43. " Иллюзия блеска "
Прошло несколько дней. Всё, что строилось месяцами, сыпалось на глазах. Контракты срывались, предложения таяли, как иней на ладони. Оставался только один проект - сериал, который уже снимали месяц. Громкий, амбициозный, у Константина Богомолова. Там её пока держали.
И вот Т/И сидела в буфете на площадке. За столом с ней - сам Богомолов. Он ел медленно, задумчиво, как человек, который всё время что-то обдумывает. Она поковыряла вилкой в еде, а потом всё-таки решилась.
— Кость, можно с тобой поговорить откровенно?
Он отложил приборы, посмотрел на неё поверх очков.
— Конечно. Говори.
Т/И вздохнула, собираясь с силами.
— Скажите честно... Ты ничего не слышали обо мне? Контракты срываются, предложения исчезают.
Богомолов слегка нахмурился, сцепил пальцы в замок.
— Т/И, ты же понимаешь, Москва - она не про честные игры. Здесь один звонок нужному человеку решает больше, чем твой талант. И да, я слышал шёпот. Говорят, что кто-то сильно не хочет, чтобы ты работала. Кто-то серьёзный. Понимаешь о ком я?
Она почувствовала, как внутри похолодело, но снаружи осталась спокойной.
— Понимаю...
Богомолов пожал плечами, грустно усмехнувшись:
— Я режиссёр. Я снимаю кино. Я не больше чем фигура на доске. Но пока ты мне нужна - я буду держать тебя в проекте. Насколько смогу.
Т/И молчала, смотрела в свою тарелку, в буфете было шумно от разговоров, но она слышала только собственное дыхание и стук сердца. В голове складывалась картинка, кусок за куском, как мозаика. Контракты рушатся не просто так. Все дороги в Москве пересекаются. Все нити сходятся в одном имени.
Она подняла глаза, голос прозвучал глухо, но твёрдо:
— Кологривый...
Богомолов посмотрел на неё с усталой улыбкой, в которой не было удивления. Только понимание.
— Ну, конечно Кологривый - кто же еще.
Он откинулся на спинку стула, сцепил руки за головой, глянул в окно, за которым снег хлопьями ложился на промокшие крыши.
— Твой муж... У него такие знакомые, Т/И, что ради него сделают всё. Всё, что угодно. И не за деньги даже - по дружбе, из уважения. Ты это понимаешь?
Она кивнула, холод пробежал по коже.
Богомолов взял кружку с остывшим чаем, посмотрел на неё внимательно, уже без этой вежливой маски, без профессиональной отстранённости. Голос его стал тише, грубее, честнее:
— Знаешь, Т/И, я тебе так скажу. Ты думаешь, что это какая-то игра про чувства, про любовь? Ни хрена. Это Москва. Здесь так не работает.
Он сделал глоток, выдохнул.
— Если Кологривый решил тебя дожать - он это сделает. Понимаешь? Он тебя не просто так «любит», как ты это называешь. Он тобой владеет. Он за тебя платил, вкладывал, поднимал. И он не допустит, чтобы ты ушла и жила без него. Потому что это для него - плевок в лицо. Это про власть.
Т/И сидела молча, в глазах стеклянный блеск от усталости и злости.
— Я же человек, а не вещь...
Богомолов горько усмехнулся.
— Не забывай, где живёшь. Человек в Москве - это товар. Пока нужен - ценят. Перестал быть нужен или вышел из-под контроля - слили. А с бабами в этом городе ещё жестче. Прости, что так говорю, но ты сама попросила честно.
Она наклонилась вперёд, шепнула почти, срываясь:
— И что, по-твоему, мне делать? Ждать, пока меня сотрут?
Богомолов развёл руками, взгляд стал совсем серьёзным:
— Ты не поняла ещё? Ты уже проиграла. Здесь не война. Здесь приговор. И никто не пойдёт против Кологривого. Понимаешь? Он свой. Он не просто мужик с деньгами. Он часть этой системы. Я, ты, любой в этой кафешке - пешки. И если ты хочешь жить - тебе нужно исчезнуть. Или вернуться. Другого варианта нет.
Т/И молчала. Слова Богомолова стучали в голове, как набат. «Ты уже проиграла. Здесь не война. Здесь приговор.» Она смотрела в окно, на этот холодный, серый город, который будто только сейчас показал своё настоящее лицо - без грима, без огней, без улыбок.
Богомолов сидел напротив и больше не говорил. Он понимал - она всё поняла. И нет смысла подбирать слова.
Наконец она выдохнула, голос её был хриплый, но твёрдый:
— Я не вернусь к нему. Даже если мне придётся сдохнуть в этой квартире без работы, без друзей. Пусть. Но я не вернусь.
Богомолов посмотрел на неё с уважением, но и с тоской.
— Ну и дура... Но, сильная, дура. Только вот силы в этой игре ни к чему. Тут нужны связи. Деньги. А у тебя что? Гордость? Гордость в Москве - это как парашют без верёвок. Только видимость, что спасёт.
Т/И усмехнулась горько.
— Ты предлагаешь мне вернуться к нему и жить как вещь?
— Я ничего тебе не предлагаю, - спокойно сказал Богомолов. — Я говорю, как есть. Ты спрашивала правду - я сказал. А как жить - это твоё дело. Только запомни. Этот город любит сильных со связями, нет связей ты никто в этом городе...
Он встал, поправил кофту, допил остывший чай.
— Тебе не куда бежать, просто смирись или найди того кто круче в этой системе, чем твой муж.
Он коснулся её плеча коротко, почти по-отечески, и ушёл.
А она осталась сидеть. Перед ней стояла тарелка с остывшей едой. Вокруг гудели разговоры съёмочной группы, звякала посуда. Но всё это уже было где-то далеко. Она сидела и думала. «Сбежать. Или биться до конца.»
-----------
Никита ехал через город спокойно, почти размеренно. Он уже знал адрес - до этажа, до номера квартиры, даже код домофона. Узнал у Даши, её ассистентки. Та сначала мялась, оправдывалась, что «не в праве говорить», но Никита надавил, сказал, что это важно, что он хочет помириться, что без Т/И ему плохо. И Даша сдалась.
Он поднялся, постоял перед дверью, прислушиваясь. Тихо. Сердце билось ровно. Он стучал так, чтобы не испугать, но чтобы было ясно - это не сосед по площадке.
Дверь приоткрылась. Она стояла перед ним в домашнем, без макияжа, с усталым взглядом.
— Ты...что ты здесь делаешь?
Он чуть улыбнулся - устало, будто весь день нёс на себе этот город.
— Можно войду? Пять минут.
Она медлила, но отошла в сторону. Он вошёл, оглядел квартиру.
— Я с просьбой. Есть мероприятие. Через два дня. Важное. Там будут все, от кого зависит моя работа, мои люди. Я хочу, чтобы мы пришли вместе. Как все ещё муж и жена. Чтобы люди видели, что у нас всё в порядке.
Она вздохнула, отступила чуть дальше.
— Я не хочу туда идти...
Он посмотрел прямо в глаза, шагнул ближе, голос стал мягким, почти интимным:
— Ты забыла, Т/И... У нас контракт. Ты подписала. Там всё чёрным по белому. На таких мероприятиях ты должна быть рядом. Жена. И если ты отказываешься... ты нарушаешь условия. Ты уже нарушила один пункт и должна мне теперь 15 млн рублей, но я могу этот пункт простить, при одном условии...
Он сделал шаг к ней, второй, и оказался совсем рядом.
— Т/И... ну зачем ты так? - голос его стал мягким, почти нежным. — Мы же с тобой одно целое.
Он потянулся, хотел поцеловать её, почти коснулся её лица губами, но Т/И резко отвернулась, отступила назад.
— Не трогай меня
Его глаза сверкнули. Ласковость исчезла, как не было. В одну секунду. Он схватил её за запястья, сжал так, что она почувствовала силу его пальцев, и резко притянул к себе. Близко. Почти до боли.
— Ты забыла, кто я для тебя? Я твой муж, твой спонсор, твой воздух в этом городе...А ты моя жена...
Никита смотрел на неё в упор, его взгляд стал другим - в нём уже не было холодного расчёта, только эта жадная тоска, что копилась в нём все эти дни, недели. Он притянул её ещё сильнее, так что она почувствовала, как дрожат у него руки от напряжения, от желания.
— Я с ума схожу без тебя. Без тебя, без твоего тела. Без этого тепла.
Он обнял её крепко, так, что казалось - пытается вдавить в себя, спрятать, не отпустить уже никогда. Его пальцы легли на спину, сильно, грубо. Он уткнулся лицом в её шею, вдохнул этот запах, который сводил его с ума.
— Мне нужен каждый сантиметр тебя
Он держал её так, будто утопал в этом объятии, будто боялся, что если отпустит - больше не дотронется никогда. Его дыхание сбивалось, горячее, частое, и Т/И чувствовала, как в этом его прикосновении - не только власть, но и настоящая ломка, тоска по ней.
Т/И сначала замерла в его руках. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание перехватило от этого жара, от этой силы, которой он снова окружил её. Его пальцы сжимали её так крепко, что казалось - он хотел растворить границы между ними, слить их в одно.
Она слышала его дыхание - сбитое, хриплое, горячее у самой кожи.
— Никит... не надо, - выдохнула она, пытаясь отступить, но он держал, не отпускал.
Но он будто не слышал. Он прижимал её всё сильнее, как будто боялся, что стоит отпустить - и она исчезнет.
— Я не могу без тебя. Понимаешь? Я не могу. Я с ума схожу без твоего тела, без тебя рядом.
Она попыталась вырваться, но он только сильнее сжал руки вокруг неё, прижал к себе так, что между ними не осталось ни воздуха, ни пространства. Его губы коснулись её виска, дыхание обжигало кожу.
— Не отталкивай меня. Ты знаешь, как мне плохо без тебя.
Голос его дрожал, в нём был не только гнев, но и боль, и отчаяние. Он обнимал так, что у неё перехватывало дыхание - крепко, до ломоты в рёбрах, как будто хотел втиснуть её в своё сердце и не выпускать.
— Это ты мне всё перекрыл? Контракты, съёмки... это твоих рук дело? Твои люди?
Никита замер на секунду, потом медленно, очень медленно на его лице появилась та самая усмешка - злая, уверенная, горькая. Он даже не пытался скрыть правду.
— А кто же ещё? Конечно я. Кто, кроме меня, сможет так? Кто, кроме меня, будет иметь на это право?
Он говорил тихо, но в этих словах стучала сталь.
— Потому что ты думаешь, что сможешь уйти и жить без меня. Но всё можно исправить. Всё. Стоит тебе только вернуться. Стоит тебе быть рядом. И все проекты и рекламы вернуться...
Он снова потянулся к ней, его руки легли на её лицо, горячие, требовательные. Его губы искали её, он хотел поцеловать, втянуть обратно в этот круг, в свою ловушку.
— Хватит дурить. Я же люблю тебя. Нам нужно быть вместе. Всё остальное я уберу. Всё верну. Всё будет как раньше.
Но Т/И отвернулась, сжала губы, увела лицо в сторону.
— Не надо... я не хочу
Он притянул её к себе, крепко, жадно, так что грудь её прижалась к нему, а дыхание смешалось. Его рука легла на затылок, прядь её волос намоталась на пальцы, он наклонился и без спроса, без права дал ей поцелуй - резкий, грубый, жадный.
Губы его настойчиво искали её, он будто хотел в этом поцелуе забрать обратно всё, что между ними рушилось.
— Я люблю тебя, - выдавил он снова, перекрывая её слова своими губами, не давая ни вдоха, ни ответа.
Наконец Никита отпустил её. Он стоял перед ней, тяжело дышал, грудь ходила ходуном, взгляд всё ещё затуманенный, с этим бешеным огнём внутри.
Он провёл языком по пересохшим губам, будто смакуя то, что только что было. Глаза его были прикованы к ней, к её лицу, к этим губам, от которых он только что оторвался.
— Через два дня, - сказал он, выдыхая, голос хриплый. — Я буду тебя ждать на мероприятии.
Он медленно надел куртку, не сводя с неё взгляда.
— Все подробности пришлю в Ватсапп.
Он шагнул к двери, задержался на мгновение, как будто хотел сказать ещё что-то, но передумал. Открыл и вышел, оставив её одну в этой оглушающей тишине.
Как только дверь за ним захлопнулась, и тяжёлые его шаги затихли за пределами квартиры, Т/И будто вырвалась из капкана. Её ноги подкосились, и она медленно сползла на пол, осела, прижимая дрожащие руки к груди.
Сердце билось так сильно, что казалось - сейчас разорвёт грудную клетку. Гул стоял в ушах, дыхание сбивалось, словно воздуха в комнате стало вдвое меньше.
----------
Мероприятие проходило в просторном, залитом мягким светом зале одного из элитных московских клубов. В воздухе витал запах дорогого парфюма и легкий шорох шелковых платьев. За высокими панорамными окнами мерцали огни ночного города, а в зале собрались люди - олигархи, режиссёры, актёры, продюсеры, несколько фотографов ловили лучшие кадры.
Т/И появилась в дверях в своём классическом платье-чехле - элегантном, строгом, идеально подчёркивающем её стройную фигуру. Каблуки щёлкали по мраморному полу, каждое движение было точным, выверенным. Она была, как всегда, шикарна - словно создана для этого мира глянца и власти.
Когда она вошла в холл, Никита, уже ожидавший, сразу же подошёл к ней. Его глаза загорелись, он обнял её за талию и поцеловал - нежно, но уверенно. Т/И натянула улыбку - чуть холодную, выверенную, такую, что могла бы сойти за искреннюю на фотоснимках.
Она играла роль жены, которую он хотел видеть все эти важные люди вокруг. Роль, которую знала наизусть, но которую ей теперь приходилось примерять, будто чужую кожу. Вместе они сделали несколько фотографий, улыбаясь в объективы, обменивались вежливыми словами с гостями.
Внутри Т/И чувствовала, как маска постепенно становится тяжёлой, как каждый жест - словно шаг по лезвию ножа. Но игра была обязательной. Здесь и сейчас она - жена Никиты.
Т/И с самого начала держалась холодно и собранно, но чем дольше длился вечер, чем гуще становился воздух от запахов дорогих духов и алкоголя, тем сильнее внутри нарастала усталость. И с этой усталостью - желание хоть на мгновение забыться.
Она почти машинально брала бокал за бокалом. Шампанское шипело на языке, обволакивало теплом. Первый бокал - чтобы снять напряжение. Второй - чтобы хоть на миг перестать чувствовать его взгляд, его руку на своей талии. Третий - уже просто потому, что стало всё равно.
Никита сначала смотрел на это с лёгкой усмешкой, но чем больше в ней появлялась этой хрупкой расслабленности, тем жёстче становились его глаза. Он наклонялся к ней, говорил негромко на ухо:
— Хватит уже. Ты себя позоришь.
Т/И чуть скосила глаза в его сторону, и уголки губ поползли в неестественную улыбку. Пальцы крепче сжали бокал. Она сделала ещё один глоток - долгий, упрямый, как вызов.
— Отвали, - тихо, почти шепотом, но с таким отчаянием произнесла Т/И
В ответ она натянула ещё одну улыбку и сделала ещё глоток. Сердце стучало громко, под кожей будто бегал ток. Её щёки разрумянились, движения стали чуть плавнее, но взгляд - всё более усталым, отрешённым.
Она чувствовала, как тепло растекается по телу, как хочется сбросить это напряжение, эту маску. Но Никита держал её за руку крепко, не давая ей сорваться окончательно. Его пальцы впивались в кожу, как якорь, возвращая её в реальность.
Никита чуть нагнулся ещё ближе. Его губы коснулись её щеки - не поцелуй, нет. Больше как метка. Голос его звучал глухо, сквозь стиснутые зубы:
— Ты хочешь, чтобы все смотрели? Хочешь, чтобы видели, как ты ведёшь себя, как последняя дура? Соберись, блять...
— Лааадно
Он резко выпрямился, отступил на полшага, но руку не отпустил. Глаза его горели - злость, досада, что-то ещё, неуловимое, опасное. Он оглянулся вокруг.
Он сжал её руку ещё сильнее, заставляя её чуть пригнуться от боли, а потом резко отпустил. Бокал в её руке дрогнул, чуть не выскользнул. Она машинально перехватила его, сделала ещё глоток - дрожащими губами. Шампанское было уже не сладким, а каким-то горьким, мерзким.
Она выпрямилась. Сердце билось быстро, лицо пылало, но внутри всё стало холодным. Лёд. Лёд под кожей. И этот лёд давал ей силу. Она заставила себя улыбнуться - не ему, нет. Просто так. Чтобы показать всем: всё в порядке. Она справится.
Он вдруг тихо бросил:
— Пойдём. Хватит цирка.
Она даже не повернула головы.
— Сиди сам в своём цирке, - прошептала так, что слова тонули в гуле голосов.
Он схватил её за локоть. Быстро, резко, с той силой, от которой у неё в глазах мелькнули искры. И сразу потянул, наклонившись к самому уху:
— Ты что, совсем страх потеряла? Или хочешь, чтобы я тебя на руках вынес? Думаешь, не вынесу?
— Я не твоя кукла, понял?
Он повернулся и пошёл прочь, лавируя между столиками, здороваясь с кем-то на ходу, как ни в чём не бывало. Как будто только что не держал её, как капкан, как будто только что не ломал её взглядом.
А она осталась стоять. С дрожащими пальцами, с горьким вкусом шампанского во рту и с пустотой внутри, которая вдруг показалась бездонной. И, пока музыка гремела, пока люди смеялись и пили, она думала: «Как же я ненавижу вас всех. До тошноты. До боли.»