла её обеими руками, как что-то тёплое, спасающее.
— Ты видел новости? - спросила она, подняв взгляд.
Он не убирал сигарету изо рта, только кивнул. Один раз, чётко.
— Видел.
— Что мне теперь делать?
Он затянулся, выдохнул в сторону, не на неё. И только потом ответил:
— Зависит, хочешь ли ты жить дальше как актриса, как женщина или как жертва.
Она промолчала.
— Если ты хочешь быть актрисой - тебя разорвут. Через три дня журналисты будут возле твоего дома. Через неделю он тебя вытащит на обложку как "несчастную жену, исказили момент, мы любили". Если ты промолчишь - он победит. Если скажешь - он тоже может победить. Но уже не без следа.
Она сделала глоток кофе, обожглась, но не показала виду.
— А если я хочу быть просто... человеком?
Он снял сигарету с губ, потушил.
— Тогда ты должна принять, что часть людей тебя осудит. Другая - обожествит. А настоящая часть - будет молчать и тихо завидовать твоей смелости.
— Ты бы как поступил?
Он посмотрел прямо, безжалостно:
— Я бы выстрелил ему в колено и улетел в Париж на чтения. Но я Богомолов. А ты - это ты.
Она отставила чашку в сторону, поглядела на пар, поднимающийся от тёмной поверхности кофе. Пальцы всё ещё дрожали - не от страха уже, а от перегрева, перегруза, предела.
— Ты не удивлён? - спросила она, наконец. — Вообще?
Богомолов пожал плечами, откинувшись в кресле.
— Знаешь, сколько таких, как он, я видел за двадцать лет?
С харизмой, с голосом, с глазами убийцы и улыбкой святого.
У тебя просто... вышла партия с дьяволом. И ты думала, что выиграешь.
— Я не думала, что проигрываю, - прошептала она.
— Потому что он так устроен, - отрезал Константин. — Они никогда не ломают сразу. Сначала обнимают. Потом прощают. Потом объясняют, что всё это из любви. А потом ты просыпаешься, и под глазами - не тени, а пустота. Потому что ты уже не ты.
Она смотрела в пол. Долго.
Он не торопил.
— Мне казалось, я могу его изменить, - призналась она.
Он усмехнулся.
— Классика.
Она кивнула.
Медленно. Глубоко. Будто узнавала это по себе - заранее.
— Кость, как мне выйти из этой системы?
Константин тихо рассмеялся. Без веселья.
— Физически - никак.
— Ментально - никак.
Ты уже внутри этой системы и было бы всё просто, если не твой муж. Понимаешь это уже как капля масла на белом костюме. Тебя будут помнить даже если ты станешь пчеловодом в Карелии.
— Звучит как ловушка
— Дорогая, это Москва, здесь нельзя быть наполовину. Ты либо терпишь, либо подыхаешь. И большинство выбирает первое, потому что второе слишком громко.
— Но я не хочу терпеть.
— А по факту сколько месяцев ты терпишь всё что он с тобой делает?
— Откуда ты знаешь?
— Милая моя, он Кологривый... здесь экстрасенсом не надо быть, чтобы знать какой он козел и абьюзер. Понимаешь, это все видят и всё знают, только громко молчат, потому что он хорошие кассы делает.
— ......
Он скосил взгляд на неё, улыбка была мягкой, почти теплой, но в ней не было надежды - только суровая логика.
— Знаешь, иногда лучше не вырываться, - сказал он спокойно. — Ты слишком свежая, слишком гордая, чтобы понять - в этой игре не выживает самый сильный, а тот, кто умеет играть тихо и не светиться.
Он поставил чашку на стол и продолжил:
— Москва - это не поле для героев. Здесь терпеть - не значит сдаваться. Терпеть - значит оставаться в живых. Ты хочешь быть свободной, но свобода - роскошь для тех, кто готов потерять всё. Ты готова?
Она не знала, что ответить.
— Послушай, - сказал он серьёзно. — Ты не изменишь систему и не изменишь его. Но ты можешь научиться жить так, чтобы не сломаться и не уйти с пустыми руками. Иногда самая большая победа - выжить и сохранить себя внутри.
Он посмотрел на неё, глаза горели тихим вызовом.
Она внезапно ощутила, как дыхание застыло в груди - будто кто-то сжал горло невидимой рукой. Слова Константина звучали в голове как приговор, а холод, который они приносили, проникал в каждую клетку.
«Нет выхода», - подумала она, и это осознание сковало её сильнее любых оков.
Сам Богомолов, человек, привыкший видеть скрытые ходы и лазейки, тот, кто знал все правила игры, теперь сказал ей прямо: выхода нет. Не здесь.
Она опустила голову, пытаясь поймать дыхание, но воздух будто пропал, растворился в этом городе, полном лжи и боли.
— Значит, я просто... должна жить в этой клетке? - выдохнула она почти беззвучно.
— Ты должна научиться выживать в ней так, чтобы выглядеть счастливой. Чтобы ни одна сука не догадалась, как тебе больно. Поняла? Тебе дали шанс. Большой. Ты решила, что можешь чувствовать, думать, говорить. А надо просто играть. Молча. Как все.
— Как все.. - повторила она
— Здесь не место для слабых. Ни в кино, ни в жизни, - продолжил он, не глядя на неё. — Здесь любят только тех, кто умеет притворяться. До конца.
— Я не умею, - выдавила она, хрипло.
— Ну так учись... - бросил он
Она продолжала смотреть ему в глаза и видела лишь холодное спокойствие и неумолимую правду, которая словно удар ножом - предательство.
Не сказав больше ни слова, она тихо поблагодарила за кофе и за советы. Голос срывался, но она сдержалась.
Выйдя из кабинета, она почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Они горели, наполняя её взгляд тоской и бессилием. Она шла по коридору, стараясь не смотреть по сторонам.
Она не могла понять, почему все так боялись и одновременно уважали Кологривого. За что? Как за такое короткое время он смог прорваться в самую суть этой системы, в самое сердце влияния и власти? Куда бы она ни пошла — будь то модный ресторан, закулисье театра или кабинет продюсера — везде одно и то же: «Твой муж — Кологривый». И голос в каждом разговоре звучал почти шёпотом, но с тяжестью железного приговора: «Там нет выхода».
Она ловила на себе взгляды — смешанные страх, почтение и какое-то неприкрытое уважение, будто он был не просто актёром, а силой, с которой лучше не спорить. Люди, которые обычно любили обсуждать и жаловаться, перед ним замолкали, как перед непререкаемым судьёй.
«Почему именно он?» — задавалась она вопросом, — «Как ему удалось так быстро построить этот замок вокруг себя, где все двери кажутся запертыми, а ключи — только у него?»
Её окружала невидимая паутина — сети влияния и страха, сотканные вокруг Кологривого так крепко, что казалось: никто не осмелится попытаться разорвать их, даже если очень захочет.
Она почувствовала себя маленькой пешкой на огромной шахматной доске, где её муж был королём, а остальные — лишь фигурами в его игре. И в этой игре не было места слабым.
В душе было тяжело - словно все её надежды рухнули в одно мгновение. Слёзы медленно стекали по щекам, но она не могла остановить их.
Она села в машину, опустив голову на руль, и впервые за долгое время не знала, куда ехать.
Внезапно раздался звонок телефона. Она вздрогнула и взглянула на экран - это была её менеджер.
Сердце пропустило удар. Она осторожно ответила, стараясь скрыть дрожь в голосе:
— Алло?
— Ты где? - спросила менеджер, голос звучал напряжённо.
— Не дома - ответила она коротко
— Езжай домой, через час буду у вас, будем решать эту проблему, потому что в интернете уже не спокойно.
— Хорошо.
Она уже завела мотор, собираясь сдаться - просто доехать до дома, лечь на кровать и провалиться хоть в какой-то небытие. Слёзы подсохли, но внутри всё ещё гудело - как после сильного удара.
И тут экран телефона снова загорелся. Новое сообщение.
От Яны.
" Т/И, прошу тебя - просто выслушай. Один раз. Мне нужно поговорить с тобой. Это очень важно. Не для меня - для тебя. Прошу, встреться со мной. Я умоляю."
Т/И несколько секунд просто смотрела на текст. Пальцы на руле сжались. Яна...