36. " Декабрь "
Прошло две недели.
Декабрь вцепился в город, как клещ. На улицах темно даже днём, воздух плотный, как лёд. На площадке все мёрзнут, греются чайниками, ходят в пуховиках между дублями. Съёмки тянутся, как резина - одно и то же, по кругу. Замёрзшие лица, усталые команды, запах гримёрки и кофе, который уже не бодрит.
Она так и не уехала в Италию - после удачного показа на Красной площади, который открыл перед ней дорогу в мир моды, Никита не дал ей этого сделать. Не разрешил. Он просто поставил палец на тормоза, и её мечта осталась запертой в пределах страны.
Она осталась - сниматься в России. Интервью, фотосессии, съёмки в сериалах и фильмах. Вся её жизнь вращалась вокруг камер и световых софитов, но не на тех подиумах, о которых она мечтала.
Они с Никитой почти не разговаривают, но он рядом. Всегда рядом. Будто случайно. Будто просто так.
Ночами когда они ложатся спать, он её не трогает, не настаивает. Но в этом молчании - всё равно давление. Его рука на подушке рядом. Его дыхание. Его близость, которую она больше не переносит.
Он терпит. Уже две недели они просто спят рядом - и это выводит его из себя. Она придумывает отговорки: то устала, то завтра рано вставать, то «голова болит» в каком-то старомодном, почти издевательском ключе. Иногда ложится к нему спиной, не шевелясь, будто на войне - если повернётся, будет выстрел. Иногда просто засыпает в одежде.
Он не торопится. План уже идёт. Она даже не заметила, как он поменял противозачаточные таблетки, таблетки те же - маленькие, белые, гладкие. Только внутри - уже не защита, а пустота.
Он думает, что это - самый чистый способ. Без давления. Без угроз. Без насилия. Просто немного изменить реальность.
Пусть тело само всё решит. Пусть биология сыграет за него. А потом... она не уйдёт. Куда она уйдёт, с его ребенком?
Он уже всё решил.
-----------
У Т/И всё было чётко. Органайзер - прозрачная коробочка с делениями на каждый день недели. В каждом отсеке - её личный ритуал: омега-3, магний, витамины группы B, железо. И - та самая таблетка. Маленькая, белая, круглая.
Она всегда раскладывала всё заранее - в воскресенье вечером, сидя на краю кровати, в мягком свете торшера. Привычка, рутина. Это придавало ощущение, что хоть что-то в её жизни стабильно.
Три упаковки противозачаточных она хранила в тумбочке, аккуратно втиснутых между кремом для рук и резинками для волос. Она всегда покупала по три, чтобы не бегать каждый месяц. Сейчас шла вторая пачка - в ней уже не хватало семи таблеток.
В тот день она была на съёмках. Долго, тяжело - сцена на морозе, восемь дублей, обветренное лицо. Она вернулась вымотанная, сразу в душ, потом упала в кровать и уснула.
А он был дома. Отдыхал. Остался один в квартире. Открыл ящик. Нашёл коробки. Достал блистеры.
Один - начатый. Дырка под седьмой таблеткой. Он аккуратно выдавил восьмую - просто чтобы понять размер, цвет, текстуру. Потом поехал по аптекам.
Он не говорил, что ищет. Просто подходил к фармацевтам, показывал таблетку, мялся. Иногда говорил, что это «витамин жены, не помнит название». Кто-то кивал, кто-то смеялся, кто-то давал похожее. Он не торопился. Купил несколько баночек - биотин, фолиевую кислоту, кальций с нейтральной оболочкой.
Ночью, когда она спала, он залез к ней в сумку, достал органайзер и подменил таблетки. Убедившись, что всё выглядит так же. Вернул всё на место.
Теперь - осталось только ждать. Пока организм сделает своё дело. Пока она ничего не поймёт.
Он ложится к ней в постель, смотрит, как она дышит во сне. Она думает, что всё под контролем. Но контроль - теперь у него.
------------
Окно запотело от холода снаружи. За занавеской мерцал мягкий свет фонаря, заливая комнату тусклым янтарем. Они лежали в темноте, не касаясь друг друга. Тишина стояла такая плотная, будто стены сдвинулись ближе. Никита сжал губы - видно было, как он держится из последних сил, но внутри что-то уже треснуло.
Он тихо, почти робко, подполз сзади к ней в постели, обнял крепко за талию - так, как всегда, но в этот раз в объятиях чувствовалась не просто привычка, а жгучее напряжение. Его тело прижалось к её спине, дыхание стало тяжелее. Он придвинул её к себе, будто боясь отпустить, как будто в этих объятиях пытался заглушить свой внутренний порыв.
Пальцы его сжали ткань на её плече, голос сорвался в полутоне, который не обещал покоя: «Не могу больше...» - и в эти слова вложилась вся та буря, что копилась давно.
Он не спросил - просто сделал. Ладонь легла ей на талию, ощутимо, без колебаний. Она не двинулась, не сказала ни слова. Пальцы медленно пошли вверх, пробираясь под ткань майки, тёплые, настойчивые, будто он знал наверняка: она не станет сопротивляться. Что всё уже решено - за неё.
— Отстань... - прошептала она, едва слышно, но в голосе звенела жёсткость, как сталь под льдом.
Но Никита будто не слышал. Или не хотел слышать. Его тело шло по какому-то инерционному тракту, ведомое напряжением и злым желанием. Он дышал громче, чаще, грудь вздымалась, пальцы крепче сжали её грудь, не оставляя шанса отстраниться. Он наклонился, впился губами в её плечо - жадно, быстро, затем поцеловал щеку, и уже через мгновение добрался до губ.
Потом он чуть наклонился и неожиданно - мерзко, почти насмешливо - провёл языком по её шее, медленно, оставляя за собой мокрую дорожку. Через секунду он уже был над ней, прижимал, не давая отстраниться, будто хотел вдавить её в матрас - в страх, в тишину, в покорность.
— Никита, хватит - повторила она уже чуть громче, но в ответ услышала лишь молчаливую решимость, которая заполняла пространство между ними.
— Я хочу тебя, - прохрипел он. — Две недели, блядь, мы рядом, а ты будто стены между нами строишь. Что за хуйня? Я больше не могу.
Она дернулась, пытаясь вырваться, но он удерживал крепко, не давая ни малейшего шанса.
Он навалился на неё всем телом - тяжёлый, давящий, как ком бетонных плит. Её грудь расплющилась под его весом, дыхание сбилось.
— Я не хочу, Никит, слезь с меня.
Никита приблизился вплотную, дыхание горячее, губы почти коснулись её уха:
— А я хочу, и этого достаточно.
Она посмотрела на него, глаза полны отчаянья и ненависти:
— Пожалуйста перестань..
Он насмешливо ухмыльнулся, склонился ниже, губы жёстко сжали её шею:
— Рот закрой, и будь послушной женой, ноги раздвинь, иначе я возьму тебя силой..
Поцелуй был резким, почти болью, без малейшей нежности - вызов, требование, угроза.
Она выдохнула, пытаясь вырваться, но в его хватке не было ни грамма слабости.
— Та блять...
Никита стянул с неё белье резким движением - больно, насквозь. Пальцы скользнули по бедру, сжали внутреннюю часть с таким нажимом, что оставляли синяк.
Он рывком развёл её ноги коленом, забираясь между. Тело её дёрнулось инстинктивно, он зашипел. Он вошёл резко, с хриплым, сдавленным стоном:
— А-а...
Она отвернула лицо, прижимаясь щекой к подушке. Из всех сил старалась не выдать дрожь. Хотелось исчезнуть, вывалиться за край кровати, за пределы комнаты, просто перестать быть здесь.
Он двигался грубо, глухо сопя, как зверь, загнанный и бешеный. Каждое движение - требование, удар, попытка подчинить. Она почти не дышала. Внутри всё стискивалось, горело, тело предательски сжималось от боли.
— Да... - выдохнул он ей в ухо, судорожно наращивая темп.
Последний толчок - он резко вжал её в матрас, зарычал ей в шею, выгнулся, и кончил внутри, сдавленно,судорожно, захлёбываясь собственным стоном. Тело его дернулось, обмякло, но не отстранилось. Он выдохнул ей в шею - горячо, влажно, будто метил. Потом облизал кожу на шее медленно, мерзко, и стал оставлять мелкие, едва заметные засосы, слабые, но цепкие, как клейкие следы - отметины, чьё это тело. Он остался лежать на ней, всем своим весом, тяжёлый, как бетонная плита.
Она была раздавлена - в буквальном смысле. Ни вдохнуть, ни пошевелиться. Под его телом она чувствовала, как дрожат мышцы его живота, как он ещё пару раз судорожно дёрнулся - добивая в ней остатки возбуждения, как будто дописывал своё имя на чужом теле.
А потом - он начал покусывать её плечо. Легко сначала, почти лениво, как кот, которому хорошо. Потом чуть больнее - плотно, влажно, с наигранной лаской, от которой передёргивало.
— Мне так нравится тебя трахать - прошептал он, ухмыляясь, всё ещё в ней, всё ещё внутри, всё ещё сверху.
Он закинул руку на её талию, как будто обнимает. А она не могла пошевелиться. Не могла дышать.
Он был слишком тяжёлый, как всё, что только что произошло. Как осадок на коже, в мыслях, в груди. Она чувствовала, как его сперма вытекает из неё, тёплая, липкая, и не могла даже вытереть - потому что он не сходил. Он отдыхал. На ней.
Потом он уснул. Быстро, легко, как после тренировки. С лицом, на котором застыло удовлетворение. А она осталась лежать - с открытыми глазами, с дыханием, которое не возвращалось.
-----------
Прошло несколько дней. И всё будто бы вернулось на круги своя: график, звонки, костюмерная, бессмысленные разговоры в гримёрке, когда глаза скользят по лицам, но не задерживаются. У Т/И начались съёмки нового проекта - драмы о больших деньгах, власти. Главные роли играли: Даниил Козловский, Любовь Аксёнова, Иван Янковский, Милош Бикович, Кристина Асмус. С ними было легко: профессиональные, вежливые, сдержанные.
Съёмки шли плотно: день за днём, сцены - одна за другой, как карточный дом, который вот-вот посыплется. Время расплывалось - репетиции, дубли, свет, реплики. На площадке стоял привычный запах - пудра, кофе, чей-то слишком дорогой парфюм, которым старались перебить усталость.
Вечером была первая закрытая презентация - по случаю старта. Вино, прожекторы, дизайнерские пальто и расстёгнутые воротники. Козловский смеялся с кем-то у бара, кто-то из журнала что-то спрашивал у Т/И - она отвечала автоматически, улыбалась, чуть наклоняя голову, как учили. Микрофон был липким от чужих пальцев. Свет бил в глаза. Вопросы были все одинаковые: о чём сериал, каково работать с такой командой, что привлекло в роли.
Она что-то отвечала. Наверное, даже связно. Но внутри всё было плоско, как выжженная трава. В зеркале за спиной ведущей она заметила себя - и не сразу узнала. Плечи были прямые, улыбка отрепетированная, глаза - чужие.
Следующий день был яркий, почти абсурдно солнечный. Свет отражался от стеклянных фасадов, щурил глаза, делал всё вокруг нарочито чистым - как в витрине. Т/И сидела у окна кафе вместе с Лизой Базыкиной, обе в очках, обе - в пиджаках, будто в форме.
Они только что закончили читку новой заявки - крупный проект, сценарий ещё сырой, но уже было ясно: тема щекотливая, ходы острые, диалоги хорошие. Финансирование почти выбито. Предложили им обеим - главные роли.
— Если не зарежут продюсеры, - усмехнулась Лиза, ковыряя пасту. — Там в четвёртой серии у меня сцена, где я должна голой лежать в куче денег и разговаривать с умершим мужем. Это арт или я просто окончательно поехала?
Т/И усмехнулась, чуть прикрыла глаза от солнца.
— Это арт, если гонорар с шестью нулями. Всё остальное - эксплуатация.
— Ха. А ты всё такая же. Режешь - но с улыбкой.
Они ели неспешно, перебрасывались кусками новостей. Лиза рассказывала, как недавно устроила скандал стилисту на фотосессии, который пытался надеть на неё юбку, похожую на штору из пансионата. Т/И слушала, хмыкала, иногда смеялась - немного вымученно, но искренне благодарна за это простое человеческое тепло.
— Кстати, ты хорошо держалась на презентации, - вдруг сказала Лиза, глядя на неё поверх очков. — Никто бы не сказал, что ты практически две ночи не спала.
Т/И опустила взгляд в чашку, потом медленно подняла глаза.
— Я хорошо держусь всегда. Особенно когда нельзя по-другому.
Лиза кивнула. Как будто поняла. Или сделала вид.
Официант ставил новый чай. Кто-то за соседним столиком обсуждал поездку в Грузию. Мир катился дальше, как поезд без тормозов. И Т/И, на какое-то странное мгновение, почувствовала - она всё ещё в нём.
В тот же день, ближе к вечеру, в небольшом ресторане в центре, за столиком у окна сидел Никита. Он был в тёмной водолазке, спокойный, выверенно расслабленный - как всегда, когда ему нужно было добиваться своего.
Через несколько минут за стол подсела менеджер Т/И - молодая, из тех, кто умеет держать лицо и говорить спокойно даже под огнём.
— Не люблю такие втихую встречи, - сказала она без приветствия. —Всё-таки XXI век.
— А я не люблю, когда из моей жизни исчезает то, что мне нужно, - отозвался он, наливая себе воды. — Ты же знаешь, что я хочу.
Менеджер откинулась в кресле.
— Говори прямо.
— Сделай так, чтобы её график подстроился под мой. Особенно выходные. Мне не нужно много. Просто чтобы совпадения не были случайными. Чтобы мы могли видеть друг друга - и не обсуждать это публично.
— У неё он уже расписан на 3 месяца вперёд, как я должна его поменять?
— Я прошу сделать так, чтобы у неё не было причин говорить «я занята». Хочешь я тебе заплачу, за твои старания, ты только скажи сколько.
Он говорил тихо, почти вкрадчиво, но за голосом стояла холодная твёрдость - как у человека, который не привык получать отказ.
Менеджер задумалась. Она знала, что это уже за гранью. Знала, что это про контроль, а не заботу. Но Никита не был человеком, которого можно просто игнорировать - особенно если ты работаешь в системе, где он имеет вес.
— Хорошо, - сказала она наконец. — Я попробую. Но если она что-то заподозрит...
— Не заподозрит, - коротко сказал он.
Он встал, даже не допив воду.
— Спасибо. Ты очень умная. А умные долго живут - если правильно расставляют приоритеты.
И вышел, не обернувшись. Менеджер осталась сидеть, глядя в своё отражение в стекле. Было ощущение, будто она только что продала Т/И.
-----------
Уже стемнело. Холод подбирался ближе к костям, ветер тянул шарф с плеч, и Т/И быстро шагала вдоль фасада театра, зябко кутая пальто. Репетиция затянулась - актёрская разметка, правки текста, всё на нервах. Хотелось домой, в тепло, чтобы просто помолчать.
Она как раз доставала наушники, когда позади, с дороги, раздался голос:
— Т/И!
Т/И обернулась - у обочины стоял чёрный седан, в котором за рулём, опершись на руль, с прищуром смотрел на неё Сатир. В тёмной куртке, с чуть растрёпанными волосами и привычной усмешкой на губах. Он выглядел точно так же, как раньше, но... как будто что-то в нём потускнело. Или, наоборот, стало острее.
— Ну привет, - она остановилась, улыбнулась слегка. — Ты как тут оказался?
— Привет, да мимо проезжал, увидел тебя - не мог не остановиться. Театр, репетиции?
— Угу. Только что закончила. Хочу домой, но такси в этом районе - как динозавры.
— Тогда садись, подброшу. Не бойся, я вожу прилично, - он хлопнул по пассажирской двери, и она колебалась секунду, прежде чем открыть её.
Салон был тёплый, пах парфюмом и кожей. Сатир включил обогрев сидений и бросил взгляд на неё сбоку.
— Устала?
— Устала, - кивнула она. — Неделя как два месяца.
— Всё ещё по максимуму пашешь?
— А ты что, удивлён?
— Нет, наоборот. Всё по-прежнему - ты несёшься, а мир пытается догнать.
Они ехали медленно, мимо витрин, огней и редких прохожих. Разговор тек легко - будто не было паузы, будто не было той неловкости, что осталась после их последней встречи.
Сатир не задавал лишних вопросов. Только слушал, иногда вставлял короткие реплики. Но взгляд у него был внимательный - тот самый, которым он когда-то умел видеть в ней то, что не озвучивалось.
— Куда тебя? - спросил он на светофоре.
— Домой. Только не прямо ко входу, - усмехнулась она.
— Понял. Подвезу тихо, как шпион. Или как бывший, который ещё не решил - бывший ли.
Она усмехнулась, но не ответила.