50. " Глянцевый обман "
Прошло несколько недель.
Каждое утро она просыпалась с тем же ощущением: будто лежит под водой. Всё приглушённое, вязкое, заторможенное. Но на поверхности - лицо, макияж, лайки, улыбки. Режим маски стал привычным. И вот в этом оцепенении, среди контролируемой тишины, вдруг пришло предложение - съёмки в клипе Инстасамки.
Инстасамка - шум, хайп, дерзость, сцена, мощная съёмочная группа. Там всё было другим - быстрым, суетливым, беспощадно поверхностным. Но в этом был воздух. Грубый, смешанный с дымом и автозагаром - но воздух.
Никита вёл себя на камеру идеально - галантный, внимательный, чуть строгий, чуть покровительственный. Общество обожало эту пару. «Актёр и муза», «Темперамент и хрупкость». Все говорили, как красиво он за ней ухаживает. Как держит за талию, как смотрит на неё, а она на него.
Она редко появлялась одна. Только если он давал разрешение. Только если «знал, где она и с кем».
Пиарщики работали, как часы. В stories - совместные завтраки. В глянце - интервью о «взаимной поддержке». На премьерах - его рука на её спине. Иногда крепче, чем нужно. Иногда - вблизи уха, едва слышно:
— Ты у меня такая красивая
Она держалась.
Съёмки стали её щитом. Она брала всё - даже то, что раньше бы отвергла. Иногда ночевала на площадке, лишь бы не возвращаться домой.
И каждый раз, когда поднимала бокал на очередной тусовке, и камеры щёлкали вспышками, в голове звучало одно и то же: "Ненавижу все это"
Она больше не мечтала о побеге.
Она строила план освобождения - холодный, аккуратный, шаг за шагом.
И Никита этого не видел.
Он думал, она приручена после угрозы.
Она стала той самой, о которой он мечтал. Не той, кем была - а той, кем он хотел её видеть.
Спокойной. Послушной. Красивой, но не вызывающей. Улыбающейся, но сдержанной. Говорящей, как надо. Молчащей - когда нужно.
Никита был доволен.
Он любил приводить её с собой - на съёмки, интервью, закрытые показы.
Он хвалил её перед другими. Дарил украшения. Иногда даже устраивал сюрпризы - новые роли, фотосессии, цветы на площадку. Он смеялся, прикасался к ней при всех - нежно, театрально. Говорил, что гордится. И шептал при всех как любит её.
Он был уверен: сломал, перекроил, перевоспитал. И считал это победой.
Он думал, что угроза кислотой всё исправила.
Что страх - лучшее лекарство от бунта.
А она...
Она научилась дышать в этом. Прятать себя в зеркале, пока красит губы. Дозировать эмоции, как яд - только капля на губах.
Она говорила правильно. Смеялась вовремя.
И всё ещё планировала.
Никита продолжал играть в своего идеального мужа.
Каждую неделю - цветы, с подписью: «Только для тебя, любимая».
И, конечно, украшения.
Он дарил их так, будто покупал себе прощение - снова и снова.
— Это за съёмки, ты у меня лучшая.
— За ту ссору, помнишь? Я был резок, прости.
— За то, что накричал в гримёрке. Нервы.
— За кислые комментарии в сети. Не читай, у тебя есть я.
— За то, что ты теперь не убегаешь. Я это ценю.
У неё было два кожаных органайзера для украшений.
Оба дорогие, фирменные, как полагается жене известного актёра. Один - белый, с её инициалами в углу. Другой - чёрный, такой же, только без подписи.
В белом лежали те украшения, которые она выбирала сама. Лёгкие серьги, простые кольца, тонкие цепочки, без кричащих бриллиантов. Носила в повседневности. Когда была собой - на съёмках, на репетициях, в такси, в кофейне.
В чёрном - лежали подарки от Никиты.
Кольца, серьги, подвески. Золото, изумруды, драгоценные камни в тяжёлых оправах. Они будто сияли его голосом:
— Это я выбрал. Это ты должна носить.
Она ненавидела их.
Потому что каждый из них был не жестом любви - а извинением за контроль, за крик, за насилие.
Они были не про неё - а про него. Его власть. Его жест. Его знак: «Ты моя».
Она не носила их в обычные дни. Никогда.
Но на красных дорожках, на премьерах, на вручениях - надевала. Один за другим. Бриллианты - в уши. Колье - на шею. Кольца - на безымянный палец.
Она стояла рядом с ним, вся в белом золоте, улыбалась фотографам, и все думали:
«Какая женщина. Как он её балует.»
А она стояла, зная, что с каждой вспышкой фотоаппарата эти украшения становятся не ближе, а тяжелее. Как цепи. Как доказательства. Как молчаливая бухгалтерия боли.
А дома - она снова снимала их, прятала в чёрный органайзер и застёгивала крышку с тихим щелчком.
Этот звук каждый раз звучал как обещание:
Они - не мои. И он - тоже.
Он больше не упоминал угрозу кислотой - но она жила между строк. Как и всё, что было после.
Он считал, что "вылечил" её. Приручил.
Но были недели, когда он уезжал - к дочери в Минск.
И тогда она жила.
Не притворялась - жила.
Он уезжал рано утром, с чемоданом, с благородным видом "отца, который не забывает о семье". С ней прощался быстро, уверенный, что она больше никуда не денется.
А она... выдыхала. Как после долгого, мучительного погружения.
Эти дни были как глоток воздуха после удушья. Пусть и съёмки, пусть ранние подъёмы, текст, грим - но без него дома всё становилось легче. Тишина в квартире - не угрожающая, а чистая. Никто не проверял сообщения. Не трогал подбородок пальцами. Не спрашивал, почему ты грустишь, и не говорил «вот из-за таких взглядов я снова могу сорваться».
Был случай, когда его не было целую неделю.
Она вернулась с площадки поздно ночью, разулась, села на пол посреди квартиры и...улыбалась. От свободы.
Никого. Ни слов. Ни контроля.
Но на фоне этой краткой жизни всё чаще и чаще стала возвращаться мысль, тяжёлая, пронзительная:
Ребёнок.
Она не знала, откуда это взялось. Это не было про "завести", "создать семью", как мечта из подростковых фантазий. Это было тело, которое шептало: «я хочу».
Не роскошь. Не пиар. Не статус. А жизнь внутри. Смысл.
Она ловила себя на том, что задерживается у витрин с детскими вещами. Смотрит на беременных женщин не с завистью - с болью.
Она хотела ребёнка.
Не от Никиты.
Но это и было главной ловушкой.
Потому что с ним - ребёнок был бы приговором. Навсегда.
Связь, которую не разорвать. Новый крюк, за который он бы держал ещё сильнее.
Он бы сделал из этого символ победы:
«Ты выбрала меня, ты родила от меня»
Она понимала это.
И всё равно...
Иногда плакала по ночам. Тихо, в подушку, сжата в комок, от жгучего желания.
Такого сильного, что казалось, грудная клетка ломается изнутри.
----------------
Это был редкий вечер, без него.
Она сидела в угловом зале уютного ресторана - свет приглушён, музыка тихая, будто всё здесь специально устроено так, чтобы ты мог просто выдохнуть. Напротив - Елизавета Базыкина.
Они подружились почти случайно - на одной съёмке, потом ещё на одной. Поначалу просто болтали в гримёрке, а потом вдруг оказалось, что Лиза видит. Сквозь броню, улыбку, ролики в stories. Слишком точно смотрит, слишком метко молчит. Она никогда не спрашивала напрямую. Но в глазах у неё была такая злость - на Никиту, на его ложную публичную маску - что всё было ясно без слов.
— Ну что, снова уехал к своей мини-семье в Минск? - Лиза сделала глоток вина и скривилась. — Как удобно. Для тебя, между прочим.
Я усмехнулась, покрутив вилка в тарелке с пастой.
— Удобство - это когда у тебя нормальная квартира, а не домик на минном поле.
Лиза фыркнула.
— Ты ещё и шутишь. Ну ты зверь, конечно.
Они обе знали, о ком речь, но имени не произносили. Это было негласное правило. Как будто от этого сама тень становилась тоньше.
— А ты? Как твой режиссёр-психоаналитик? - спросила я, переключая тему, хотя на самом деле просто хотелось немного слышать другой голос.
— О, он теперь увлёкся дзеном. Представляешь? На репетиции - мантры, вместо разбора сцены. Актёры уже медитируют в курилке. Кошмар какой-то!
Мы обе засмеялись - честно, искренне.
Этот смех был передышкой. Не свободой, но её подобием.
— А у тебя съёмки как? - спросила Лиза, чуть смягчившись.
Я пожала плечами.
— Нормально. Роль хорошая, но энергии не хватает. Всё как будто в полсилы. Живу в режиме экономии - эмоций, слов, шагов.
Лиза долго смотрела на меня. И сказала вдруг тихо:
— Ты как хрупкая ваза, которую кто-то держит на полке - не чтобы любоваться, а чтобы в любой момент уронить.
Я замерла. Эти слова попали слишком точно.
Я отвела взгляд.
— Извини, - сказала Лиза. — Я опять лезу не туда.
— Нет, - покачала я головой. — Ты просто говоришь то, что я не позволяю себе даже думать.
Она взяла меня за руку. Лёгко, но уверенно.
— Ты знаешь, я тебя не сужу. Никогда. Но я тебя... вижу. Такую, как есть. И просто... если когда-нибудь решишь вылезти - я рядом. Не геройствовать, не спасать. Просто рядом.
В горле встал ком.
Не от жалости.
От того, что я вдруг поняла:
я не одна.
Он хочет, чтобы я верила, будто так и есть - но это не так.
Я сжала её пальцы.
— Спасибо.
И впервые за долгое время я поела медленно, чувствуя вкус еды, слушая не страх, а смех.
И на минуту - всего на одну - мне показалось, что я уже живая. Не просто тень. Не только витрина.
Пока где-то там, в темноте, он не знал, что я сижу здесь - рядом с другой женщиной,
которая видит монстра в нём,
и силу - во мне.
Фотки вышли тёплые, живые. На одной - они с Лизой, смеются, бокалы на фоне огоньков. На другой - крупный план: тень улыбки, чуть прищуренные глаза, золотое колье на ключице. Просто вечер, просто женщина, просто мгновение без страха.
Лиза выложила первую:
"Когда рядом настоящая, вечер получается настоящим."
Сердце дрогнуло. Такие слова - редкость. Особенно сейчас.
----------
Когда Т/И ехала домой, город казался мягким и чуть сонным. Она смотрела в окно машины, положив голову на ладонь, будто тянула вечер - ещё чуть-чуть побыть вне клетки.
И тут -
вибрация.
Телефон загорелся.
Никита.
Усталость сразу осела в груди.
Она посмотрела на экран и на секунду хотела сбросить. Или не брать. Или сделать вид, что пропустила.
Но взяла. Машинально. Как вшитая программа.
— Алло.
— Привет, любимая. - его голос был тихим, почти нежным. — Что ты делаешь?
— Возвращаюсь домой, - сказала она, глядя в темноту за окном.
— Ужинала?
— Да.
— С кем?
— С Лизой.
Пауза. Чёткая, дозирующая. Она почувствовала, как замерла в ожидании, будто тело всё ещё ждало, сорвётся ли он. Но голос остался прежним:
— Понятно.
Он выдохнул, будто у него за спиной был тоже долгий день.
— Я скучаю.
Она прикусила губу.
Он в Минске. С дочерью. С семьёй.
И скучает - по ней. Парадокс.
— Ты скучаешь.... - повторила она.
— Конечно. А ты скучаешь по мне?
Она выдержала паузу, мягкую, нужную.
— Иногда.
Он рассмеялся тихо.
— Ну да. Наверное, ещё не соскучилась - рано. Но вот я... Я почему-то скучаю. Хотя здесь дочь. Моя маленькая девочка...но тебя не хватает всё равно...
Она ничего не ответила. Только кивнула, хотя он этого не видел.
Он не хотел их знакомить. Никогда.
Даже когда речь заходила случайно - он либо обрывал, либо замыкался.
И она поняла, что тема закрыта. Раз и навсегда.
Он мог делиться теплом, словами, сексом, контролем.
Но не дочерью.
Там был его настоящий, отдельный мир. Где её не должно было быть.
— Ты хорошо выглядишь, - продолжил он. — Я видел stories у Лизы. Ты как обычно красивая. Скучаю по твоим глазам.
Она прикрыла глаза.
Сколько в этом фальши? Сколько - правды?
— Скоро вернёшься?
— Через пару дней. Скучаю по дому. По тебе. - он сделал паузу, а потом добавил с мягкой усмешкой: — Ты ведь будешь ждать?
Она знала, что означает этот вопрос.
Это не про чувства.
Это про позицию.
Ты на месте? Не убежала? Всё под контролем?
— Конечно, - ответила она спокойно.
Они попрощались. Он первым сбросил.
Машина свернула к подъезду.
Она положила телефон на колени и посмотрела в тёмное окно.
И снова ощутила ту самую двойственность.
---------------
Проект свалился внезапно, как настоящая зима в Сибири - резко, тяжело, без предупреждения.
Сериал без цензуры, с рабочим названием «Норильск 91». Постсоветский север, где правят не законы, а холод, кокаин и пули.
Мир без правил. Без прикрас. Без вырезанных сцен.
Когда Т/И увидела сценарий, у неё буквально защемило в груди. Вот оно. Грязь, правда, страх, отчаяние, кровь, металл. Не глянец. Не "девочка с хорошей кожей и красивым светом".
Она давно мечтала о такой роли. Вырваться из образа тихой музы, выдохнуть со всех лёгких - и кричать. По-настоящему.
Никиту утвердили сразу. Его даже не пробовали - типаж, опыт, харизма. У него уже был за плечами подобный проект: боевик про чеченскую зачистку, где он играл зверя с человеческим лицом.
И он снова стал зверем.
Бандит с Волги. Местный авторитет, жестокий, обаятельный, непредсказуемый.
Он жил этим.
А вот то, что Т/И утвердили вместе с ним, да ещё и на роль его девушки по сюжету - было почти случайностью. Совпадением. Или роком.
— Вы оба смотритесь дико, но притягательно. Как будто она - его слабость, которую он убьёт, если она от него уйдёт. - сказал режиссёр, едва взглянув на их фотопробы. — Идеально.
И вот - Норильск.
Февраль.
Съёмки.
Съёмки начались на полном ходу - беспощадно, без раскачки, без компромиссов. Утром - грим, где синяки рисуют вручную. Вечером - сцены, где синяки уже ощущаются по-настоящему.
Сценарий был словно нож:
каждый эпизод вскрывал, обнажал, резал до живого.
Сюжет - страшный своей жестокостью.
Город, в котором не спрашивают "почему", только - "когда ты сдохнешь".
Любовь, в которой нет спасения, только одержимость.
Никита играл бандита, который не терпит слабости.
Т/И - девчонку, что его слабость и проклятие одновременно.
По сюжету она - простая девчонка с окраины. Мама - продавщица, отец в тюрьме, брат умер от передоза. Она живёт на выживание. Ходит в клубы, надевает чьи-то джинсы, крадёт помаду у подруги.
И в одну из ночей - его взгляд.
Бандит. Старше. Страшнее. Магнетичный.
Он замечает её в клубе.
И это - точка невозврата.
Сцены были жёсткие.
Падения. Побои. Ссоры. Секс.
Их линия - не романтика, а постоянная борьба желания и опасности.
Съёмочный день номер двадцать.
Сцена №47 - Сцена стояла в расписании съёмочного дня под названием: "Погоня. Утро. Завод."
Но это слово - "погоня" - не передавало даже сотой доли того, что они собирались снимать.
Съёмки начались до рассвета. Холод был таким, что пластик трескался на штативах, техника покрывалась инеем через минуты, а актёры сидели в вагончиках, обмотанные термоодеялами и с грелками на груди.
Перед ней - громада завода, мёртвый колосс на фоне свинцового неба. Две башни-охладителя и трубы, торчащие в небо, как осколки ада. Из одной валит густой пар - серый, плотный, как дым от горящего тела. Он ползёт по небу, и кажется, что небо само захлёбывается в смоге.
Дорога к нему - прямая, но смертельно пустая.
Глубокий снег с обеих сторон, словно само поле хочет затянуть и поглотить бегущую.
А на дороге - колеи, замёрзшие, с коркой льда. В них - грязь, техническая чёрная жижа, как кровь, просочившаяся из машины.
Это не просто декорация для сцены.
Это - чудовище. Огромное, забытое, доживающее свои дни.
В его сердце - ржавые лестницы, скользкие пролёты, бетон, пропитанный холодом и страхом.
Там внутри - как в утробе, только вместо тепла - чёрный промёрзший воздух. Вместо защиты - грубая, угрюмая смерть.
Т/И стояла в точке старта сцены.
На ней - рваная куртка, порванные колготки, сапоги. В руках - ничего. В глазах - всё.
Она знала:
бежать надо так, будто жизнь на кону. Потому что по сюжету - она и правда на кону.
Никита - в нескольких десятках метров.
На нём - чёрная кожаная куртка, из-за пояса - пистолет.
Настоящий - боевой муляж. Вес чувствуется.
Он морщит губу, прикуривает сигарету. Ждёт команды.
Актёры стояли за линией старта, чуть дальше дороги.
Пауза.
- Приготовились.
- Камера.
- Мотор.
- Экшн!
Картинка начиналась так:
Синее утро. Мёртвое поле. И она - бежит.
На ней - рваная одежда, на щеках - ледяные слёзы, губа разбита, в глазах ужас.
Под ногами - хрустящий, враждебный снег, колеи, ржавый лёд. Она не бежала - она рвалась из жизни, выносила себя прочь на последних силах.
А впереди - он.
Завод.
За спиной - он.
Никита.
Он не играл.
Он гнался.
В одной руке - пистолет, в другой - хриплое, рваное дыхание. Он не кричал много - кричал точно.
— СТОЙ, СУКА! - голос разрывал мороз, влетал ей в уши, будто он уже рядом, в затылке.
Внезапно -
ВЫСТРЕЛ.
Она вскрикивает, захлебнувшись в крике, как в воде.
И бежит. Снова. Быстрее. Хоть бы сердце выскочило - только вперёд.
Дыхание уже не воздух - стекло в горле. Всё тело звенит от напряжения. Руки немеют. Глаза слезятся.
— Я ТЕБЯ УРОЮ! - орёт он где-то за спиной.
Завод всё ближе.
Ржавая лестница. Гигантские балки. Мёртвые окна.
Как будто сама Промышленность смотрит на неё и не вмешивается.
Ещё шаг. Ещё...
Рывок.
Рука сзади - в волосы.
Боль.
Она вскрикивает, тело откидывает назад, ноги проваливаются в снег.
Он волочит её по снегу обратно, она царапается, хрипит, вырывается, но уже не в силах.
— КРИЧИ, КРИЧИ, СУКА, - шепчет он в ухо, и этот шёпот страшнее, чем выстрел.
Камеры работали бесшумно, словно сговорились с этим леденящим адом. Основная - на стабилизаторе, шла сбоку, догоняя актёров в движении. Вторая - стояла выше, на кране, снимала широким кадром поле, по которому она бежала, будто на смерть. Третья - спрятана у завода, ловила лицо, искажённое от ужаса и мороза, когда она поворачивалась на крик.
Оператор держал камеру обеими руками, губы сжаты, глаза не моргают. Он знал: переснимать не захочет никто.
Сцену снимали в одну длинную проходку, без монтажных склеек. Реальный бег. Реальный снег. Настоящее дыхание.
Настоящая паника в глазах.
Настоящий вес пистолета в руке Никиты.
Вся съёмочная группа смотрела на мониторы, стоя в тишине. Никто не перекусывал, не переговаривался, не шевелился. Даже техник, которому обычно плевать на кадр, смотрел, не дыша.
Гримёр, стоявшая с термосом в руках, прижала губы - так, будто сейчас расплачется. Помощник режиссёра стоял в наушниках, и даже по рации никому не отдавал команды - боялся спугнуть момент.
Когда Никита схватил её, и она заорала - не по-актёрски, а глубоко, надрывно, изнутри, кто-то сзади зашептал:
— Это пиздец.
В это время режиссёр, стоя у монитора не отрывал взгляда от экрана.
Его глаза блестели, будто он наблюдает за чем-то священным и страшным одновременно.
Он не дышал. Он жил в этом кадре.
Когда Никита завалил её в снег, и камера поймала её лицо, залепленное мокрыми волосами, с выбитым дыханием и настоящим криком - режиссёр сжал кулаки.
— СТОП. - сказал режиссёр. Голос был хриплым. — Снято.
Режиссёр наконец выпрямился. Посмотрел на экран и улыбнулся.