41. " Расплата "
Т/И еле поднялась с кровати — слабость сковала каждое движение, руки дрожали, а ноги не слушались. Сердце колотилось в висках, дыхание было рваным. Она сделала несколько неуверенных шагов, чувствуя, как с каждым мгновением ком в груди становился тяжелее.
И вдруг — боль. Острая, резкая, как удар изнутри. Она застыла, судорожно втянув воздух. Боль будто разорвала её на части, вырвав стон. Т/И согнулась пополам, обхватив живот, не понимая, что происходит.
Тёплая влага скользнула по ногам. Сначала капля, а потом всё больше — тонкая струйка крови побежала вниз, оставляя следы на бледной коже. Она медленно опустила взгляд и увидела, как алые полоски стекают по бёдрам, пачкают пол.
Мир задрожал и расплылся. В ушах гулко отдавался стук собственного сердца. Всё стало неясным, далеким, будто комната утонула в тумане.
— Нет… — сорвалось с её губ, едва слышно, сдавленно.
И в тот же миг ноги её подкосились, тело осело на пол. Сознание оборвалось, как нить, и Т/И рухнула без чувств, безжизненно раскинув руки, будто сломанная кукла.
----------
Когда она пришла в себя, глаза с трудом разлепились. Белый потолок. Яркий свет бил в глаза, от него резало зрачки. Был уже день — за окном пробивался солнечный луч. Всё вокруг было незнакомым и пугающим — палата. Резкий запах антисептиков, глухой писк аппарата, отмеряющего её пульс.
Рядом сидел Никита. Лицо его было бледным, напряжённым, в глазах — что-то дикое, смятое страхом и виной. Чуть дальше её менеджер, явно потрясённа, с телефоном в руке, молча смотрела на неё. Т/И почувствовала слабость, словно силы вытекли из неё вместе с той кровью, что осталась на полу их квартиры.
Т/И попыталась что-то сказать, но голос предал её — горло было сухим, слабым. Лишь одними губами она беззвучно шевельнула:
— Что… со мной?..
Никита сразу подался вперёд, сжав её ладонь так, что это было почти больно.
— Всё хорошо. Всё хорошо, слышишь? Ты жива. — Его голос был хриплым, сбитым, будто он сам только что вышел из ада. Глаза метались по её лицу, по приборам, к доктору, который только что мелькнул за дверью. — Я… Я рядом, я не… — Он осёкся, стиснув зубы.
Менеджер стояла в стороне, она не знала, что сказать, лишь бросала короткие взгляды на Т/И и на Никиту.
Аппарат монотонно пищал, отсчитывая ритм её ослабевшего сердца. И только теперь Т/И почувствовала, как сильно болит живот, и как тянущее, тупое, липкое ощущение пустоты заполняет её изнутри. Она поняла. Не нужно было слов.
Она повернула голову чуть вбок, голос прозвучал ровно, почти безжизненно:
— Когда меня отпустят? Я хочу на съёмки.
Никита вздрогнул от её слов. Он молчал пару секунд, собираясь с мыслями, глядя на неё так, будто боялся ранить лишним словом. Наконец он, сев ближе, мягко, осторожно заговорил, будто бы через силу:
— Тебе... нужно отдохнуть. Врачи сказали... хотя бы десять дней дома. Чтобы ты пришла в себя. Чтобы всё... восстановилось. — Он проглотил ком в горле и закончил почти шёпотом:
— После того, что произошло.
Он не произнёс вслух слово «выкидыш» — как будто это могло стереть случившееся. Его взгляд был наполнен виной, страхом и беспомощностью.
Аппарат всё так же ровно отсчитывал её пульс. Комната казалась слишком тихой и слишком яркой для всего, что между ними теперь лежало.
Никита задержался взглядом на Т/И ещё мгновение, сжал её руку чуть крепче — и встал. Его шаги были тяжёлыми, как будто он нёс на плечах груз, от которого не было спасения. Он молча вышел в коридор за доктором, захлопнув за собой дверь чуть сильнее, чем хотел.
В палате повисла тишина, нарушаемая только ровным писком монитора. Менеджер стояла у окна, стараясь не приближаться, давая Т/И пространство. Лицо её было усталым, глаза красными от недосыпа и напряжения. Она взглянула на Т/И и тихо спросила, стараясь, чтобы голос звучал мягко:
— Как ты себя чувствуешь?
Т/И на секунду закрыла глаза, сделала медленный вдох, сдерживая в себе всё, что рвалось наружу. Она не хотела ни жалости, ни слабости. Слова вышли ровно, спокойно, почти холодно:
— Только живот болит.
Больше она ничего не добавила. Не было смысла. Боль была внутри — и физическая, и та, что глубже, что никак не показать и не объяснить. Она просто лежала, глядя в потолок, и ждала — чего сама толком не знала.
Прошло два дня. Палата, с её стерильным запахом и ярким светом, уже казалась чужой клеткой, и Т/И только ждала, когда наконец можно будет уйти. Доктор, осмотрев её утром, сказал ровным голосом:
— Состояние стабильное. Мы можем выписать вас домой. Но, пожалуйста, отдыхайте, не перенапрягайтесь. И если что-то забеспокоит — сразу звоните.
Никита был рядом, когда оформляли бумаги. Он молчал, взгляд его был уставшим, напряжённым, но он держал себя в руках. Провёл её до машины, помог сесть, застегнул ремень, как будто этот жест мог что-то исправить, мог защитить её.
— Я отвезу тебя домой. — Голос был сдержанным. — Ты должна отдыхать. Я... скоро приеду. Съёмки. Но я быстро.
Дорога прошла в тишине. Он высадил её у подъезда, проводил до квартиры, задержался в дверях, как будто хотел что-то сказать, но не нашёл слов.
— Ты отдохни… я скоро, ладно? — тихо сказал он и ушёл, оставив её одну.
Квартира встретила её холодной тишиной. Всё казалось непривычно пустым, даже чужим. Т/И медленно прошла в спальню, села на кровать. Тело ещё было слабым, в животе тянуло, но хуже всего было в голове — там всё звенело пустотой.
Дни тянулись медленно. Никита всё время был на съёмках — звонил, писал, но не был рядом. Она оставалась одна. Сидела у окна, глядя в серое небо. Старалась собраться, прийти в себя, но внутри всё ещё было то же чувство пустоты.
Каждый день она заставляла себя вставать, пить воду, есть хоть что-то, приводить себя в порядок. Но зеркало отражало усталое лицо, в котором будто погас свет.
Ела через силу — пару ложек каши, глоток чая. Больше не лезло. Потом садилась у окна. Мимо шли люди: спешили, смеялись, кто-то нёс цветы, кто-то говорил по телефону. Жизнь была там, снаружи, а у неё за стеклом — тишина.
Прошло две недели. За это время Т/И словно собрала себя заново — по кусочкам, по ниточкам, как рваное платье, которое надо зашить, чтобы снова можно было носить.
Каждое утро она вставала раньше рассвета. Умывалась ледяной водой, чтобы прогнать сон и усталость, наносила макияж с идеальной точностью — ровные стрелки, безупречный тон, губы с лёгким блеском. Её лицо снова стало маской, на которой не было ни боли, ни слабости.
Съёмки шли одна за другой. Бренды ждали её возвращения. Рекламные кампании, фотосессии для глянца, примерки новых коллекций — всё это поглотило её, как воронка.
На площадках царила суета. Осветители бегали с приборами, фотографы давали команды:
— Отлично, Т/И! Глаза чуть мягче… Да, вот так! Замри! Идеально!
Она меняла образы — от дерзкой в кожаной куртке и ботфортах до нежной в воздушном платье с цветочным принтом. Её лицо украшали обложки, витрины бутиков, огромные баннеры в центре города.
На съёмках сериала график был жестким. Длинные дни на площадке, реплики, репетиции, дубль за дублем. Она играла так, будто проживала каждую сцену по-настоящему. Коллеги хвалили её за профессионализм, режиссёр с восторгом говорил:
— Ты держишь в кадре всю эмоцию. С тобой легко работать.
Никита появлялся редко. Они почти не говорили — ни о доме, ни о том, что было. Словно это всё случилось в другой жизни. Он приезжал на площадку пару раз, молча смотрел со стороны, как она работает, и уезжал, оставляя её в этом новом мире, где он уже не имел власти.
Т/И жила съёмками. Камеры, софиты, команды режиссёра — это стало её воздухом. Лишь вечерами, снимая макияж, она смотрела в зеркало чуть дольше, чем нужно. Смотрела в глаза своему отражению — и в них всё ещё была пустота. Но снаружи никто бы этого не заметил.
Дни шли в бесконечной череде съёмок, улыбок для камер, светских вечеров, но внутри у неё тлело. Как залечить рану, если нож всё ещё торчит в спине?
Каждый раз, когда она случайно вспоминала взгляд Никиты в ту ночь, его крик, свой страх, своё бессилие — в памяти вставала Яна. Её «лучшая подруга». Та, кто всё знала. Та, кто первой должна была защитить, а не предать. Та, кто сдала её за две сраные роли.
Снег кружился в воздухе большими хлопьями, ложился толстым слоем на крыши машин, заметывал дворы и улицы. Город будто притих под белым покрывалом, только редкие прохожие торопились по делам, оставляя цепочки следов на тротуарах.
Т/И шла медленно, уверенно. Чёрное пальто плотно облегало её фигуру, ворот поднят, длинные волосы спрятаны под капюшоном. Лицо спокойное, даже слишком. Холод пробирал до костей, но внутри у неё было жарко от того, что она задумала.
Она стояла у двери квартиры Яны и стучала костяшками пальцев. Лёгкий шум за дверью — и та распахнулась.
— Боже, Т/И! — Яна всплеснула руками, глаза распахнулись от неожиданности. — Сколько лет, сколько зим! И в такую погоду… — Она потянулась к ней и обняла. — Как я рада тебя видеть! Заходи скорее!
Т/И позволила себя обнять, чуть улыбнулась краешком губ, заходя в квартиру. Тёплый воздух, запах кофе и ванили, уют. Казалось бы — дружеский визит,
Т/И сидела за столом, в полусвете кухни, ловила глазами каждую деталь. Всё здесь было как прежде: кружки с надписями из поездок, плед на спинке стула, знакомый запах Яниного парфюма. И вот взгляд упал на стопку бумаг сбоку. Сценарий.
Обложка с ярким логотипом. Название проекта гремело уже по индустрии — большой фильм, масштабный. Т/И сразу поняла: это и есть та самая награда, за которую Яна её сдала.
Яна вернулась с двумя чашками чая, поставила их на стол.
— Ну рассказывай, как ты? Ты прямо похорошела даже… видно, что занята работой, съёмки?
Т/И подняла взгляд, улыбнулась чуть устало.
— Да… работа, съёмки… бренды, сериал… как всегда. — Она сделала глоток. — Всё вроде бы хорошо… если не считать одного.
Яна насторожилась, но всё ещё старалась быть дружелюбной.
— Что случилось?
Т/И поставила чашку. Говорила медленно, спокойно.
— У меня был выкидыш. — Она смотрела Яне прямо в глаза. — Из-за нервного срыва.
Яна побледнела, замерла, не зная, что ответить.
— Боже… Т/И… я не знала… Это ужасно… Ты как, держишься?
Т/И медленно встала, обошла стол, остановилась рядом с Яной. Та подняла на неё растерянный взгляд. Т/И положила руку ей на плечо — мягко, почти по-дружески.
— Держусь. Как видишь.
И в тот же миг её пальцы вцепились в волосы Яны. Резко, сильно. Голова Яны откинулась назад от рывка, глаза расширились от шока и боли.
— Вот только знаешь что, Яна? — прошипела Т/И сквозь зубы, наклонившись к её лицу. — Держаться приходится из-за таких, как ты.
— Ты что творишь?! — закричала она, задыхаясь от паники. — Т/И, ты с ума сошла?!
Но Т/И уже не слушала. Гнев, накопленный за все эти дни, вырывался наружу.
— Ты слила меня Никите. Из-за тебя он избил меня. Из-за тебя он меня изнасиловал. Я потеряла из-за тебя ребенка! — Она тряхнула Яну за волосы так, что та упала на колени.
Яна вскрикнула, попыталась схватить её за запястье, оттолкнуть, но Т/И пнула её в плечо, отшвырнув в сторону стола. Тот с грохотом сдвинулся, чашки упали на пол, разлетелись осколками.
— Ты не понимаешь, мне нужны были эти роли! Отпусти меня, ты вообще больная что-ли?! Больно!
Но эти слова лишь подлили масла в огонь. Т/И резко наклонилась, схватила сценарий, вырвала несколько страниц, скомкала их, и, пока Яна пыталась встать, навалилась сверху, запихивая ей в рот.
— На, жри, блять! Жри свои роли! Сука! — прорычала она, вдавливая бумагу, пока та захлебывалась, выталкивая её руками.
Яна дергалась, билась, и в попытке вырваться ударила Т/И локтем. Т/И отпрянула на мгновение, но тут же отреагировала — хлёсткая пощёчина, от которой голова Яны откинулась в сторону. Яна пошатнулась, неловко ударилась лицом об угол стола — кровь хлынула из носа.
Обе тяжело дышали, сцена была как раскалённая пружина.
Т/И стояла над ней, пульс гремел в ушах.
— Я закопаю твою карьеру. Своими же руками. У меня связи получше твоих. И, в отличие от тебя, они есть.
Т/И смотрела на неё с отвращением, вытирая руки о пальто. Яна сидела на полу, дрожа, с залитым кровью лицом, не в силах что-то сказать.
Т/И развернулась, резко распахнула дверь и вышла. На улицу её встретил резкий мороз и белая тишина. Снег валил густо, как пепел. Она шла прочь, не оглядываясь.
---------
Утро было холодным, мороз крепко держал город, улицы еще слегка укрыты снегом, и солнце лениво поднималось над домами. Никита шел по ледяной тропинке к подъезду, плечи сгорблены, взгляд острый и холодный, как мороз вокруг. В руке сжимал телефон — на экране мелькал адрес, этаж и номер квартиры Славы.
Он дошел до нужной двери, холодно и спокойно нажал звонок и встал в тени, словно хищник, готовый к прыжку. Сердце билось ровно, без лишних эмоций, только ледяная ярость. Через секунду дверь приоткрылась — Слава. Лицо испугалось, но попытка быстро захлопнуть дверь оказалась слишком медленной.
Никита одним мощным рывком толкнул дверь, заступил ногой в проем и вломился внутрь. Его голос был ровным, но тяжелым, будто гром гремел в тишине комнаты.
Слава, пытаясь отойти назад, встретился с сдержанным, но колючим взглядом Никиты. Но силы были не на его стороне. Никита резко схватил его за плечи и с силой толкнул к стене.
— Ну привет, гандон...Ты, трахался с моей женой? — слова вырывались через сжатые зубы.
Слава пытался что-то сказать, но Никита не дал ему шанса. Лицо Никиты было перекошено от злости, глаза горели безумным блеском. И без промедления, без слов он занёс кулак и с размаху ударил в лицо.
Первый удар был резкий, с сухим хрустом. Костяшки Никиты встретились с кожей и костью под ней, кровь брызнула из рассеченной брови Славы. Тот только охнул, но Никита уже нанёс второй — в скулу, так, что голова Славы откинулась в сторону и ударилась о стену.
— Пидарас — выдохнул Никита, занося кулак снова.
Удары сыпались один за другим — по лицу, по челюсти, по губам. Лицо Славы стало быстро распухать, кровь стекала по подбородку. Никита бил с яростью, с такой силой, что костяшки его пальцев уже были сбиты в кровь, но он не чувствовал боли. Ему нужно было только одно — чтобы Слава почувствовал весь его гнев.
Каждый удар сопровождался хриплым дыханием, сиплыми стонами Славы и глухим звуком кулаков о плоть.
— Ты. Никогда. Больше. К ней. Не подойдёшь, — выговаривал Никита сквозь стиснутые зубы, акцентируя каждое слово новым ударом.
Слава уже почти не сопротивлялся — оседал, закрывался руками, хрипел от боли, но Никита продолжал, пока не почувствовал, что гнев понемногу остывает, а силы покидают его руки.
Никита стоял над Славой, тяжело дыша, грудь вздымалась в рваном ритме, кулаки дрожали от усталости и ярости. Костяшки были в крови. Слава лежал почти без движения, только глухо стонал, лицо его было окровавленным месивом: рассечённые губы, заплывшие глаза, кровь тёкшая по подбородку и капавшая на пол.
Никита вытер о куртку руки, оставив на ткани бурые пятна. Смотрел сверху вниз с такой ледяной ненавистью, что в комнате будто стало холоднее. Он пнул Славу ногой в бок — не сильно, просто чтобы тот пришёл в себя.
— Слышишь меня? — голос был хриплый, срывающийся, но в нём звучала сталь. — Если ты хоть ещё раз блять, приблизишься к ней... хоть взглядом её заденешь... я тебя сука, закопаю. Своими руками. И похуй, кто тебя прикрывает.
Он выпрямился, посмотрел на свои окровавленные пальцы и почти усмехнулся криво.
— Жалко даже, что ты так быстро сдался, — бросил он зло.
Обернувшись, Никита выдохнул тяжело, задержался у двери, кинул взгляд на поверженного Славу, который стонал и едва шевелился.
— И запомни: Для мира ты скоро будешь никем...пизда тебе, Славик — сказал он и хлопнул дверью с такой силой, что в квартире задребезжали стёкла.
Никита вышел из подъезда, вдохнул морозный воздух так глубоко, что лёгкие обожгло холодом. Его руки дрожали — не только от холода, но и от того, что адреналин всё ещё гремел в крови. Лёгкий снег посыпал его волосы, ложился на плечи куртки. Он шёл медленно к машине, будто не ощущая ни мороза, ни времени вокруг. В голове звенела тишина, как после взрыва.
Он сел в салон, завёл мотор, но не сразу тронулся с места. Просто сидел, сжав руль так сильно, что побелели костяшки, и смотрел куда-то перед собой. Лицо было каменным, только уголки губ подёргивались от напряжения. В зеркале заднего вида он мельком заметил свою внешность — разбитые в кровь костяшки, следы чужой крови на куртке, глаза налитые кровью от усталости и злости.
— Всё... хватит... — выдохнул он, как будто пытался убедить не кого-то, а самого себя.
Дорога домой была долгой. Внутри него бушевала смесь пустоты и мрачного удовлетворения — он сделал то, что должен был. Но стало ли легче? Нет.
Когда Никита вошёл в квартиру, там стояла тишина. Он снял куртку, скинул ботинки, прошёл на кухню, налил себе воды, но не стал пить. Руки дрожали, пальцы болели, кровь на них подсохла. Он опёрся на стол, закрыв глаза, и стоял так несколько минут, слушая, как стучит сердце.
Т/И была в спальне. Она не слышала, как он вошёл. Никита взглянул в коридор и вдруг понял, что не готов встретиться с её глазами. Не готов к её молчанию, к её взгляду, который пробьёт его сильнее любого удара. Он пошёл в ванную, открыл кран, сунул под воду руки и долго, очень долго смывал с них кровь, как будто хотел смыть и всё, что сделал.