44. " Февраль "
Кабинет Анны был наполнен мягким светом. Большое окно с полупрозрачными шторами впускало ровно столько дневного света, чтобы не резало глаза. На низком столике дымился чай с лёгким запахом мяты. В комнате стояла тишина — тёплая, бережная, почти ощутимая кожей.
Т/И сидела в кресле, сжавшись в себе. Руки сцеплены в замок на коленях, ногти впивались в ладони, оставляя красные отметины. Взгляд уткнулся в пол. Казалось, что даже дышать ей тяжело — каждый вдох давался с усилием, как будто воздух сопротивлялся.
Анна не торопила. Она просто сидела напротив — спокойно, с той самой доброй внимательностью, которая иногда была невыносима. И от этой тишины, от этого ожидания, от того, что никто не давил, Т/И стало не по себе. Молчание становилось тяжёлым, и в какой-то момент внутри что-то дрогнуло.
— Я... — голос прозвучал так тихо, что она сама удивилась, что заговорила. Глубокий вдох. — Я не хотела об этом говорить. Думала, смогу пережить. Но... — Она замолчала, сбилась, ком в горле мешал.
Анна чуть наклонилась вперёд, взгляд её оставался спокойным, но полным участия. Ни слова, ни движения лишнего. Только эта готовность слушать.
Т/И снова вдохнула, собрала в кулак остатки сил. Голос дрожал:
— Месяц назад у меня случился выкидыш. — Слова вырвались, и с ними вырвалась боль, которую она так долго глушила. — Никто меня не поддержал. Те, кто знал — они просто... сделали вид, что этого не было...
Губы дрогнули, и слёзы покатились по щекам. Она смахнула их дрожащими пальцами, попыталась сдержаться, но не смогла. Горячие капли текли всё сильнее.
— Я так хотела этого ребёнка... — Голос сорвался, и она закрыла лицо ладонью, пытаясь спрятать слёзы, спрятать себя. Сидела так с минуту, собираясь с силами, пытаясь дышать ровнее.
И всё-таки подняла глаза, с влажными ресницами, с лицом, полным боли и какой-то хрупкой решимости. Она продолжила, голос всё ещё срывался, но в нём была правда, слишком долго хранившаяся внутри.
Анна всё так же молчала, давая ей говорить, давая выплеснуться тому, что жгло её изнутри. А Т/И сидела, опустив плечи, и впервые за долгое время позволяла себе это — говорить, плакать, быть слабой. И с каждым словом ей становилось чуть-чуть легче.
Анна дождалась, пока дыхание Т/И станет ровнее, и только тогда заговорила — очень мягко, спокойно, будто укутывая её голосом:
— Ты так долго носила это в себе одна… — Она сделала паузу, давая Т/И почувствовать значимость этих слов. — Это очень тяжело, правда?
Т/И кивнула. Слёзы всё ещё блестели в глазах, но она старалась держаться. Губы дрожали, голос был хриплым:
— Я думала… если молчать, если не говорить — будет легче. Что забуду. Но оно всё время здесь… — Она сжала кулак, прижимая его к груди. — Будто пустота внутри. И она не заполняется. Ничем.
Анна посмотрела на неё очень внимательно, с теплотой.
Т/И опустила глаза, пальцы теребили край платка, который Анна положила на столик рядом.
— Я... я так старалась быть сильной. Чтобы никто не видел. Чтобы Никита не видел. — Голос её срывался. — А мне так хотелось просто, чтобы кто-то обнял. Чтобы сказал: «Я с тобой».
Анна чуть улыбнулась — ласково, с грустью:
— Ты хотела поддержки. Это очень по-человечески. И очень правильно. Скажи... а кто был бы тем человеком, от кого ты ждала этих слов?
Т/И задумалась. Глубоко вздохнула. Говорила медленно, будто боялась признаться даже себе:
— Никита. Хоть немного. Хоть одно слово. — И после паузы, почти шёпотом: — А он молчит. Просто живёт дальше, как будто ничего не произошло.
Анна бережно спросила:
— Ты злишься на него?
Т/И на секунду замерла. А потом кивнула. Губы дрогнули от сдержанной боли:
— Я ненавижу его...за всё ненавижу.
Т/И снова заплакала, но в этих слезах было что-то другое — не только отчаяние, но и облегчение. Она вытерла лицо ладонями, посмотрела на Анну, и впервые за долгое время почувствовала, что её услышали. Что она больше не одна в этой своей тишине.
Т/И с трудом справилась с дыханием, пересела чуть удобнее в кресле, будто слова, что она собиралась произнести, требовали опоры. Голос звучал тише, но в нём уже не было прежней сдержанности — наоборот, каждая фраза давалась, как рана, что снова открывается:
— Я думала об этом ребёнке каждую минуту. Придумывала, каким он будет, как я буду его держать… как всё начну сначала. Это была бы моя отдушина. Мой шанс вырваться. — Щёки её опять залились слезами. — А потом… всё рухнуло. И я осталась в этой тишине. Без надежды.
Анна мягко спросила:
— Ты сказала, что до сих пор хочешь ребёнка…
Т/И кивнула, даже не пытаясь скрыть слёзы:
— Да, очень хочу — Голос дрогнул. — Но я так боюсь. Но второй раз не выдержу. Если это снова случится… если я опять потеряю… — она сжала пальцы так сильно, что костяшки побелели, — я не переживу. Просто не смогу.
Анна осторожно, почти шёпотом:
— Ты боишься боли. Боишься снова потерять. И это естественно. Но знаешь, что важно? Ты всё ещё хочешь любить, хочешь дарить жизнь. Это значит, что в тебе есть сила. Даже если сейчас кажется, что нет.
Т/И всхлипнула, вытерла лицо ладонью, посмотрела на Анну взглядом усталым, но в глубине этих глаз теплилось что-то едва заметное — то ли надежда, то ли просто усталое согласие слушать дальше.
Анна немного откинулась в кресле, давая Т/И пространство, чтобы осмыслить сказанное. Она говорила спокойно, с той мягкой уверенностью, от которой слова ложились глубже, чем обычные советы:
— Первое, что я хочу тебе сказать: не спеши. Дай себе время прожить эту потерю. Не запихивать её внутрь, не делать вид, что ничего не было, а по-настоящему прожить. Позволить себе горевать. Плакать. Гневаться. Бояться. Это нормально. Ты не должна быть сильной для всех. Достаточно, что ты честна перед собой.
Анна сделала паузу, посмотрела на Т/И так, будто подкрепляла её взглядом:
— Второе. Очень важно, чтобы рядом был кто-то, кто сможет быть для тебя поддержкой. Это не обязательно Никита, если он не может или не хочет. Это может быть подруга, родные, я. Но ты не должна оставаться с этим одна. Когда боль разделяют, её становится меньше.
Она замолчала на секунду, давая Т/И перевести дух, и продолжила:
— Третье. Я очень хочу, чтобы ты подумала о том, что ребёнок — это не только цель. Это путь. И в этом пути самое важное — ты. Твоё здоровье. Твоё спокойствие. Твоя готовность. Если мы будем только бояться — страх начнёт управлять. Но если мы начнём готовить почву — заботиться о себе, обращаться к врачам, укреплять тело и душу — мы дадим будущему месту вырасти.
Анна улыбнулась чуть теплее:
— Я помогу тебе научиться справляться с этим страхом. Мы будем понемногу разбирать, что именно пугает. Мы будем учиться доверять себе. Ты сильная. Это видно даже сейчас, когда тебе тяжело. Просто не нужно оставаться с этим одной.
Анна медленно поднялась с кресла. Неслышно подошла к Т/И. Не торопясь, чтобы дать ей возможность понять, что происходит. И, когда увидела, как Т/И подняла на неё глаза — усталые, заплаканные, но живые — Анна просто обняла её.
Крепко, тепло, по-настоящему. Без слов. Так, как обнимают, когда не надо ничего объяснять. Обнимают, чтобы человек почувствовал: он не один. Чтобы эта боль, хотя бы на мгновение, перестала быть такой всепоглощающей.
Т/И замерла на секунду, а потом медленно-медленно позволила себе расслабиться в этих объятиях. И в первый раз за долгое время слёзы текли без злости, без отчаяния — просто потому что рядом был кто-то, кто держит и не отпускает. Кто видит её боль и остаётся рядом.
Т/И вытерла влажные щеки, попыталась улыбнуться — слабо, устало, но искренне.
— Спасибо…спасибо, — прошептала она.
Анна мягко ответила:
— Ты большая молодец. Не забывай об этом. И если будет нужно — приходи, звони. В любое время.
Т/И снова кивнула и вышла из кабинета. На улице её тут же окатил свежий воздух, от которого стало легче. Она села в машину, закрыла дверцу, уронила голову на руки, сцепленные на руле, и так сидела несколько минут. Просто старалась собраться. В голове всё ещё звучали слова Анны, и в груди теплилось хрупкое ощущение, что этот разговор что-то изменил.
Она выпрямилась, посмотрела в зеркало заднего вида. Глаза были красными, но в них не было той пустоты, что была утром. Она провела руками по лицу, пригладила волосы, глубоко вдохнула.
— Соберись — тихо сказала она себе.
Завела машину. Город за окном был шумным, живым. Её ждала работа, съёмки нового фильма — и пусть пока казалось, что силы на исходе, она знала: она справится. Потому что нужно.
Дорога до площадки заняла не так много времени. И вот уже впереди замаячили фуры с оборудованием, световые мачты, загруженные суетой ассистенты. Т/И припарковалась, выключила двигатель и ещё на пару секунд задержалась в машине. Собралась. Взяла свою профессиональную улыбку, собрала по кусочкам уверенность — и вышла. Камеры ждали. Ждала работа. А она была готова идти дальше. Хоть и через боль. Хоть и через страх. Но вперёд.
-----------
В один из февральских дней, утро выдалось промозглым, с серым небом и колючим ветром, что пробирал насквозь. Т/И сидела в машине у съёмочной площадки, сжимая в руках телефон. Она долго смотрела на него, не решаясь выйти. Сердце стучало глухо и болезненно — не от страха даже, а от усталости. Усталости от самой себя, от бесконечной борьбы, от одиночества.
Она глубоко вдохнула, спрятала дрожащие пальцы в рукава пальто и вышла из машины. Ассистенты заметили её почти сразу — кто-то кивнул, кто-то удивлённо обернулся. Никто не ждал её здесь, не в этот день, не в этот час.
Никита стоял в стороне у камеры, что-то обсуждая с режиссёром. В одной руке держал кофе в бумажном стаканчике, другой жестикулировал. Улыбался — этот его хищный, уверенный оскал, что всегда выдавал настроение лучше всяких слов.
И вот он обернулся. Замер, увидев её. Глаза сузились, улыбка исчезла. Взгляд цепкий, изучающий. Он что-то коротко сказал режиссёру, отдал стакан ассистенту и направился к ней. Идти ему было недалеко — всего несколько шагов. Но за эти несколько шагов Т/И почувствовала, как внутри всё сжалось.
Он остановился перед ней. Не близко, но и не оставляя ей простора для отступления.
— Ты чего здесь? — Голос ровный, чуть удивлённый, но с той самой скрытой настороженностью. — Что-то случилось?
Т/И подняла на него взгляд. Глубокий вдох. Дрожь в голосе, но слова были чёткими:
— Мы можем поговорить?
Никита несколько секунд молчал, изучая её взгляд. Его лицо было непроницаемым, но в глазах читалась настороженность и что-то ещё — словно он не знал, чего ждать дальше. Вокруг суетились люди, кто-то громко отдавал команды, кто-то смеялся, но для Никиты всё это в тот момент стало фоном, неважным шумом.
Он коротко кивнул, взглядом показал на свой трейлер:
— Пойдём. Не место здесь такие разговоры вести.
Он почти не касался её — только легко коснулся локтя, направляя. Т/И шла рядом, слышала, как стучит её сердце, как холодный февральский ветер пробирается под пальто. Трейлер оказался спасением от этого шума, от любопытных взглядов.
Внутри было тепло. Пахло кофе, его парфюмом, бумагами и свежим деревом мебели. Никита закрыл дверь, обернулся к ней. Глаза его оставались серьёзными. Он присел на край диванчика, опёрся локтями на колени. Руки сцепил в замок. Всё показное спокойствие, маска хозяина жизни, спала с него в этот момент. Он смотрел на неё внимательно — так, как умел только он, когда хотел понять до конца.
— Говори. — Голос был хрипловатым, без раздражения.
Т/И глубоко вдохнула, чувствуя, как дрожат пальцы, но взгляд не отвела. Её голос звучал сдержанно, но в нём была сила:
— Я приехала, потому что у меня нет больше сил жить в этом разрыве. Я готова вернуться… если ты хочешь. Но только на моих условиях.
Никита даже бровью не повёл, только чуть подался вперёд, напряжённо вглядываясь в неё:
— Условия? Какие?
Т/И сжала руки в кулаки, чтобы унять дрожь:
Т/И сделала вдох, глаза в глаза:
— Первое. Я хочу, чтобы Яна исчезла с экранов. Сделай так чтобы её внесли в чёрный список. Чтобы режиссеры забыли что такая актриса существует.
Губы Никиты чуть дёрнулись, но он промолчал. Только взгляд стал холоднее. Она продолжила, не давая ему вставить ни слова:
— Второе. Ты оставляешь Славу в покое. Не мешаешь ему работать, верни ему все проекты.
В трейлере повисла тишина. Никита смотрел на неё долго. Его взгляд будто сверлил её насквозь, как он умел — без слов, но с таким напряжением, что воздух между ними сгущался. Он откинулся на спинку, провёл рукой по лицу, выдохнул. И наконец сказал, медленно, обдуманно:
— С первым условием... ладно. Так и будет. Если хочешь — Яны больше не существует. Сделаю. — Он замолчал, прищурился. — А вот насчёт второго... — Он задумался, пальцы медленно сжались в кулак. — Мне надо подумать.
Т/И посмотрела на Никиту, её глаза блестели решимостью и усталой надеждой. Она сделала глубокий вдох, будто собирая последние силы, чтобы сказать то, что лежало у неё на сердце:
— Я была не права во многом. Во всём, наверное. Я понимаю это теперь. И готова принять все твои условия, любые — чтобы только вернуть нас.
Никита молчал. Его глаза не отпускали её. Было в них что-то холодное, но вместе с тем — и какой-то тихий огонь, который он редко показывал кому-либо. Он вздохнул, тяжело, будто отпускал что-то давнее и тяжёлое.
— Ты уверена? — спросил он наконец, голос звучал почти безнадежно.
— Да, — твердо сказала Т/И.
Никита медленно кивнул, сжал кулаки, но в его взгляде появилась первая за долгое время искра — не столько доверия, сколько желания попробовать. Хоть и с осторожностью.
— Хорошо
Т/И поднялась с диванчика, собираясь выйти из трейлера. Её сердце колотилось, как будто оно сейчас выскочит из груди. Она уже сделала шаг к двери, когда вдруг почувствовала крепкую руку Никиты на своей — он схватил её за запястье, удерживая.
Он смотрел на неё пристально, без слов, словно проверяя, насколько серьёзны её слова, насколько искренне её обещание. Потом медленно наклонился, и его губы коснулись её в поцелуе — сначала нежно, но с нарастающей страстью.
Т/И ответила на поцелуй так, как умела раньше: с той самой глубиной и теплотой, что когда-то сводили их с ума и заставляли забывать обо всём вокруг. Её губы двигались в такт его, мягко, но уверенно, словно заново подтверждая их связь.
Никита отступил, глаза его блестели от чувства и сомнений одновременно. Он отпустил её руку, и они молча обменялись взглядами — в них было что-то вроде молчаливого признания.
Вместе они вышли из трейлера. На съёмочной площадке, где вокруг суетились люди и гремела техника, Никита вдруг наклонился и тихо, но так, чтобы все слышали, цмокнул Т/И в губы. Это был знак — будто объявление миру, что она снова рядом.
Т/И улыбнулась, тепло и легко. Она развернулась, легко отстраняясь, и направилась к машине, оставляя за спиной шум и суету, но чувствуя внутри ту самую искру, которая, возможно, снова разгорится между ними.
-------------
Яна сидела в своей квартире, облокотившись на холодное стекло окна, за которым серое небо и капли дождя стекали по стеклу. Телефон в её руках беззвучно вибрировал — очередное сообщение с отказом от контракта, очередная отмена съёмок. Её сердце сжималось от злости и раздражения, но снаружи она сохраняла привычное холодное лицо — маску, которую давно выработала.
Каждое письмо, каждый звонок приносили всё одну и ту же новость: «Проект с твоим участием отменён», «Мы вынуждены отказаться от сотрудничества», «Тебя больше не приглашают на роли». Она знала, что за этим стоит Никита — его влияние, его решимость вычеркнуть её из индустрии. И это, вместо того чтобы сломать её, только разжигало внутри огонь ярости.
Яна стиснула зубы, сжав кулаки, чувствуя, как злость постепенно превращается в жгучее желание доказать всем, что она не сломается. Она била по столу, выплёскивая ярость в пустоту комнаты, проклиная тех, кто позволил этому случиться.
— СУКА!
Глаза Яны сверкали. Она быстро вставала с места, и её взгляд становился ещё холоднее, ещё решительнее. В этот момент для неё мир сузился до одной мысли — борьба. И она была готова идти до конца, чтобы вернуть своё место под светом софитов.
----------
Слава стоял у окна, глядя на серый пейзаж двора ЖК, но взгляд его был рассеянным, будто он видел что-то гораздо дальше за стеклом. Вернули все проекты — да, официально он снова в деле, контракты подписаны, съёмки стартовали. Казалось бы, повод для радости. Но внутри всё было иначе.
Он чувствовал пустоту, холод, словно выигранная битва обернулась проигрышем — не его, а Т/И. Её жертва, её боль теперь лежали на его плечах невесомым грузом совести. Каждый успех казался ему горьким напоминанием о том, что где-то рядом страдает тот человек, ради которого всё это было сделано.
Он почувствовал, как внутри нарастает чувство ответственности и одновременно бессилия. С одной стороны, он был благодарен за шанс, за возможность работать без помех. Но с другой — этот успех казался пустым, если за ним стоит чья-то сломанная душа.
Слава глубоко вдохнул, развернулся от окна и сел за стол. Перед ним лежали сценарии, графики съёмок, но глаза его устремились в одну точку.
------------
Это была одна из самых громких и роскошных церемоний года — залитая светом красная дорожка, вспышки десятков камер, музыка, смех, бесконечные интервью и ослепительные наряды. Вечер для избранных, где каждый стремился блистать, показать миру свою победу.
Т/И шла рядом с Никитой, и они действительно выглядели безупречно. Он в строгом, идеально сидящем смокинге, с тем самым уверенным выражением, которое сводило с ума прессу и коллег. Она — в длинном платье, что словно стекала по её фигуре лёгким серебристым потоком. Волосы уложены безупречно, макияж подчёркивал красоту лица, улыбка играла на губах.
Все смотрели на них. Пара, которая снова вместе, сильная, недосягаемая. И если бы кто-то мог заглянуть за эту улыбку, за этот взгляд — увидел бы усталость, ту самую хрупкость, что пряталась за нарочитой безупречностью. Но в тот вечер никто не видел. Никто не хотел видеть.
Никита сдержанно, но уверенно держал её за талию, иногда склонялся к её уху, что-то шептал — так, чтобы фотографы запечатлели их «близость». Она кивала, отвечала короткими фразами, ловко уходила от лишних вопросов журналистов. Сияла. Для всех.
Но спустя несколько дней, в один из таких же вечеров, когда со стороны их жизнь казалась идеальной, Т/И сидела на холодном кафеле ванной. В руке — горсть таблеток, ладонь дрожала.
Вода тонкой струёй лилась в ванну, постепенно заполняя её, и этот монотонный звук казался ей единственным, что ещё держало её в реальности. Т/И смотрела на эти таблетки, и в глазах её было то, чего не видели софиты и камеры — боль, усталость, одиночество, спрятанное за всеми этими ролями.
Она сидела так долго, не двигаясь, сжимая в руке свой выбор. И только в этот момент мир вокруг был настоящим. Без масок. Без красных дорожек. Только она и эта тишина.