🔻Никита Кологривый🔺
Я, как автор, вижу Никиту Кологривого не просто сложным мужчиной - он слеплен из противоречий, острых граней и скрытой боли. С точки зрения психологии, Никита - мужчина с сильным внутренним разломом. Он одновременно уязвимый и жёсткий, ранимый и агрессивный. В нём борются страх, боль и жажда власти.
То, что он сделал, - это не банальное "был быдлом, стал нормальным". Это - не путь из грязи в князи. Это - сильный психологический скачок.
Он жил, как мог: грубил, унижал, подавлял, закрывался от мира, потому что внутри боялся быть отвергнутым, слабым, неважным. Быдло - это была защита. Панцирь, который держал его от боли.
А потом произошёл сдвиг. Не потому что он "прозрел", а потому что внутри всё стало невыносимо. И он начал меняться - медленно, резко, болезненно. Это не превращение в "хорошего парня", а попытка вытащить себя из ямы, в которую он сам себя загнал. Он всё ещё неуравновешен, всё ещё может быть опасен - но в нём появляется честность. И за неё он держится.
Быть рядом с таким - непросто. Нужно видеть, где в нём человек, а где его травма. Где он сам, а где маска, агрессия, бравада. И главное - не пытаться его "спасти". Он может справиться только сам.
Таким я его чувствую.
Таким - и пишу.
После «Слова пацана» всё резко изменилось.
Он ещё вчера был «тёмной лошадкой», а сегодня - главный. На него смотрели, его обсуждали, его снимали, цитировали, приглашали, любили.
А внутри - тишина и пустота.
Там, где должно быть крепкое «я» - зияла дыра.
И он заполнил её первым, что попалось под руку: агрессией, резкостью, контролем.
Он стал кричать на съёмках.
Выводить коллег на чистую воду.
Разносить всех в интервью, будто пытался доказать, что он «настоящий» в мире подделок.
На деле же всё было проще:
«Если я сам не верю, что достоин, - я обесценю остальных. Тогда хоть на фоне их гнили я покажусь чистым».
Он не умел иначе.
Он был тем самым мальчиком, которому слишком рано дали в руки гранатомёт и сказали: «Теперь ты главный».
Он и стрелял. Наугад. Чтобы не заметили, как дрожат руки.
История с официанткой стала кульминацией.
Все услышали - как он набросился на неё. Просто за «нет».
Но это не был сексуальный выпад.
Это было про то, что его отвергли.
А Никита не знал, что с этим делать.
Он не умел терять лицо. Не умел слышать отказ.
Когда она не ответила ему на поцелуй,
он почувствовал себя никем.
Словно его размазали тонким слоем по полу, при всех.
И он ответил. Инстинктом. Жестом. Укусом.
Не как мужчина.
Как испуганный, уязвлённый зверёныш, загнанный в угол.
Потому что внутри него - не зрелость, а страх быть никем.
А потом началась обратка.
Соцсети. Отписки.
Бренды отказываются. Друзья отстраняются. Промо-партнёры исчезают.
Он впервые понял:
«Меня не просто осуждают. Меня убирают.»
И тут включился другой инстинкт:
Выживание.
Он сменил маску.
Стал мягче. Говорил правильные слова. Появлялся с добрыми глазами и нужными извинениями.
Но это не было раскаянием.
Это была стратегия.
Он не изменился - он научился прятаться.
Прятать злость. Прятать страх. Прятать себя.
Но даже за всем этим - он всё ещё живой.
Он не чудовище. Не социопат.
Он - распухшее эго, напичканное болью.
Раненый мальчик, который просто не знает, как любить без контроля.
Как быть нужным - без насилия.
Как быть собой - и не быть отвергнутым.
Рядом с женщиной, которая:
- не дрожит от его крика,
- не покупается на фальшивую нежность,
- и не гнётся под его правила -
он может начать меняться.
Медленно. Сквозь ярость. Сквозь тягу сломать и вернуть.
Но для этого Никита должен выбрать быть живым,
а не просто сильным.
Он трахал фанаток и коллег женщин по съемкам. Не потому что был бабником - а потому что не знал, как иначе жить с пустотой.
Они подходили с блеском в глазах, дрожали от восторга, просили автографы - и он видел в их зрачках подтверждение:
"Я - кто-то. Меня хотят. Я живой."
С женой всё было иначе.
С ней надо было быть настоящим.
А он этого боялся - до судорог в спине.
Настоящий - значит слабый. Настоящий - значит уязвимый. Настоящий - это когда тебе верят, а ты сам себе - нет.
Она ждала тепла, ребёнка, эмоций.
А он в этот момент только и чувствовал: "Я не вывезу. Я сломаюсь. Я не такой. Я фальшивый."
И он убежал. В секс. В фальшивую власть. В чужие тела, где не надо было душу доставать наружу.
Он говорил, что хочет быть один.
Громко. Уверенно.
Но на деле - просто хотел не быть увиденным.
Он не искал близости.
Он её уничтожал, когда она подбиралась слишком близко.
Стоило женщине прижаться сильнее - и он начинал злиться.
Покажи чувства - он высмеет.
Стань важной - он исчезнет.
Потому что в его голове любовь = контроль.
А контроль = конец свободы.
А если нет свободы - он снова ничто. Как тогда, в детстве, когда всё решали за него. Когда он молчал и боялся. Когда он был просто никем.
Он помнил это состояние. И решил: "Никогда больше."
Поэтому теперь он уходит первым.
Плюёт на тех, кто любит.
Цепляется за женщин, которых не уважает - потому что они безопасны.
Потому что не смотрят в душу. Только в бицепс, в кадры из сериала и в кошелек.
А внутри - пусто.
Он не один. Он просто ни к кому не пускает.
Сам себя держит в одиночной камере.
И каждый раз, когда закрывается дверь после очередной «одноразовой» - он остаётся с тишиной.
А тишина - самая страшная.
Потому что в ней нет ни оваций, ни стона, ни обожания.
В ней - только он. Такой, какой есть.
И он сам себя не выносит...
----------------
Он сидел в режиссёрском кресле, сцена заканчивалась очередным дублем, кто-то переговаривался с оператором, кто-то проверял свет. А он молчал. Смотрел куда-то поверх мониторов, сквозь камеры, сквозь шум и движение - как будто провалился вглубь себя.
Руки сжаты, в пальцах - край очков. Он медленно крутил их, будто это помогало думать. Или не сойти с ума.
Он вспомнил, как впервые увидел её.
Тот самый день. Тогда всё было совсем по-другому.
Обычное собеседование - с десяток девчонок, накрашенные, уверенные, кто-то приторный, кто-то пустой. Он уже устал. Хотел уйти. И тут она вошла. Просто - вошла. Без излишней показухи, с прямой спиной, с чуть напряжённой улыбкой.
Но что-то в ней сразу зацепило.
Она выделялась - не только внешностью, хотя и это было.
Фигура - тонкая, хрупкая. Линии тела - будто нарисованы с особым умыслом. Губы - тёплая улыбка, не наигранная. А глаза... глаза были живые. Умные. Пронзительные.
- Никита, вы с нами? - кто-то позвал его из съёмочной группы.
Он медленно моргнул, вернулся в реальность, на съёмочную площадку, где всё было под контролем. Кроме неё.
Её давно уже нельзя было контролировать. Даже сейчас, когда она будто в ловушке. Даже сейчас, когда она боится.
Он снова посмотрел на экран, но перед глазами всё ещё стояла она - та, с первого дня. С той же улыбкой. С тем же взглядом, который резал его изнутри.
Перерыв.
Он закрылся в трейлере, завалился на диван и уставился в потолок. Свет тусклый, телефон вибрировал - он его даже не посмотрел.
Он думал о ней.
Опять.
Сколько времени прошло? Полгода? Год? А он до сих пор срывается на ней, как на наркотике. Словно в крови что-то осталось после неё - въелось, разъело, и теперь не отпускает.
Он любил её трахать. Любил, как она стонала, как царапала его спину, как выгибалась, как будто хотела сломать себе кости, только чтобы стать ещё ближе.
Любил чувствовать её под собой - живую, упрямую, красивую до безумия.
Любил её тело - жадно, с одержимостью. Каждый изгиб, каждую родинку, её грудь, её шею, её живот. Он знал, как она дышит, когда почти кончает. Знал, как дрожит, когда злится.
Но дело было не только в этом.
Он любил её душу. Не ту нежную, что выдумывают романтики - а настоящую. Умную, тяжёлую, упёртую, порой независимую. Он уважал её за характер. И ненавидел за это же. Потому что не мог полностью подчинить.
Он хотел быть её хозяином. Хотел, чтобы она принадлежала ему - не только телом, но и каждой мыслью, каждым выбором.
Чтобы не смотрела на других. Чтобы не смела уйти. Чтобы боялась. Чтобы знала: он - её мир, её страх, её кайф, её конец.
Он прижал ладонь к лицу, стиснул зубы.
Эта женщина сломала в нём всё логичное. И чем сильнее он её ломал, тем сильнее хотел.
Он был зависим. Грязно, глубоко, до злости.
Она сделала из него монстра.
Он не был таким. С первой женой всё было спокойно. Прошло, ушло, стерлось. Он изменял - и не чувствовал ничего. Лежал рядом и думал о делах. Скука, привычка, комфорт. Ни ярости, ни страсти. Ни боли, ни желания ломать.
А с ней...
С этой маленькой, упрямой, красивой ведьмой - он стал другим. Сломанным. Одержимым. Жестоким.
Он её пугал. Он это знал.
И самое страшное - ему это нравилось. Как она замирала, как не могла сказать ни слова, когда он подходил близко. Как дрожали её руки, когда он поднимал голос.
Как смотрела в его глаза, будто в пустоту, - с ужасом и чем-то ещё, почти желанием.
Он видел это. И не умел по-другому.
Он хотел, чтобы она боялась, но не уходила.
Чтобы подчинялась, но не исчезала.
Чтобы ненавидела - но принадлежала.
Порочная игра. Без конца.
Он её убивал - каждый день. И всё равно тянул обратно. И если бы она завтра ушла, сбежала, он бы нашёл её. Потому что уже не мог жить без этой зависимости.
Он встал, медленно, будто тело стало чужим. На автомате подошёл к мини-кухне в трейлере, налил в кружку воды, включил чайник.
За окном - зима. Снег падал густо, лениво. Мир казался отдалённым, как будто приглушённым, вата на стекле. Всё было тихо, ровно. Но не в нём.
Он не мог выкинуть её из головы. Ни на минуту. Ни на секунду. Даже когда закрывал глаза, она стояла перед ним - голая, выгнутая, шепчущая, упрямая, чёртова, сводящая с ума.
Он хотел её трахать. Постоянно. Долго. Жадно. До изнеможения. До рычания. До того, чтобы забыть, кто он.
Ему хотелось в ней утопать. Чтобы не думать. Не чувствовать эту зависимость.
Чтобы только тело, только кожа, только её ногти, её стоны, её сдавленное дыхание, когда он внутри.
Он смотрел в окно, а в голове крутилось одно:
Почему она? Почему именно она?
Что она с ним сделала?
Она стала его слабостью.
Его наркотиком.
И его проклятием.
И всё равно - он хотел её. Ещё. Ещё. Всю. Насильно, мягко, как угодно - но полностью.
Она сидела у него в голове, под кожей, в крови.
И от этого было невыносимо хорошо. И адски больно.