47. " Зима. Мы. "
На третий день Никита принял решение. Он не сказал ничего вслух, просто собрал вещи - её и свои. Осторожно, без спешки. Помог ей одеться, закутал в шарф, накинул куртку, подал руку.
Когда она слабо спросила:
— Куда мы едем?..
Он ответил коротко:
— Отдохнуть.
Они ехали молча.
Уже почти час.
Никита вёл машину, на шоссе, почти не было других автомобилей. Город остался позади, растворился в зеркале заднего вида. Впереди начиналась зима: застывшие поля, замерзшие озёра, редкие деревни, тусклые фонари.
В салоне играла музыка - медленная, инструментальная, почти прозрачная. Она не мешала тишине, а будто заполняла её между ними.
Т/И сидела с поднятым воротником, закутавшись в пальто. Её лицо было обращено к окну. Белые деревья проплывали за стеклом, словно в замедленной съёмке. Ни слова. Ни вопроса. Только дорога.
Посёлок оказался за высокими воротами. Престижный, охраняемый, с камерами, автоматическими шлагбаумами и ровными дорожками, расчищенными до асфальта. Никита предъявил пропуск, охранник кивнул и поднял шлагбаум, будто знал его давно.
Здесь всё было вылизано до совершенства: высокие ели, аккуратно подстриженные кусты, деревянные указатели, фонари в ретро-стиле. Ни одного крика, ни звука мотора - только шорох шин по снегу.
Дом стоял чуть в стороне от остальных. Двухэтажный, облицованный деревом и камнем, с панорамными окнами и широкой террасой, на которой лежал ровный слой свежего снега. Окна светились мягким тёплым светом.
Территория была огорожена живой изгородью. За домом - парник, небольшая баня, деревянная скамейка под заснеженной крышей. Рядом - дровник, навес для машины и аккуратно очищенная дорожка от парковки до крыльца.
Никита заглушил мотор.
— Приехали, - сказал он спокойно.
Т/И ничего не ответила, отстегнула ремень. Он вышел первым, обошёл машину и открыл ей дверь, подал руку. Она встала осторожно, снег скрипел под подошвами.
Воздух был свежим и плотным, пахнул хвоей и холодом. Из трубы тонкой струйкой шёл дым - дом был уже прогрет.
— Заходи, - тихо сказал он, проводя её к двери.
Внутри было тепло.
Камин уже горел. Деревянные стены пахли сухим деревом и корицей, мягкие ковры покрывали полы. Гостиная - с высоким потолком и видом на двор. На втором этаже - спальни, ванная с видом на сосны, белое постельное бельё, стеклянная дверь на балкон.
Никита вернулся с улицы, неся в руках тяжёлые пакеты.
На куртке - снег, на ботинках - ледяная крошка. Он втянул воздух, встряхнулся и, не разуваясь, прошёл на кухню.
— Там всё, - пробормотал он, ставя пакеты на стол. — Мясо, овощи, крупы, сладкое, чай... Всё, что ты любишь. Даже зефир. Белый.
Т/И уже стояла у раковины, разворачивала упаковки, разбирая продукты. Руки её ещё дрожали от слабости, но она старалась. Медленно, почти церемониально.
— Хочешь, я сделаю обед? - спросила она, не оборачиваясь.
Никита на секунду замер, удивлённый.
— Конечно хочу, только если тебе будет не сложно.
Она кивнула, достала разделочную доску и нож. Движения были осторожными, как будто вспоминала, как готовить. На плите закипала вода. Он не мешал - только подал ей нужную кастрюлю, молча поставил рядом с ней сковороду.
Запах обжаривающегося лука быстро наполнил кухню - родной, тёплый, домашний.
Всё было просто: курица, гречка, тушёные овощи. Но в этом было что-то очень живое, настоящее. Как будто не еда, а возвращение к самой жизни.
Никита стоял рядом, прислонившись к косяку. Смотрел на неё, не отрываясь. Как она аккуратно режет, как морщит лоб, когда лук щиплет глаза. Как держит ложку - двумя пальцами, так же, как всегда.
Он подошёл ближе.
И вдруг - осторожно, мягко - обнял её сзади, укрыв руками, как пледом.
Её спина напряглась. На долю секунды - будто что-то внутри дрогнуло.
А потом расслабилась.
Она чуть наклонилась назад, коснулась затылком его груди.
Его ладони легли на её живот.
Не с желанием. Не с жаждой.
С теплом. С тишиной.
Она закрыла глаза.
На миг ей показалось, что всё возвращается.
Именно так он обнимал её когда-то, в начале. Когда ещё не было боли, срывов, недосказанных обид. Только доверие. Только чувство, что они - вдвоём, и мир может подождать.
Он опустил голову, коснулся губами её плеча, не произнеся ни слова.
Она стояла с ложкой в руке, чувствуя, как в ней поднимается что-то тихое, хрупкое.
Вечер опустился на посёлок, как плотное, мягкое одеяло.
Снег за окнами продолжал идти - ровный, ленивый, будто не хотел останавливаться. В доме горел камин, и оранжевые языки пламени отражались в стекле, бросая живые отблески на стены.
Т/И устроилась в кресле у огня. На ней был свитер - чуть великоватый, левое плечо было оголено немного. Волосы были убраны в небрежный пучок, лицо усталое, но уже не бледное, а просто спокойное. Рядом - плед, на столике - чашка с горячим чаем, которую она лениво крутила пальцами.
Никита сидел на полу, на ковре, опершись спиной о кресло. Он протянул руку и коснулся её ноги — легко, почти невесомо, просто чтобы не терять контакт. Потом, не говоря ни слова, чуть сдвинулся ближе и облокотился на её колено, как будто искал в ней опору, тишину, место, где можно выдохнуть. Она не пошевелилась. Только посмотрела вниз — на его голову, на руку, что всё ещё лежала рядом.
В другой руке у него был стакан с чем-то крепким, но даже он пил медленно, почти с уважением к тишине.
— Тебе тепло? - спросил он вдруг, не оборачиваясь.
— Угу, - только и ответила она.
Т/И медленно, неуверенно, погладила его по волосам. Это касание было почти символическим. Но в нём была вся их прежняя близость - скомканная, раненая, но живая.
Никита прикрыл глаза.
Он не помнил, когда в последний раз вот так просто лежал у её ног - не требуя, не обвиняя, не властвуя, а просто был. Рядом.
— Я... всё время думаю: а если бы я зашёл позже... на минуту, две...
Он чуть покачнул головой, не глядя на неё.
— Ты лежала - такая тихая, хрупкая, белая. Как будто уже ушла. Я не закричал. Не бросился сразу. Я просто... застыл. И...всё будто замерло во круг.
Он замолчал.
Тишина стояла долго. Только огонь шевелился, как дыхание.
— Мне всегда казалось, что я могу держать ситуацию - и всё будет под контролем. Ты будешь рядом, как надо.
Он усмехнулся - устало, горько.
— А потом ты просто... потухла. И я впервые реально испугался за тебя. За то, что я сделал... с тобой
Он выдохнул, посмотрел вниз. Голос стал глуше.
— Если бы ты тогда не очнулась...Я бы просто перестал жить. Без тебя - я никто. Я этого раньше не понимал...
Т/И не отвечала. Только смотрела на него. Её взгляд - живой, тёплый, хоть и уставший - был для него как воздух.
— Я думал, что любовь - это когда контролируешь, приковываешь. А она, оказывается, про другое. Про страх потерять... Я не герой и не святой. Я просто мужик, который очень сильно тебя любит. До боли. До безумия. До ужаса от одной мысли, что тебя может не быть...
Т/И молча протянула к нему руку. Её пальцы едва коснулись его ладони. Он поймал её руку своей рукой - аккуратно, будто держал что-то драгоценное.
Музыка, еле слышная, текла где-то из колонок. Старый джаз, с шумом плёнки, как будто из чужой эпохи.
— Помнишь, как мы ездили в Питер? - вдруг сказала она. Голос - почти шёпот.
— Помню.
— Там тоже был камин. И ты тогда впервые сварил мне глинтвейн.
— Он был отвратительный.
— Но я выпила его из вежливости. - она чуть улыбнулась
Он усмехнулся, не поднимая головы.
— Мне тогда казалось, что ты действительно оценила.
Она ничего не ответила. Только продолжала гладить его волосы, медленно, будто убаюкивая.
Он тихо поднялся с пола, сначала просто сел на край дивана, потом переместился ближе, вплотную. Медленно, осторожно - как будто боялся нарушить хрупкое равновесие, которое только-только установилось между ними.
Он обнял её, легко, без давления, одной рукой - мягко прижимая к себе, как будто завернув в тепло. Другой провёл по её плечу, большой палец мягко скользнул по её щеке, вытирая невидимую пыль, не тревожа - просто чтобы быть рядом. Чтобы убедиться: она всё ещё здесь. Живая, настоящая.
— Ты... всё ещё любишь меня?
Слова прозвучали глухо, неуверенно. Как шаг в тумане. Он будто выдыхал их, боясь, что воздух раздавит ответ раньше, чем он родится.
Она не ответила.
Смотрела в огонь, на искры, что вспыхивали и гасли. Будто надеялась, что в этом потрескивании найдётся правда - или хотя бы объяснение, почему внутри стало так пусто. Губы её дрогнули, но она молчала. Тишина между ними была почти живой - натянутая, как струна.
—...А Славу?
—..... Его не люблю. И не любила. Я тебя любила... сильно.... А теперь никого не люблю. Я устала. От всех.
Он чуть кивнул, словно подтверждая её усталость. Словно тоже чувствовал ту же тяжесть.
Через несколько секунд он повторил, будто пробуя её признание на вкус:
— « Любила »...
— Да, - она чуть повернулась к нему. Их лица оказались близко. — Но потом ты начал разрушать то, что сам же строил. Я тебя боялась, Ник.
— Я знаю, - прошептал он, голос дрогнул. — Прости..
— Я устала бояться. Устала ждать, когда снова всё начнется с чистого листа..
Он поднял взгляд на неё. Не умоляюще, не давя. Просто - чтобы встретиться глазами.
— Ответь только на один вопрос, почему он? - тихо. Почти незаметно.
Она посмотрела на него. Долго.
И только потом, почти шепотом:
— Это случилось... случайно, - выговорила она наконец. — Всё навалилось, в один момент...
Она выдохнула, нервно провела пальцами по колену. Голос дрожал, но она держалась.
— Мы тогда с тобой ссорились каждый день. Мне было страшно. Одиноко. Я чувствовала себя никем.
Она на секунду опустила глаза, будто стыдилась даже собственной памяти.
— И я тогда... я была пьяная. Очень. Всё плыло. Голова тяжёлая, мысли спутанные.
Она замолчала, потом тихо добавила:
— А он просто оказался рядом...
Повисла тишина. Он смотрел в одну точку, будто просчитывая каждое её слово. Лицо было непроницаемым, но пальцы медленно сжались в кулак. Он молчал долго - настолько, что она уже начала думать, что он просто встанет и уйдёт.
Но он вдруг тихо выдохнул, чуть качнул головой - как будто сбросил с себя что-то тяжёлое.
— Знаешь, - начал он, — я думал... может, попробуем всё снова начать сначала. Не так, как раньше. Просто... с нуля..
Он говорил тихо, почти шёпотом.
Словно боялся, что если сказать громче - всё рассыплется.
Т/И не ответила сразу. Она смотрела в огонь. Её лицо было спокойным, но в глазах что-то дрогнуло - как будто внутри зашевелилось давно зарытое.
— Сначала, - повторила она, глухо. — А если я уже не могу быть той, что была в начале?
— Я и не хочу ту, что была в начале, - спокойно сказал он. — Хочу тебя - ту, которая сидит сейчас здесь. Которая выстояла. Которая всё ещё умеет смотреть в глаза.
Она отвернулась, сдерживая комок в горле. А потом вдруг сказала:
— Я хочу ребёнка...
Тишина опустилась мгновенно, как снег. Он медленно повернул голову, глядя на неё.
Она говорила тихо, но чётко.
— Я не хочу больше жить только ради выживания. Не хочу быть просто сильной. Я хочу дом. Семью. Тепло. Маленькие шаги по полу. Чьи-то ручки на шее. Хочу, чтобы всё было по-настоящему...
— Если ты этого хочешь - значит, у нас будет. Я не знаю, как быть идеальным. Я не знаю, получится ли сразу. Но я знаю точно: я тебе не отпущу. И я сделаю всё, чтобы ты была счастлива.
Она чуть наклонилась к нему. Лоб к его лбу.
— Я боюсь.
— Я тоже, - честно ответил он. — Но ещё больше я боюсь жить без тебя..
Никита смотрел на неё. Не сводя глаз.
Она сидела в его свитере, с ногами, подтянутыми под себя, в полутени огня - такая простая, такая живая.
И он вдруг понял: не может больше держать в себе.
— Я тебя люблю, - сказал он тихо. Без прелюдий. Без защиты.
Её взгляд дёрнулся. Она не отреагировала сразу - будто не поверила.
— Я правда люблю тебя, - повторил он, чуть громче, выдохнув. — Не так, как "должен". А так, как умею. До страха тебя потерять. До желания сделать всё, лишь бы ты снова улыбалась по-настоящему.
Он провёл рукой по лицу, будто что-то внутри распирало.
— Я многое проебал. Я тебя ломал. Молчал, когда ты нуждалась в моей поддержки. Давил, когда надо было просто обнять. Но если ты ещё здесь рядом со мной. Значит, у меня есть шанс. И я его не упущу...
Он придвинулся ещё ближе.
— Я готов на всё. Слышишь? На всё. Хоть дом у моря, хоть ребёнка, хоть психотерапевта, хоть молчать ночами, если тебе плохо. Я не идеальный. Я не мягкий. Но я научусь.
Если ты только дашь мне ещё один шанс...
Никита смотрел на неё. Долго. Без слов. Его взгляд будто пытался запомнить каждую черту - усталые глаза, чуть приподнятую бровь, тонкую линию губ, которые он когда-то целовал в спешке, с яростью, а теперь - сдерживал в себе дыхание, чтобы не нарушить это хрупкое спокойствие.
Её глаза чуть дрогнули.
Он видел, как она сдерживает дыхание. Как ресницы затрепетали, как губы чуть приоткрылись - будто она боялась поверить, но всё-таки верила. Ему. Сейчас.
Он наклонился. Не резко, не требовательно. Медленно.
И поцеловал её. Нежно. Так, как не целовал никогда. Без желания забрать. Без тени прошлого. Только с теплом - как будто этим поцелуем он просил прощения. За всё.
Он отстранился совсем чуть-чуть. Их лбы почти соприкасались. Он смотрел ей прямо в глаза. Глубоко, открыто, будто больше не прятал ничего.
И прошептал:
— Я люблю тебя.
Тихо. Как клятву.
Как обещание начать всё с чистого дыхания.
-----------
Они поднялись наверх, не говоря вслух ни слова. Всё, что нужно было сказать, уже было сказано - тихо, осторожно, между прикосновениями и взглядом, который не отпускал.
Тёплые половицы под ногами, мягкий свет бра в коридоре, затихающий треск камина внизу - всё будто шептало: можно выдохнуть, можно просто быть рядом.
Спальня встретила их полумраком и покоем. Большая кровать с чистым белым бельём, толстое одеяло, подушки с лёгким ароматом стиранного хлопка. За окном - чёрное небо и тихо падающий снег, словно сам мир застывал в тишине, не смея нарушить их покой.
Т/И легла первой.
Никита медленно опустился рядом. Он не тронул её сразу, просто лёг, вытянувшись на спине, и пару минут смотрел в потолок. Его дыхание было ровным, сосредоточенным, будто он учился спать заново - спать рядом, не держась в напряжении, не ожидая боли.
Т/И осторожно повернулась к нему.
Он тоже повернул голову, их взгляды пересеклись. Он не улыбнулся, но в его лице было что-то бесконечно спокойное.
Никита протянул руку и медленно притянул её ближе. Не к себе - к себе в защиту. Под одеяло, под ладонь, под дыхание. Она устроилась на его плече, щекой к его груди, а он обнял её одной рукой, укрыв полностью. Второй ладонью он медленно, почти ритмично, гладил её по спине, как будто убаюкивал.
— Спокойной ночи - шепнул он.
Т/И не ответила.
Но дыхание её стало ровнее, мягче.
Он слышал, как оно успокаивается, как напряжение, державшееся в её теле долгие дни, уходит.
Никита не спал ещё долго.
Он чувствовал, как она лежит рядом - тёплая, живая, хрупкая. И эта простая близость пульсировала в груди - как странное, непривычное счастье, от которого щемит.
Когда она заснула, он опустил губы к её волосам и чуть коснулся.
А потом закрыл глаза и впервые за долгое время уснул не один.
И не с пустотой внутри -
а с надеждой.
Следующий день выдался ясным.
После ночного снегопада всё вокруг стало будто из другой реальности - белоснежное, чистое, как заново нарисованное. Воздух был холодный, но не злой: мороз бодрил, а солнце, пробиваясь сквозь ели и крыши домов, отбрасывало мягкие золотые отблески на сугробы.
На террасе частного дома, в зоне, где был аккуратный мангал и деревянный стол, дымилась решётка - Никита жарил мясо. Он был в тёмном худи и в куртке, вязаной шапке и с сигаретой в зубах. Стоял сосредоточенно, как будто это было важнее всего на свете. Рядом, на подносе - овощи, соусы, горячие лепёшки.
Т/И вышла с кружкой в руках - в теплом свитере, в его шерстяных носках и с растрёпанными от сна волосами. Щёки - алые от холода. Она подошла ближе, подглянула через плечо.
— Переворачивать уже пора, - заметила она.
— Сама не обожгись, - фыркнул он, не оборачиваясь, но уже слегка улыбаясь.
— Дай щипцы, - потребовала она.
— Щипцы - это власть. Их просто так не отдают.
Она толкнула его в бок. Он удержался, но чуть не потерял сосиску.
— Вот, видишь, - засмеялся он. — Женщины всё разрушают. Даже обед.
— А мужчины всегда считают, что жарка мяса - это что-то между священным ритуалом и спецоперацией.
Они оба рассмеялись.
Смех вышел легко, будто из прошлого. Без защиты, без фальши. Как будто они снова были просто собой - не сгоревшей парой, а людьми, у которых есть утро, снег, дым и горячее мясо на решётке.
После обеда они надели куртки и вышли за ворота. Посёлок был тихим - закрытая территория, охрана, аккуратные дорожки, заснеженные ели, широкие тропинки между коттеджами. У некоторых домов стояли снежные фигуры, дети катались на ледянках, кто-то тянул санки, собаки бегали по сугробам.
Т/И шла, подставляя лицо солнцу. Никита шёл рядом, его перчатка в какой-то момент скользнула в её руку - неуверенно, но она не отдёрнулась.
— Вот бы жить в таком месте, - сказала она вдруг. — Спокойно. Дети бегают. Снег, запах дерева, никаких соседей через стенку.
— Можно, - ответил он просто. — Купим такой дом. Построим, если хочешь.
— А ты бы смог уехать из города?
Он пожал плечами.
— Ради тебя - да. Тем более я устал от шума городского. Мне нравится тишина. Здесь ты улыбаешься. А это - главное.
Она рассмеялась.
— Значит, я теперь строительная единица?
— Ты теперь фундамент.
Они фотографировались на фоне дома, с елями, с чайными кружками, смеясь и делая нелепые селфи. Она стояла, укутанная в шарф, а он обнимал её сзади, прижимая щеку к щеке, и щёлкал фото - одно за другим.
Потом он снял варежку, схватил горсть снега и тихо кинул ей в бок.
Она резко обернулась.
— Ты что - серьёзно?!
Он невинно пожал плечами.
— Я проявляю любовь. Мужской язык флирта.
Она схватила ответный снежок и швырнула в грудь. Тот попал. С хрустом. Он подался назад, театрально охнул.
— Это война, женщина!
Они бегали по двору, кидались, валились в сугроб. Никита ловил её, поднимал на руки, а она смеялась так, как не смеялась уже много месяцев - по-настоящему. Голос заливистый, глаза блестят, волосы в снегу.
Он упал рядом в снег, тяжело дыша, и сказал.
— Ну всё, ты победила! Я сдаюсь!
Она села на него сверху, прижалась щекой к его груди.
— Быстро ты сдался)
Он поднял голову, посмотрел на неё - снег в ресницах, дыхание паром, губы чуть трясутся от холода.
— Ты уже замёрзла небось, пойдем греться в дом, не хочу чтобы ты заболела
И он поднялся с ней на руках, не давая опомниться. А она смеялась, уткнувшись в его плечо, и в её голосе не было ни боли, ни тревоги. Только жизнь. Снова.