40. " 💥 ч.2 "
Он резко развернулся - шаги тяжёлые, будто каждый вбивал гвоздь в пол. Подошёл к ней вплотную, так, что от него пахнуло перегаром и злостью. Глаза налитые, взгляд мутный, как у зверя, потерявшего рассудок.
— На колени, блять, - выдохнул сквозь зубы, и голос его хлестал сильнее, чем пощёчина.
Т/И дрожащими ногами опустилась на пол. Она пыталась что-то сказать, но рот пересох, губы только беззвучно шевелились. Слёзы текли, смешиваясь с размазанной тушью, капали на пол.
Он схватил её за волосы - грубо, с такой силой, что кожа на голове натянулась. Рывком подтянул к себе, к своим штанам, на уровне члена.
Он смотрел на неё сверху вниз. В этом взгляде не осталось ни тепла, ни воспоминаний о нежности - только презрение и бешенство. Он дышал часто, сипло, срываясь на хрип.
— П-прости меня... пожалуйста... Никит... я умоляю тебя... - слова срывались с губ, захлёбывались рыданиями. — Я не хотела... я не... прости... пожалуйста...
— Не хотела? - прошипел он. — А что хотела, а? Чтобы я, как лох, жил с этим? Чтобы улыбался тебе, пока ты там ноги раздвигала?
Он подтянул её лицом ещё ближе к себе. Она пыталась что-то сказать, но слова утонули в всхлипах.
Т/И всхлипнула, попыталась отстраниться, но его хватка только крепче впилась в волосы, резкая боль пронзила до затылка. Она умоляюще глядела ему в глаза, но там больше нечего было искать.
Никита резко отпустил её, отшатнулся, словно его самого обожгло. Обхватил голову руками, волосы взъерошились. Грудь его вздымалась, он шагал туда-сюда, как загнанный зверь.
Он снова метнулся к бару, схватил бутылку, сделал пару жадных глотков прямо из горлышка. Алкоголь тек по подбородку, капал на пол.
— Сука неблагодарная... - выдохнул он, глядя на неё сверху вниз, тяжело дыша, — тварь...
Т/И зажала руками грудь, как будто так могла защититься от всего этого ужаса. Губы дрожали, зубы стучали от страха. Она всхлипывала, но всё-таки попыталась говорить, захлёбываясь слезами.
— Никита... пожалуйста... я... я тебя люблю... прости меня, прошу.... я не знаю, что со мной было...
Она действительно пыталась найти слова, хоть что-то, что могло бы его остановить, но в голове звенело, мысли путались, голос ломался.
Он ржал коротко, зло, без радости, с каким-то звериным хрипом.
— Любишь? Ты? - он ткнул пальцем себе в грудь. — Любишь меня?! А кого ты любила, когда под ним стонала, а?! Или ты думаешь, я совсем дебил?
Т/И тряслась, как осиновый лист, слёзы текли градом.
— Никита... я клянусь тебе... это была ошибка... я... я сама не знаю, как так получилось... прости, прости...меня...
— Ошибка?! - заорал он так, что вены вздулись на шее. — Ошибка - это когда не туда повернула! А ты, сука, дала тому щенку!
Она всхлипывала, захлёбывалась слезами и страхом, голос срывался на писк.
Он молчал секунду - только тяжёлое, звериное дыхание. Потом сжал кулаки, как будто борясь с собой.
Он шагнул к стене и с размаху ударил кулаком в неё, так что штукатурка осыпалась, а костяшки покрылись кровью.
— Ребенок... А кто всё таки отец, м?
— Я клянусь тебе... это твой ребёнок... только твой... пожалуйста... поверь мне...
Она шептала это как молитву, потому что знала: сейчас всё решается. Но он смотрел так, будто не слышал её вовсе. Или не хотел слышать. Будто в его голове гремел только один вопрос, который разрывал его изнутри: "Мой ли?"
Никита стоял, вытирая окровавленные костяшки о брючину, дышал тяжело, но в глазах уже читалась не только ярость - там было что-то ещё: гадкая, мучительная обида, почти презрение. Он усмехнулся зло, глядя на неё сверху вниз.
— А хочешь знать, как я узнал про измену? Кто тебя сдал, есть уже догадки?
Он шагнул ближе.
— Твоя подружка! Твоя, блять, подружка, которой ты свои сопли вытирала на плече, которой «доверяла»! Она ж первая и слила! За два ёбаных контракта! За два сраных кино, в которых её даже имя никто не запомнит!
Она замерла, глаза расширились, как у зверька, пойманного в капкан. Слёзы текли по лицу, губы дрожали.
— Нет... нет... ты врёшь... Яна бы так не сделала... она же... она же моя подруга... мы с ней... нет...
— Подруга?! - Никита с ненавистью рассмеялся. — Подруга?! Да тебя любая, блять, продаст за лишний лайк, за лишнюю роль! Ты в каком блять мире живёшь?!
Она качала головой, не веря, задыхаясь от боли и шока:
— ....Скажи, что ты врёшь пожалуйста...она не могла ведь...
Никита стоял посреди комнаты, тяжело, рвано дыша, словно только что вырвался из драки или бежал до изнеможения.ЬВиски пульсировали огнём, не принося облегчения, а только раздувая ярость внутри. Глаза налились кровью, зрачки сузились в бешеные точки, руки дрожали, как у человека на краю безумия. Кулаки были так сжаты, что ногти впились в ладони, до боли, до крови.
Он сделал шаг - резкий, хищный, как волк, что почуял добычу. Пространство между ними исчезло в одно мгновение. Тень от его фигуры упала на неё, как нож.
— СМОТРИ НА МЕНЯ, НАХУЙ! На меня, блять, в глаза!!! - его голос превратился в звериный рёв, от которого заложило уши. — Ты думала, что это прокатит?! Думала, всё с рук сойдёт?! Я тебе душу, сука, вывернул! А ты - под Славу легла?! ШЛЮХА!!!
Она тряслась, рыдала так, что захлёбывалась слезами и воздухом, как будто в ней что-то ломалось с каждым словом. Губы у неё дрожали, лицо было мокрым от слёз.
— Никита... прости... пожалуйста... это... случайно всё произошло... я пьяная была... этого не будет больше... я клянусь тебе...этого больше не повторится...
Его смех прозвучал так, что по спине прошёл мороз. Хриплый, глухой, без капли разума, как у одержимого.
— Больше не будет?! - в глазах его плескалось что-то чёрное, бездонное. Он схватил её голову обеими руками, пальцы вцепились в волосы, тряс её, каждое слово рубил, как удар: — ЗАПОМНИ. РАЗ. И. НА. ВСЕГДА. ТЫ. МОЯ. МОЯ, БЛЯТЬ!
Он орал так, что голос срывался в хрип, эхом разлетался по квартире, словно сама ярость вырывалась наружу и била по стенам. Она сжалась, закрыла глаза, только держала его руки, как будто пытаясь остановить его дрожь.
Он впился в её губы, грязно, жадно, будто хотел стереть её дыхание, слить её с собой, уничтожить границу между ними. Его рот был горячим, грубым - он целовал не как человек, а как зверь, жадно, с глухим рычанием в груди, с языком, который вторгался в неё, лишая воздуха.
Глаза его были затуманены жаждой и безумием, блестели от темной страсти, пота и усталости. Он смотрел на неё словно зверь, который поймал добычу и уже не мыслит себя без неё.
Звуки поцелуя были влажными, тяжёлыми, раздирающими тишину комнаты - смазывались жадностью, болью и запретным наслаждением.
Никита сжал её ягодицы так резко и крепко, что она вздрогнула от боли и неожиданности. Его пальцы впивались в плоть, не щадя ни нежности, ни её сопротивления. Одной рукой он держал её за затылок, крепко впиваясьв её волосы, не давая отвернуться, а другой медленно, но твёрдо скользил под одежду, нащупывая и сжимая её грудь. Его прикосновения были грубыми, жадными - будто он хотел вырвать у неё всё до капли, показать, что она - его, целиком и полностью, без остатка.
Она чувствовала его твёрдый стояк, жёстко впирающийся в её живот. Он пахал её телом, давил, словно говорил без слов - «я здесь, я хочу тебя, и мне похуй на всё остальное». Его возбуждение было грязным, животным, необузданным. Он держал её как добычу, без права на сопротивление.
В этот момент ему было плевать - на её беременность, на жизнь, которая ещё растёт внутри неё. Всё, что существовало - это она, вся, вся без остатка, её страх и её тело, которое он требовал себе, даже если это должно было сломать их обоих.
Он глубоко втягивал её запах, ловил каждый её вдох, словно желая врезать это в память навсегда. Его глаза горели диким огнём, губы рвались к новым поцелуям, руки крепко сжимали - и в каждом жесте была безумная смесь злости, страсти и жажды власти.
Она сжала зубы и рванулась, стараясь вырваться из его хватки. Голос дрожал, но слова вырывались острыми и резкими:
— ... остановись... Никит, хватит! Не надо...
Её руки бешено отбивались от его груди, пытались найти хоть малейший просвет свободы, но он был словно безжалостная стихия - ничего не остановить. Ему было похуй на её протесты, на её страх, на всё.
Никита не отрывался от неё ни на секунду. Он будто сросся с ней, тяжёлый, горячий, дышащий хрипло от возбуждения. Его руки сжимали её так, что казалось - оставляют синяки, и он, толкая её перед собой, буквально втолкнул из гостиной в спальню. Его шаги были быстрыми, решительными, он гнал её, прижимая к себе, не давая вырваться, не слушая ни слов, ни слёз.
Как только они оказались у кровати, он с силой швырнул её на матрас. Она упала, тело отозвалось глухой болью от удара. Едва она успела перевести дух, как он рывком схватил её за руку и резким движением перевернул на живот, прижимая, чтобы не могла даже подняться. Его горячее дыхание прожигало её кожу, а в движениях была одна безжалостная сила - вся ярость и одержимость, что копились в нём, теперь вырывались наружу.
— Нет, не надо... - вырвался первый крик, срывающийся на хрип. — Отпусти!.. Перестань!
Никита навалился на неё сверху, его тело жестко прижимало её к кровати, она лежала лицом вниз, беспомощная и уязвимая. В воздухе висела мерзкая тяжесть - в этом моменте не было ни капли нежности, только сырая, грязная жестокость.
Он не церемонился - грубые руки сжимали её бёдра, тащили ближе к нему, заставляя почувствовать каждую твердую деталь его тела. Его дыхание тяжело ложилось на её спину, в ушах стоял навязчивый звук его мокрых, хриплых стонов, которые резали тишину, словно напоминание: она - полностью его, и другой жизни для неё не существует.
— Прошу тебя... пожалуйста... - её голос ломался, превращался в плач.
Каждое движение было жестким, звериным, наполненным презрением и яростью. Он владел ею не как любовник, а как хищник, который не собирается отпускать добычу. В этом грязном, мерзком акте не было ни капли любви - только власть, гнев и безудержная жажда контроля.
Она лежала, стиснув зубы, чувствуя, как внутри всё сжимается от противоречивых чувств - боли, страха и неотвратимости того, что происходит. Никита не давал ей выбора, не давал даже думать - он просто забирал, оставляя за собой лишь жесткие, хриплые звуки, которые заполняли комнату и резали её сознание.
Никита двигался сверху резко и тяжело - его бедра толкались с грубой силой, без малейшей заботы о её теле. Каждый толчок был как удар, от которого внутри всё сжималось и разрывалось. Его движения были неровными, порывистыми, будто он срывался с цепи, не в силах сдержать ни злость, ни похоть.
Дыхание рвалось с горла - глубокое, хриплое и прерывистое, смешанное с громкими, мокрыми звуками, которые раздавались прямо у неё в ушах. Каждый вдох был напряжённым и резким, словно он пытался выплеснуть наружу весь свой гнев и звериную жадность.
Он не думал о ней - только о том, чтобы владеть, чтобы оставить на ней свой след, не оставив ни малейшего сомнения, кто здесь хозяин.
Из её уст вырвался болезненный, пронзительный стон - хриплый, сдавленный, полный внутренней борьбы и боли. Он рвался наружу сквозь стиснутые зубы, словно она пыталась выпустить через него всю тоску и сопротивление, оставшееся внутри. Этот стон не был ни ласковым, ни приглашающим - он был голосом её разбитой души, сжимающейся в страхе и бессилии.
Никита прижался лбом к её затылку. Горячее дыхание обжигало её шею, волосы прилипли к влажной от слёз коже. Его лоб был мокрый от пота, дыхание сбивалось, срывалось, словно он задыхался от той ярости и одержимости, что гнали его вперёд.
Лицо его перекосило от напряжения: челюсти сжаты до боли, так что скулы будто прорезали кожу изнутри. Губы приоткрыты, с них срывались глухие, хриплые стоны - больше звериные, чем человеческие. Глаза, полузакрытые.
Лоб дрожал, прижатый к её голове. Он будто вбивался в этот момент, застывая между яростью и отчаянием. Бедра его двигались резко, грубо, будто он хотел стереть всё её предательство этим напором. Каждый толчок рвался из него с рыком, с глухим хрипом, с тем звуком, от которого мороз по коже.
Он впился пальцами в её бока, так что ногти оставляли на коже красные следы. Казалось, он пытается вобрать её в себя, чтобы стереть из неё память о другом.
— Моя...только моя... - вырвалось сквозь зубы, сипло, с надрывом.
Он запрокинул голову, лицо исказилось от дикого удовольствия и боли в одном: брови сведены, лоб в глубоких морщинах, рот приоткрыт, хрип вырывается с каждым движением. Лицо, будто на грани - между наслаждением и безумием.
Последний толчок - и он застыл, тяжело навалившись на неё всем своим весом. Зубы его были стиснуты так, что скулы свело, глаза закрыты, лицо перекошено - не от удовольствия, а от той ненависти и дикого напряжения, что сжигали его изнутри. Стон вырвался из него низкий, хриплый, глухой, прямо ей в ухо - стон, как приговор, как печать: она - его, несмотря ни на что, назло всему.
Он оставался в ней, не двигаясь, как загнанный зверь, что наконец выдохся. Только через несколько секунд его бёдра сделали ещё несколько коротких, медленных толчков - больше по инерции, как будто он не мог отпустить, не мог остановиться. Эти движения были тяжёлыми, грязными, ненужными уже, но он будто добивал то, что и так было добито.
Минуты казались вечностью. Он наконец с усилием соскользнул с неё, рухнул рядом, голый на половину, с липким потом на теле. Лежал, широко расставив руки, и громко переводил дыхание, втягивая воздух, будто утопленник. В комнате стояла глухая тишина, нарушаемая лишь его рваными, тяжёлыми вдохами.
А она лежала так же - молча, недвижимо. Глаза смотрели в пустоту, в темноту, туда, где ничего не осталось. Она чувствовала, как её тело ломает эту тишину своей пустотой. И только липкая тяжесть на коже, боль в каждом вдохе и жгучее ощущение: что-то сломалось окончательно.
Лежала на животе, всё так же, как он её оставил. Тело - деревянное, дыхание неглубокое, почти незаметное. Только взгляд - куда-то в бок, в темноту комнаты, мимо всего. Как будто даже не здесь. Как будто её уже давно нет рядом, а он трахал просто оболочку. Он, возможно, и чувствовал это. Но ничего не сказал.
Она....наконец пошевелилась. Очень медленно. Как будто возвращалась в тело. Повернулась на спину, глядя в потолок. Не плакала. Просто лежала. С пустым, окаменевшим лицом. Даже дыхание не изменилось.
Между ними повисла тишина. Но это была не обычная тишина - она звенела. Её можно было потрогать. Её хотелось разбить, разрезать, закричать в неё. Но никто не сказал ни слова.
Он сел на край кровати, потёр лицо ладонями. Губы чуть дрогнули, будто хотел что-то сказать. Но не сказал. Только фыркнул сквозь зубы и встал.
— Я в душ.
Она даже не повернула головы.
И только когда за ним захлопнулась дверь, она наконец моргнула. Медленно выдохнула, не то стон, не то хрип. И положила руку себе на грудь - будто проверяла, бьётся ли сердце.
Она лежала, застывшая, глаза устремлены в белый холодный потолок, будто там можно было найти хоть что-то - ответ, спасение или просто смысл происходящего. Взгляд был пустым, безжизненным, как будто внутри давно угас свет, а тело осталось лишь оболочкой.
В груди тянулось острое жжение - нестерпимая, колющая боль, которая разрывала её изнутри, пробивала в самые глубокие слои души. Каждое дыхание было тяжёлым и неловким, словно воздух сам пронзал раны.
И вот - вдруг, едва заметная, медленная, как будто не решаясь, слеза скатилась по щеке.
Эта слеза говорила обо всём - о боли, которую нельзя назвать словами, о страхе, который не уйдёт, и о том, что внутри неё всё ещё жива рана, глубокая и горящая, но никому не нужная.
Её лицо будто потеряло человеческие черты. Всё было смазано - не только тушь, не только кровь, а сама суть. Черты казались выжженными, как будто боль размывала очертания, превращая лицо в чужую маску.
Под глазами - чёрные разводы, потёки туши сползли вниз, впитались в кожу, сделав её серой, заплаканной.
Щека была припухшей, красно-синей, с лёгкой рваной полосой от кольца - всё ещё свежей, как открытая память. Даже при полном молчании в ней было что-то кричащее, что-то нестерпимо живое, как боль, которую не сдержать.
На губе - тонкая трещина. Запёкшаяся кровь собралась в уголке, и при каждом движении уголок рта дёргался, как бы напоминая: больно ещё здесь. И здесь.
Но страшнее всего были глаза.
Они не были испуганными. Не умоляющими. Не злыми. Они были... выжженными. Как после пожара. Как после того, когда уже кричать не хочется. Когда остаётся только тишина. Густая, глухая, и мёртвая.
Она смотрела сквозь всё. Сквозь потолок. Сквозь стены. Сквозь него. Как будто всё уже случилось, и дальше - только пустота.