Во власти Мафии|18+

«Я защищаю тебя так, как умею. Не проси меня быть мягким — я не умею. Но проси меня быть рядом — и я буду всегда.» — Эрих Мария Ремарк

Лоренцо метался по комнате, как загнанный зверь в слишком тесной клетке.

Его шаги были резкими, нервными, подошвы скрипели по линолеуму, и каждый скрип отдавался в висках пульсирующей болью. Он подходил к двери, распахивал её, выглядывал в коридор — пусто, длинный коридор уходил в обе стороны, освещённый тусклыми ночниками, и в этом свете стены, казалось, сдвигались, сужались, давили на виски. Ни шагов, ни голосов, только гул вентиляции, похожий на дыхание огромного зверя, затаившегося в темноте.

— Где, блядь, она шляется?.. — прошипел он сквозь зубы, и звук его голоса в этой тишине прозвучал как выстрел.

Он возвращался вглубь комнаты, проводил рукой по волосам — жёстким, сальным от пота и нервов, — раздражённо выдыхал, снова шёл к окну, отдёргивал край шторы, вглядывался в темноту двора. Там было пусто: ни машин, ни фигур, только редкие фонари бросали жёлтые пятна на асфальт.

— Если она меня кинула... — он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья — только та холодная, вязкая злоба, которая копилась годами и теперь грозила выплеснуться наружу, затопить всё вокруг.

Винсент лежал неподвижно — как всегда. Лицо бледное, почти восковое, глаза открыты, но стеклянные, безжизненные, как у куклы. И всё же — слишком живые для человека, который ничего не слышит. В них отражался свет мониторов, и в этом отражении Лоренцо видел себя — искажённого, злого, почти безумного.

— Смотришь, да? — процедил он, подходя ближе. — Смотришь своими пустыми глазами.

Он остановился в изголовье, навис над ним, как коршун над добычей.

— Я пришёл тебе высказаться, — произнёс он тихо, почти ласково, и от этой ласковости по коже шли мурашки. — Всё, что копилось годами. Всё, что я хотел сказать тебе в лицо, но ты никогда не давал мне этой возможности.

На его лице вздулись жевательные мышцы. Челюсть сжималась так, что, казалось, зубы сейчас треснут. В уголках губ собиралась слюна — от ярости он почти не контролировал себя. Глаза были налиты кровью, белки покраснели, зрачки сузились в две чёрные точки.

Он выпрямился, прошёлся вдоль кровати, засунув руки в карманы, как хозяин, осматривающий свои владения.

— А знаешь, что я тебе скажу, папаша? Этот твой непобедимый Адам — он сдохнет. Я лично прослежу. И перед смертью он будет знать, что проиграл мне. Что бастард, от которого вы все отреклись, оказался умнее, хитрее и сильнее. Я заставлю его смотреть, как я убиваю его девку. Слышишь? Я её трахну сначала, прямо у него на глазах, а потом перережу горло. И он ничего не сможет сделать.

Он остановился, глядя на Винсента с безумной улыбкой.

— Ты даже не представляешь, как я буду наслаждаться этим моментом. Как буду смотреть в его глаза и видеть там ту же беспомощность, что сейчас в твоих. Я останусь единственным наследником всего, что принадлежит Харрингтонам. Убью всех по очереди.

Монитор рядом с кроватью выдал учащённый писк — часто, тревожно, как сигнал тревоги.

Пульс Винсента подскочил.

Лоренцо заметил это и расхохотался — тихо, но этот смех был страшнее любого крика.

— О, я тебя завёл? Хорошо. Значит, ты всё слышишь. Значит, ты чувствуешь. А я-то думал, ты уже овощ полный, а ты вот как реагируешь. Нервничаешь за своего любимчика?

Он снова подошёл вплотную, схватил Винсента за подбородок — грубо, до синяков, — и повернул его лицо к себе.

— А теперь слушай сюда, папаша. Я не просто так пришёл. Я пришёл рассказать тебе, какой ты на самом деле кусок дерьма. Ты думаешь, я не знаю, кто я? Думаешь, я всю жизнь прожил в неведении, счастливый сиротка, которого приютила добрая тётушка?

Он отпустил подбородок, и голова Винсента безвольно мотнулась в сторону.

— Ты скинул меня своей сестре, — процедил Лоренцо, и голос его дрогнул — впервые за весь этот разговор. — Как мешок с дерьмом, который мешал тебе жить. «Забери, воспитай, сделай так, чтобы никто не знал». Для всех я был просто твоим племянником.

Он резко выпрямился, провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него гримасу боли.

— Ты трахался с моей матерью. С проституткой, которую, блядь, пол-Сицилии имела. Все портовые шлюхи знали её имя. Она брала деньги у матросов в каждом городе от Палермо до Неаполя, а ты, великий Винсент Харрингтон, глава семьи, человек с безграничной властью, так захотел её, так сдался перед ней, так стоял на коленях, умоляя дать тебе, что заделал ей ребёнка. И чем она тебя купила, папаша? Чем эта шлюха тебя взяла, что ты забыл о своей великой фамилии и залез в эту помойку?

Он рассмеялся — горько, зло, и этот смех эхом отразился от стен.

— А потом ты выкинул меня, как мусор, чтобы никто не узнал, что великий папаша спустился в помойку. Чтобы твоя идеальная семья не знала, что ты способен на такое. Чтобы твоим благородным сыновьям  не пришлось краснеть за братца-ублюдка.

Он наклонился и взял Винсента за подбородок снова, сжал так, что пальцы побелели.

— И все эти годы я жил там. Среди чужих людей, которые делали вид, что я им родной. Твоя сестра... она старалась. Правда. Но я всегда знал, что я для неё — обуза. Что я — напоминание о тебе. Она смотрела на меня и видела тебя. Видела ту грязь, которую ты старательно заметал под ковёр.

Его голос сорвался на хриплый шёпот, полный такой ненависти, что, казалось, стены покрылись инеем.

— Я сам узнал, папаша. Представляешь? Сам. И все эти годы я жил с этим знанием. Знал, что мой отец — великий Винсент Харрингтон, который выкинул меня, как нашкодившего щенка.

Он снова прошёлся вдоль кровати, и в его движениях появилась та особенная манера движения, которая делала его похожим на Адама.

— Я стал тем, кем стал, не благодаря тебе, а вопреки. И теперь я вернулся, чтобы забрать то, что принадлежит мне по праву.

Он остановился в ногах кровати, глядя на Винсента сверху вниз.

— Ты сдохнешь здесь, в этой кровати. Сдохнешь с мыслью, что твоя кровь — моя кровь. Что твоя семья погибнет от руки твоего же сына. Потому что я твой сын, папаша. Как бы ты ни хотел это отрицать. Моя кровь — твоя. Та самая гнилая кровь Харрингтонов, которую ты так лелеял всю жизнь. И она уничтожит всё, что ты создал.

Монитор зашёлся в истерике — пульс Винсента зашкаливал, писк стал непрерывным, пронзительным, режущим слух.

— Отлично , — усмехнулся Лоренцо — Нервничаешь? Боишься? А ты бойся. Потому что это только начало.

Винсент дёрнулся — его тело выгнулось на кровати в слабой, беспомощной судороге. Пальцы судорожно сжались в кулаки, губы зашевелились, пытаясь что-то сказать, но из горла вырвался только слабый, сиплый хрип. Глаза горели такой яростью, такой беспомощной ненавистью, что Лоренцо на секунду замер.

А потом расхохотался — громко, безумно, запрокинув голову.

И вдруг по лестнице раздался стремительный стук каблуков — частый, панический, срывающийся, заглушающий даже писк монитора.

Лоренцо замер, как хищник, почуявший опасность. Его рука метнулась к поясу, где под курткой угадывался пистолет.

Дверь распахнулась.

Винали буквально влетела внутрь — запыхавшаяся, волосы растрёпаны, лицо бледное, губы дрожат. Она едва не упала, вбегая, схватилась за косяк, чтобы удержаться на ногах.

— Ты где, чёрт тебя дери, была?! — рявкнул Лоренцо, шагнув к ней, и в его голосе звучала такая ярость, что, казалось, стены дрогнули. — Я тут как идиот жду полчаса, мечусь по этой грёбаной комнате, а ты шляешься?!

— Замолчи! — выдохнула она резко, почти задыхаясь. — Замолчи, Иуда! Я еле вырвалась! Мне пришлось обойти половину охраны, чтобы успеть приехать раньше! Ты хоть понимаешь, что здесь творится?!

— Раньше кого, а? — он приблизился почти вплотную, навис над ней, и его серые глаза, такие же, как у Адама, но безумные, дикие, впились в её лицо. — Раньше кого ты должна была приехать, а? Ты думаешь, я поверю в эти сказки? Думаешь, я не знаю, что ты можешь меня сдать в любой момент? Что ты уже, может, настучала им, и они сейчас едут меня брать?

— Харрингтоны едут следом! — прошипела она, и в голосе её звучала такая отчаянная убеждённость, что Лоренцо замер. — Они уже в дороге! Если они тебя заметят — тебя убьют. На месте.

На секунду между ними повисла тишина. Только монитор продолжал свой бешеный писк.

Винали перевела дыхание, шагнула к кровати и вдруг замерла, увидев смятую простыню, обнажённое тело Винсента, его искажённое ужасом лицо.

— Винсент... — её голос дрогнул, сорвался на всхлип.

Она подошла к нему, упала на колени у кровати, схватила его руку — холодную, безжизненную — и прижала к своей щеке.

— Прости меня... — зашептала она, и слёзы хлынули из её глаз, потекли по морщинистым щекам, капая на простыню. — Прости, прости, прости... Я не хотела, чтобы всё так... Я не хотела, чтобы он сюда приходил... Он заставил меня, Винсент, он заставил... Ты же знаешь, я бы никогда, никогда не предала тебя добровольно...

Его глаза расширились.

В них читался ужас — абсолютный, животный.

— Хватит этого театра! — прорычал Лоренцо, шагнув вперёд и хватая Винали за плечо. — Вставай, старая сука. Пойдём. Выведи меня отсюда, живо!

Он дёрнул её так, что она едва не упала. Но когда Винали поднялась, её взгляд упал на рубашку Винсента — смятую, задранную, обнажающую худой, измождённый живот с синяками от грубых пальцев.

Она обернулась к Лоренцо. В её глазах, только что полных слёз и отчаяния, вспыхнуло что-то другое. Ярость.

— Ах ты мерзавец... — голос её сорвался на хрип. — Ты давал слово! Ты клялся, что не тронешь его! Что просто поговоришь! Ты клялся! Как ты посмел его тронуть?!

Она толкнула его в грудь — с неожиданной для её возраста силой, с отчаянием женщины, которой уже нечего терять, которая готова умереть за этого человека на кровати.

Лоренцо схватил её за запястье, сжал так, что кости жалобно хрустнули. Притянул к себе, наклонился к самому уху и прошептал — тихо, вкрадчиво, но от этого шёпота кровь застывала в жилах, а в груди всё обрывалось:

— Слушай меня внимательно, старая шлюха. Если ты хоть раз ещё посмеешь юлить, играть со мной или делать не то, что я сказал, я заставлю тебя сначала отсосать мне прямо здесь, перед твоим драгоценным хозяином. Чтобы он посмотрел, как его верная сука обслуживает того, кого он предал. А потом я сделаю то, о чём я тебя предупреждал.  Ты поняла?

Винали побелела. Её губы задрожали, но она не могла вымолвить ни слова. Только кивнула — судорожно, испуганно, чувствуя, как к горлу подступает тошнота от этих слов, от его близости, от этого кошмара.

Лоренцо оттолкнул её, и она ударилась спиной о стену, сползла на пол, хватая ртом воздух.

Монитор зашёлся в истерике. Писк стал непрерывным, пронзительным, режущим слух.

Винсент дёрнулся — его тело выгнулось на кровати в слабой, беспомощной судороге. Пальцы судорожно сжались в кулаки, губы зашевелились, пытаясь что-то сказать, но из горла вырвался только слабый, сиплый хрип. Глаза горели такой яростью, такой ненавистью, что Лоренцо на секунду замер.

А потом расхохотался.

— Ого, папаша! — сказал он, глядя на Винсента. — Ты реально живой. Ты там, внутри, орёшь сейчас, да? Рвёшься наружу, хочешь меня убить, защитить свою верную суку? А ничего не можешь сделать. Беспомощный кусок дерьма. Лежишь и смотришь.

Он подошёл к кровати, наклонился к самому лицу Винсента.

— А что это ты так за неё переживаешь, папаша? — спросил он, кивая на Винали, которая сидела на полу, трясясь от ужаса. — Ты что, трахаешь её? Пользуешься услугами старой прислуги, пока никто не видит? А что, мой отец привык трахать всяких шлюх и сук. Твоя коллекция, видимо, большая, от сицилийских проституток до собственной экономки.

Винсент дёрнулся сильнее — его лицо исказилось от ярости, из горла вырвался сдавленный хрип, похожий на рыдание.

— О, что, задело? — Лоренцо усмехнулся, вытирая слюну с губ. — Задело, сука. Значит, есть чем тебя дожать. Я запомню это, папаша. Запомню, что ты за неё переживаешь.

Он выпрямился, глядя на эту картину: парализованный старик, корчащийся в бессильной ярости, и старая женщина, трясущаяся на полу, с разбитой губой и ужасом в глазах.

— Красиво, — сказал он спокойно. — Очень красиво. Почти как в театре.

Потом подошёл к Винали, схватил её за ворот платья, рванул вверх, заставляя подняться.

— А теперь, — прорычал он ей в лицо, брызгая слюной, — ты выведешь меня отсюда. И если ты хоть пикнешь, хоть глазом моргнёшь не туда, я пристрелю тебя в ту же секунду.

Винали смотрела на него — и в её глазах больше не было ничего. Только ледяная, мёртвая пустота человека, который сломался окончательно и бесповоротно.

— Выведи меня отсюда, — повторил Лоренцо. — Живо.

Она кивнула. Медленно, как заводная кукла.
Подошла к двери, выглянула в коридор. Пусто. Только тусклые ночники и гул вентиляции.

— Сейчас, — прошептала она чужим, безжизненным голосом.

Она первой вышла в коридор, сделала несколько шагов, доставая телефон и делая вид, что читает сообщения. Пальцы дрожали так сильно, что экран прыгал перед глазами. Навстречу, как по расписанию, вышел один из охранников — молодой парень, который должен был обходить этаж.

— Стой! — окликнула его Винали, и голос её звучал почти нормально, только опытный слух уловил бы дрожь, истерику, скрытую за этим ровным тоном. — Ты мне нужен. Внизу какие-то документы перепутали, поставки медикаментов, Винсенту нужно срочно переоформить, а я одна не управлюсь. Спустись, разберись. Живо!

Охранник раздражённо выдохнул — но спорить с Винали, которая была в этом доме дольше, чем он жил на свете, не решился. Кивнул и направился к лестнице.

В этот момент Лоренцо выскользнул из комнаты и быстро, держась в тени, проскользнул в противоположный коридор, сливаясь с темнотой.

Винали догнала его взглядом, кивнула — за служебной дверью.

Они спустились по узкой лестнице для персонала — железные ступени предательски скрипели под ногами, и каждый скрип отдавался в висках пульсирующим ужасом, казалось, что этот звук слышен во всём доме. Она шла впереди, дрожа так сильно, что, казалось, вот-вот развалится на части, но продолжала двигаться, как заведённая, как механическая кукла, у которой кончился завод.

На первом этаже она снова вышла в коридор, снова нашла взглядом охранника — второго, который дежурил у служебного входа.

— Машина для поставок? — спросила она, подходя к нему. Голос звучал ровно, только глаза, безумные, расширенные, выдавали панику. — Мне сказали, должна приехать машина с медикаментами, срочная поставка, а я никого не вижу. Ты не в курсе? Выйди, проверь!

Охранник покачал головой, вышел на улицу, в темноту.

В нужный момент Лоренцо проскользнул к чёрному выходу.

Дверь за ним закрылась бесшумно — хорошая смазка, предусмотрительная Винали позаботилась.

Он почти дошёл до выхода, когда пришлось свернуть в другое крыло — там, где было темнее, где реже ходила охрана, где можно было затеряться среди старой мебели и пыльных портретов. Шаги гулко отдавались в тишине, но Лоренцо двигался быстро, почти бесшумно, хищник, прокладывающий путь к свободе.

Завернул за угол.

И замер.

В десяти шагах, прямо посреди коридора, стоял мальчик.

Маленький. В пижаме с зайцами. Темные волосы взлохмачены, глаза сонные, но уже распахнутые — серо-голубые, огромные на бледном лице. В руке — красная машинка, с которой он не растается ни на час, зажатая крепко.

Лоренцо остановился.

Просто остановился и посмотрел — с тем холодным, злым любопытством, с которым смотрят на насекомое, случайно выползшее на дорогу.

Эван замер. Он почувствовал этот взгляд — тяжёлый, чужой, опасный. Машинка выпала из ослабевших пальцев и с тихим стуком покатилась по полу. Мальчик вжался в стену, не в силах отвести глаз от темной фигуры.

— Ты чей ублюдок? — спросил Лоренцо. Голос звучал ровно, почти скучающе, но от этого было ещё страшнее.

У Эвана задрожали губы. Он сглотнул, пытаясь вспомнить, что говорила бабушка, если что — не бойся, отвечай. Но страх сковал горло.

— Я... я не ублюдок, — выдавил он наконец, и голос его прозвучал тонко, по-детски жалобно. — Я Эван.

Лоренцо смотрел на него ещё секунду. Другую.

Потом усмехнулся — коротко, без веселья — и двинулся дальше, обходя ребёнка по широкой дуге, как обходят препятствие.

Но пройдя несколько шагов, остановился. Обернулся.

Посмотрел ещё раз. Долго. Внимательно.

— Интересно, — бросил он в пустоту.

И скрылся за поворотом, растворился в темноте, как будто его и не было.

Эван стоял, прижавшись к стене. Он смотрел на пустой коридор, на то место, где только что стоял этот страшный человек, и не мог пошевелиться.

Потом медленно, очень медленно, наклонился и поднял машинку.

Прижал её к груди.

И побежал обратно в комнату — быстро, не оглядываясь, босиком по холодному полу.

А ночь сомкнулась за спиной Лоренцо, скрывая его следы.

_______________________________

Лестница особняка гудела эхом их смеха — он разлетался под высокими потолками, отражался от тяжёлых дубовых панелей, дробился на тысячи осколков и возвращался обратно, многократно усиленный ночной тишиной.

Лиана и Крис поднимались первыми — босиком, каблуки у Крис  болтались в руках, позвякивая при каждом шаге. Белое шёлковое платье Лианы сбилось, волосы растрепались, тушь немного размазалась под глазами, но она светилась той особенной, пьяной красотой, когда женщина перестаёт контролировать себя и становится просто живой, настоящей, доступной. Они едва держали равновесие, цеплялись друг за друга, то и дело хихикали, спотыкались на ровном месте и снова заливались смехом, потому что алкоголь превращал любую мелочь в повод для веселья.

— Это лучший день рождения в моей жизни! — громко объявила Лиана, раскинув руки в стороны, едва не потеряв равновесие. — Но чёрт... — она остановилась на середине лестницы, схватившись за перила, и посмотрела на Крис круглыми, удивлёнными глазами. — Как я могла не задуть свечи?!

— Потому что ты была занята танцами на столе! — Крис прыснула со смеху, запрокидывая голову. — Ты, моя дорогая сестра, официально вошла в историю как человек, который променял торт на стриптиз в собственном платье!

— Это был не стриптиз! — возмутилась Лиана, но смех уже душил её.

— Ага, — Крис вытерла выступившие от смеха слёзы,

Позади них шла Эмма — раскрасневшаяся, с выбившимися прядями, падающими на лицо, с той особенной, пьяной улыбкой, которая появляется у людей, когда они окончательно теряют контроль над собой и это чувство оказывается удивительно приятным. Она смеялась над тем, что ей шептал Кевин, и каждое его слово, даже самое нелепое, казалось ей верхом остроумия.

Кевин наклонился к её уху, почти касаясь губами мочки, и прошептал что-то — она не разобрала слов, но интонация была такой интимной, такой тёплой, что по коже побежали мурашки. Она толкнула его плечом, пытаясь сохранить хотя бы видимость приличий, но не перестала улыбаться — напротив, улыбка стала только шире, а в глазах зажглись те самые искры, которые появляются, когда понимаешь, что с этим человеком может случиться что-то важное.

Внутри у Эммы всё ещё дрожало воспоминание о машине.

О тех минутах, когда мир сузился до размеров салона, до запаха его парфюма, до тепла его рук на своей коже. Она чувствовала это до сих пор — каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждое движение, от которого перехватывало дыхание. Это было безумно, неправильно, слишком быстро — но это было так чертовски желанно, что она не могла заставить себя жалеть.

Его губы на её шее. Его пальцы, скользящие по бедру. Та секунда, когда она села на него сверху и увидела в его глазах такое сильно, такое неистовое желание, что у неё внутри всё перевернулось.

Она не знала, что будет завтра. Не знала, что это значило для него. Но знала, что этот вечер — и эта ночь, которая ещё только начиналась, — изменят всё.

— Эй, — Кевин сжал её руку, и она вздрогнула, возвращаясь в реальность. — Ты где?

— Здесь, — выдохнула она, глядя на него снизу вверх. — Я здесь.

Самыми последними поднимались Адам и Томми.

Усталые.

Молчаливые.

Адам — с тяжёлым, сосредоточенным взглядом, который, казалось, видел всё и всех насквозь. Челюсть напряжена. Пиджак расстёгнут, рубашка немного сбилась, но даже в этом беспорядке он оставался тем, кем был — главой, контролирующий территорию. Шаги медленные, но твёрдые, каждый стук каблука по мрамору отдавался эхом, как удар метронома.

Томми шёл рядом, мрачнее тучи.

Он один раз бросил взгляд на Крис, которая опять громко засмеялась, чуть не упав с лестницы, и тихо выдохнул сквозь зубы:

— Невероятно...

В этом слове было всё, усталость, раздражение, и где-то глубоко — та самая нежность, которую он адресовывал только ей.

Все разъехались.
Элеанора, Маргарет и Изабель поехали в гостиницу — холодно, сдержанно попрощались. Сказали, что уедут утром и приедут уже за неделю до свадьбы. Эмма умоляла их остаться, и её оставили здесь.

Дэниел уехал следом — молчаливый, сосредоточенный, бросив на Лиану долгий взгляд, в котором читалось: «Если что — я рядом».

Сантьяго, пьяный и довольный, как сытый кот, ушёл к себе, напевая что-то под нос — кажется, ту самую песню, под которую они танцевали. Он двигался по коридору с той особенной, пьяной походкой, когда координация уже нарушена, но энтузиазм зашкаливает, и каждый шаг — это маленькое приключение.

— Девочки! — крикнул он, обернувшись на лестнице. — Вы были великолепны! Я вас люблю! Всех! Даже Томми, хотя он сегодня был похож на надутого индюка!

— Вали спать! — крикнул Томми.

— Иду-иду! — он театрально поклонился и едва не врезался в стену. — Но помните: завтра мы всё это обсуждаем! В деталях! Я требую деталей!

Кевин проводил Эмму до её комнаты. Они остановились у двери, и он задержался чуть дольше положенного — смотрел на неё, на её раскрасневшееся лицо, на губы, которые всё ещё хранили вкус его поцелуев.

— Спокойной ночи, — сказал он тихо.

— Спокойной ночи, — ответила она, чувствуя, как сердце колотится бешено.

Он не поцеловал её. Не здесь. Не сейчас. Только сжал руку и ушёл, оставляя её стоять в коридоре с ощущением, что внутри всё дрожит.

Томми молча зашёл в свою комнату, хлопнув дверью чуть сильнее, чем обычно. Звук разнёсся по коридору, как выстрел.

Лиана и Адам вошли в свою спальню.

Она была всё ещё навеселе — глаза блестят, щёки раскрасневшиеся, движения чуть замедленные, но в ней уже чувствовалась смена настроения. Та самая пограничная стадия, когда алкоголь из весёлого становится тяжёлым, когда обиды выползают наружу, а язык перестаёт контролироваться головой.

Адам зашёл следом.

Дверь закрылась с глухим щелчком, отрезая их от остального мира.

— Я тебе несколько раз сказал — хватит, — спокойно, но холодно произнёс он. В его голосе не было злости — только та ледяная, ровная сталь, которая всегда появлялась, когда он терял терпение. — Ты меня не слушала.

Она остановилась посреди комнаты, качнулась, удерживая равновесие.

— Эй... — она развела руками, и в этом жесте была смесь непонимания и обиды. — Что не так? Всё же хорошо. Всё было идеально. Зачем ты все портишь?

— Всё просто замечательно, — сухо ответил он, снимая пиджак и аккуратно вешая его на спинку стула. Движения ровные, сдержанные, почти механические.

Он ослабил галстук, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

Она смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает раздражение. Почему он всегда такой? Почему не может просто расслабиться, просто быть счастливым, просто...

— Вообще-то это был мой день рождения, — сказала она, и голос её прозвучал обиженно, по-детски.

— Твой день рождения уже подошёл к концу.

Она прищурилась, пытаясь сфокусировать на нём взгляд.

— А-а... ты вот так, да?

Он ничего не ответил. Просто стоял и смотрел на неё этим своим тяжёлым, непроницаемым взглядом.

И это её задело сильнее всего.

— Ты опять стал серьёзным, да? — она шагнула ближе, и шаг этот вышел неуверенным, шатким. — И ты опять станешь куском дерьма по отношению ко мне?

Он медленно повернулся.

Взгляд стал ледяным — таким, от которого у нормальных людей подкашиваются колени.

— Повтори, что ты сейчас сказала?

Она почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Тот самый холодок страха, который всегда появлялся, когда она переходила эту грань. Но алкоголь толкал её дальше, заглушая инстинкт самосохранения.

Она сняла каблуки и бросила их на пол с вызовом. Туфли с глухим стуком ударились о паркет.

Подняла подбородок.

— Ты опять ведёшь себя как грёбаный кусок дерьма. В мою сторону.

Тишина.

Он сделал шаг к ней. Один. Второй.

— Ты же знаешь, что я заставлю тебя ответить за твой... испачканный рот.

Что-то в его голосе было таким низким и напряжённым, что воздух стал густым, как сироп. Каждое слово падало в эту тишину тяжело, необратимо.

Но она уже поймала волну злости — ту самую, которая не даёт остановиться, даже когда понимаешь, что зашла слишком далеко.

— Ой, правда? — усмехнулась она, и усмешка вышла нервной, срывающейся. — И что ты сделаешь? Запугаешь меня? Снова будешь...

Он резко дёрнулся вперёд.

Она вскрикнула — больше от неожиданности, чем от страха — и, смеясь и визжа одновременно, сорвалась с места. Босые ноги заскользили по паркету, но она успела добежать до двери в ванную, влететь внутрь и захлопнуть её за собой.

Щёлк. Замок.

— Не смей! — крикнула она сквозь дверь, прижимаясь спиной к холодной стене, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Она перевела дыхание, прислушиваясь к тишине за дверью. Ни звука. Ни шагов. Ничего.

— Адам? — позвала она неуверенно.

Тишина.

Она уже начала думать, что он ушёл, что оставил её в покое, что...

Глухой удар.

Дверь распахнулась с треском — замок жалобно хрустнул, не выдержав напора. Щепки брызнули в стороны.

Он стоял в проёме — напряжённый, с тёмным, почти диким взглядом. Дышал тяжело, но ровно. Контролируемо.

Подошёл к ней.

Она вжалась в стену, чувствуя, как холодный кафель холодит спину через тонкий шёлк платья.

Он схватил её за подбородок — крепко, но не причиняя боли, просто фиксируя, заставляя смотреть в глаза. Притянул к себе.

— Как ты позволяешь себе такие выражения в мою сторону?

Она вдруг почувствовала, что алкоголь резко перестал быть весёлым. Мысли прояснились — не полностью, но достаточно, чтобы осознать: она перешла черту.

— Я... — голос дрогнул. — Я просто пошутила... я не серьёзно...

— Уже поздно.

Он смотрел на неё так, что у неё внутри всё перевернулось.

Это было странное чувство.

Страх — да. Определённо страх. Он пульсировал где-то в животе, сковывал движения, заставлял сердце биться быстрее.

Но не только.

Её дыхание стало рваным, прерывистым. Тело будто одновременно хотело отступить и остаться, хотело убежать и прижаться. В животе неприятно скрутило — но вместе с этим появилась тянущая, опасная искра, которая разбегалась по венам, заставляя кожу гореть.

Она не понимала, что с ней.

Он приблизился ещё ближе. Так близко, что она чувствовала его дыхание на своих губах.

— И что ты сделаешь теперь? — спросила она, и голос её прозвучал хрипло, с вызовом, которого она сама в себе не ожидала.

— Сейчас заставим тебя протрезветь.

Он подхватил её на руки прежде чем она успела сделать вдох — одним движением, будто весь этот вечер с ее танцами, смехом и шампанским не отнял у них сил, и она только ахнула, когда мир перевернулся и она оказалась прижатой к его груди, вцепившись пальцами в рубашку.

— Адам, нет! — закричала она, забилась, заколотила кулаками по его плечам. — Отпусти!

Он молчал, только челюсть сжалась. Она вцепилась в него сильнее, попыталась вырваться, оттолкнуться, но он держал крепко — нерушимо, как скала держит море, как стена держит натиск.

— Не надо! — закричала она, когда он наклонился над краем ванны. — Адам, пожалуйста! Я всё поняла! Я больше не буду!

Он разжал руки, и она упала в холодный мрамор — не больно, но неожиданно, а в следующую секунду ледяная вода обрушилась на неё сплошным потоком, вышибая крик, вышибая воздух, вышибая всё, что было. Крик вырвался сам — не сдерживаемый, не контролируемый, дикий. Холод обжёг кожу, пробрал до костей, вышиб дыхание из лёгких.

— Холодно! — закричала она, захлёбываясь водой, которая хлестала по лицу, заливалась в глаза, в рот, в уши. — Адам, холодно! Пожалуйста! Прошу тебя!

Она дёрнулась, попыталась вскочить, выбраться из этой ледяной ловушки, но его рука уже легла ей на плечо — тяжёлая, непреклонная, прижимающая к стенке. Он стоял над ней — молчаливый, неподвижный, как изваяние, в одной руке держал душ, другой прижимал её к месту, не давая пошевелиться. Вода стегала по груди, по животу, разлеталась брызгами, заливала всё вокруг.

— Адам, умоляю! — голос её сорвался на всхлип. — Я замерзаю! Я больше никогда!

Она билась в его руке, как птица в силках, вырывалась, царапалась, колотила по его запястью — бесполезно. Он даже не дрогнул. Только вода лилась — ледяная, безжалостная, стирающая с неё весь этот вечер, весь этот праздник, всю эту пьяную дурость.

Её волосы — мягкие, уложенные с такой тщательностью несколько часов назад — потемнели, отяжелели, прилипли к лицу и шее мокрыми прядями. Вода стекала с них ручьями, затекала за шиворот, под разрез платья, делала её беззащитной и жалкой. Платье — белый шёлк, который ещё недавно сиял под прожекторами, переливался, струился при каждом движении, — намокало на глазах. Ткань прилипала к телу, облепляла каждый изгиб, становилась полупрозрачной, почти невесомой, ничего не скрывая. Сквозь мокрый шёлк проступила её собственная кожа — бледная, покрытая мурашками от холода. Проступили очертания груди, кружки сосков, напрягшихся до боли.

Она опустила глаза вниз и поняла, как выглядит. Поняла, что он видит. Стыд обжёг щёки жарче, чем вода — холодом.

Она попыталась прикрыться руками, но он перехватил её запястья — резко, без усилий — и развёл их в стороны, прижав к стенкам ванны. Распятая. Открытая. Беззащитная. Она подняла глаза и встретила его взгляд — тяжёлый, тёмный, горящий тем огнём, который всегда пугал и всегда притягивал.

Вода всё лилась. Холод постепенно отступил — не потому что стало теплее, а потому что тело перестало чувствовать. Онемело. Сдалось.

И тогда он выключил воду.

Тишина обрушилась на них внезапно — только капли падали с её волос, с её тела, с её разорванного платья, разбиваясь о мрамор ванны тихим, почти музыкальным звоном. Она смотрела на него снизу вверх, тяжело дыша, вздрагивая каждой клеточкой.

Он наклонился, взялся за край её платья у самого горла и разорвал.

Треск шёлка прозвучал как выстрел. Как пощёчина. Как точка невозврата. Ткань разошлась до самого низа — до пояса, до бёдер, открывая всё, что было скрыто. Грудь показалась наружу — высокая, тяжёлая, с напряжёнными сосками, которые, казалось, кричали от холода и возбуждения одновременно. Живот — плоский, подрагивающий мелкой дрожью. Тонкое кружево трусов — уже мокрое, полупрозрачное, ничего не скрывающее.

Она не могла пошевелиться. Не могла прикрыться. Только смотрела на него и ждала.

Он снова включил воду.

На этот раз — тёплую.

Струя ударила сильным, плотным напором — не разлетаясь брызгами, а упругая, тяжёлая, послушная. Он взял лейку душа в руку и направил поток прямо ей на грудь. Тёплая вода коснулась сосков — и по телу пробежала дрожь, не имеющая ничего общего с холодом. Она смотрела, как вода стекает по груди, по животу, уходит вниз, и не могла отвести взгляд.

Он провёл струёй ниже — по животу, по бёдрам.

— Раздвинь ноги.

Голос его звучал ровно. Холодно. Как приказ.

Она помотала головой, сжав колени.

Он не повторил. Просто схватил подол разорванного платья, задрал его до самой талии, оголяя бёдра, оголяя тонкое кружево, которое уже ничего не скрывало — только подчёркивало. Она дёрнулась, попыталась свести ноги, прикрыться, но он уже навис над ней — вжал в стену своим телом, лишая возможности двигаться.

Тёплая вода била где-то в стороне, пар поднимался к потолку, заволакивал зеркала, делал реальность зыбкой, нереальной.

Он порвал кружево. Треск прозвучал глухо, но она его услышала. Почувствовала, как ткань разошлась на бёдрах, как холодный воздух коснулся самого сокровенного.

|Следующая сцена содержит материалы сексуального характера и предназначена только для лиц, достигших совершеннолетия.|

Струя воды ударила туда. Между ног. Прямо в клитор.

— Адам! — закричала она, выгибаясь, пытаясь отстраниться, уйти от этого натиска. — Прекрати это!

Он не слушал. Только сильнее прижал её к стенке, не давая пошевелиться. Вода била точно в цель — горячая, настойчивая, невыносимая.

Она брыкалась. Пыталась вырваться. Кричала его имя — то с мольбой, то с гневом. Вода затекала в рот, она задыхалась, захлёбывалась собственными криками. Но внутри уже нарастало что-то другое. То, что невозможно было остановить.

Плотный напор бил ритмично, настойчиво, сводя с ума. Она чувствовала, как тело перестаёт подчиняться, как внутри завязывается тугой, горячий узел, как мышцы начинают сокращаться в предвкушении.

Стон вырвался сам. Низкий, гортанный, удивлённый.

Она открыла глаза и встретила его взгляд.

Он смотрел на неё. Смотрел, не отрываясь, в этом ярком свете ванной, где каждая деталь была видна, где невозможно было спрятаться. Видел, как меняется её лицо, как расширяются зрачки, как губы приоткрываются в беззвучном крике. Видел каждую судорогу её тела, каждую дрожь.

Его глаза горели. В них было всё: власть, желание, голод. Этот взгляд прожигал сильнее любой воды, сильнее любого прикосновения.

Она застонала громче — уже не сдерживаясь, не пытаясь. Имя его срывалось с губ снова и снова, как молитва, как заклинание.

— Адам...

Оргазм накрыл её волной — мощной, неожиданной, сокрушительной. Она выгнулась дугой, запрокинув голову, вцепившись пальцами в его плечи. Крик вырвался из самой глубины — не контролируемый, не стыдливый, настоящий. Тело билось в судорогах, мышцы сокращались снова и снова, и вода всё лилась, продлевая, усиливая, сводя с ума.

Когда волна отступила, она обмякла. Прижалась к холодной стенке ванны, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как кровь пульсирует в висках, как тело ещё вздрагивает остаточными спазмами.

Он выключил воду.

Тишина. Только её дыхание. Только капли, падающие с мокрых волос.

Он стоял над ней — мокрый насквозь. Рубашка прилипла к телу, облепила каждый мускул, каждую линию. Ткань стала полупрозрачной, и сквозь неё проступали очертания груди, твёрдой, напряжённой. Вода стекала по его лицу, по шее, уходила под воротник. Он был красив. Пугающе. Дико. Нечеловечески.

Он протянул руку, схватил её за плечо и рывком усадил — так, чтобы она сидела, откинувшись назад, глядя на него снизу вверх.

Потом расстегнул ширинку. Одним движением.

Она смотрела, как его пальцы справляются с пуговицами, как ткань брюк расходится, открывая то, что она уже чувствовала — твёрдое, напряжённое, готовое.

Он взял её лицо в ладони. Не грубо. Почти нежно. Большие пальцы легли на скулы, приподнимая голову, заставляя смотреть в глаза.

Она поняла. Внутри всё сжалось — не от страха. От предвкушения. От того, что это было неправильно, грязно, унизительно — и от того, как сильно она этого хотела.

— Нет, — прошептала она, качнув головой. — Адам, нет. Я не...

Он открыл ей рот. Просто надавил на подбородок, и она послушалась — не потому что хотела, а потому что не могла не послушаться. Потому что его руки на её лице были приказом, которому невозможно было противиться.

Он вошёл. Медленно. До середины.

Она застонала — не от удовольствия, от неожиданности, от полноты ощущений. Глаза наполнились слезами мгновенно — рефлекторно, потому что он не помещался, потому что это было слишком много, слишком глубоко, слишком.

— Смотри на меня.

Она подняла глаза, полные слёз. Встретила его взгляд. В этом взгляде не было жалости. Не было нежности. Только тот самый тёмный огонь, который разгорался всё ярче.

Он начал двигать её головой. Медленно. Ритмично.

Она закрыла глаза — но он тут же сжал пальцы сильнее, заставляя открыть.

— Смотри.

Она смотрела. Смотрела, как меняется его лицо. Как дыхание становится глубже. Как в глазах появляется то самое выражение, которое она уже видела сегодня — голодное, дикое, ненасытное.

Она смирилась. Приняла. Руки сами легли ему на бёдра. Язык начал работать, подстраиваясь под ритм. Она перестала думать о том, правильно ли это, хорошо ли это, стыдно ли это. Она просто делала.

Слёзы высохли. Вместо них пришло что-то другое. Странное. Непонятное. Она поймала себя на мысли, что её ужасно возбуждает то, как ему хорошо.

Он прикрыл глаза — всего на секунду. Голова чуть откинулась назад. Она видела это. Видела каждое его движение, каждую эмоцию, каждую вспышку удовольствия на этом обычно непроницаемом лице.

Она начала интенсивнее. Глубже. Быстрее.

— Чёрт.

Это было единственное слово, но в нём поместилось всё.

Его рука гладила её по щеке — невесомо, почти ласково, контрастируя с тем, что происходило. Большой палец проводил по скуле, по виску, по мокрой пряди волос. Она чувствовала это прикосновение каждой клеточкой. Чувствовала, как нарастает его напряжение, как он близок.

Он закончил ей в рот — с хриплым, сорванным стоном, с дрожью, прошедшей по всему телу. Пальцы сжались на её затылке, удерживая, не давая отстраниться.

Она сглотнула. Подняла на него глаза.

Он смотрел на неё сверху вниз — тяжело дыша, мокрый, красивый. И медленно, очень медленно, погладил её по щеке. Большим пальцем. Невесомо. Почти нежно. В его глазах больше не было той ледяной стали. Только тепло. Только насыщение. Только что-то очень личное, очень глубокое, от чего у неё внутри всё переворачивалось.

Она отвернулась. Протянула руку, включила воду и начала умываться — скорее, чтобы скрыть неловкость, чем действительно смыть с себя что-то. Вода стекала по лицу, смешиваясь с остатками слёз, с потом, со всем, что было. Она чувствовала себя странно. Пусто и полно одновременно. Стыдно и свободно. Она не знала, что думать обо всём этом.

— Мне нужно принять душ.

Голос прозвучал тихо, глухо, она даже не была уверена, что он услышал.

— Мы сделаем это вместе.

Он шагнул в ванну — просто перешагнул через край, и вода плеснула, разошлась кругами от его ног. Ванна была большой, достаточно большой для двоих, но сейчас, когда он стоял над ней, мокрый, тяжёлый, с этим тёмным взглядом, пространство вокруг сжалось до размеров их тел.

Она смотрела, как он расстёгивает рубашку. Пальцы двигались медленно, без спешки, и каждая пуговица поддавалась с тихим щелчком. Ткань распахнулась, открывая грудь — широкую, мускулистую. Вода стекала по его торсу тонкими ручьями, терялась внизу, за поясом брюк.

Он стянул рубашку с плеч и бросил куда-то в сторону, даже не глядя. Она упала на пол с тихим мокрым шлепком.

Потом его руки опустились к брюкам.

Она смотрела, не в силах отвести взгляд. Смотрела, как он расстёгивает пуговицы, как стягивает мокрую ткань с бёдер, как освобождается от всего, что было между ними. Брюки упали к его ногам, и он перешагнул через них, оставшись в одних боксерах — чёрных, мокрых, облепивших тело так, что ничего не скрывали.

Он был красив. Пугающе, дико, нечеловечески красив.

Она смотрела на него и не могла понять, как этот мужчина — опасный, холодный, жестокий — может вызывать в ней столько всего одновременно. Страх. Желание. Любовь. Что-то ещё, чему она не знала названия.

Он опустился перед ней на колени.

Вода плеснула, окатив её тёплыми брызгами.

Он взял её лицо в ладони и притянул к себе.
Поцелуй был другим.

Не тем, каким он целовал её раньше — властным, требующим, берущим. Этот был медленным. Почти нежным. Его губы двигались по её губам осторожно, будто он пробовал её на вкус впервые, будто они не знали друг друга, будто у них была вся ночь впереди.

Она застонала ему в рот — тихо, удивлённо.

Его руки скользнули по её мокрым волосам, по шее, по плечам, стягивая остатки разорванного платья, которое уже ничего не держалось. Ткань упала куда-то в воду, поплыла, и она осталась перед ним абсолютно голая — мокрая, дрожащая, открытая.

Он целовал её долго. Очень долго. Так, что она забыла, где находится, забыла, что было до этого, забыла всё, кроме его губ на своих губах.

Потом его рот двинулся ниже. По подбородку. По шее. По ключицам. Каждое прикосновение губ оставляло на коже дорожку жара, и она выгибалась, запрокидывала голову, ловила ртом воздух.

Он взял в рот её сосок — и она вскрикнула, вцепившись пальцами в его мокрые волосы. Язык дразнил, покусывал, ласкал, сводил с ума. Она чувствовала, как тело снова начинает гореть, как внутри опять завязывается тот тугой узел, как мышцы сокращаются в предвкушении.

— Адам... — выдохнула она. — Пожалуйста...

Он поднял голову. Посмотрел ей в глаза.

— Пожалуйста — что?

Она не могла ответить. Не знала слов. Только смотрела на него умоляюще, чувствуя, как низ живота сводит сладкой судорогой.

Он усмехнулся — одними уголками губ — и снова поцеловал её.

А потом приподнял, разворачивая, усаживая к себе на колени так, чтобы она сидела на нём верхом, лицом к лицу.

Она ахнула, когда почувствовала его твёрдость между своих бёдер. Он был там — готовый, ждущий, пульсирующий в такт его сердцу.

— Сама, — сказал он тихо.

Она закусила губу. Опустила глаза вниз, туда, где их тела почти соприкасались. Потом снова подняла взгляд на него.

И медленно, очень медленно, начала опускаться.

Он вошёл в неё плавно — настолько плавно, насколько позволяла его плоть. Она чувствовала каждый миллиметр, каждое движение, каждое заполнение. Глаза расширились, губы приоткрылись в беззвучном крике.

Когда он вошёл полностью, она замерла, привыкая, принимая, ощущая.

— Чёрт, — выдохнула она, не в силах сдержаться.

Его руки легли ей на бёдра — не сжимая, просто фиксируя, позволяя ей задавать ритм.

Она начала двигаться.

Медленно сначала. Робко. Прислушиваясь к своим ощущениям, к его реакции, к тому, как меняется его дыхание. Но с каждым движением становилось легче, естественнее, правильнее.

Вода плескалась вокруг них, создавая свой ритм, свой шум, своё сопровождение этому древнему танцу.

Он смотрел на неё.

Смотрел, не отрываясь, в этом ярком свете, где невозможно было спрятаться, где каждая эмоция читалась на лице. Видел, как она кусает губы, как запрокидывает голову, как по лицу разливается то самое выражение, которое он ждал.

— Не останавливайся, — прошептал он.

Она не останавливалась.

Движения становились быстрее, ритмичнее, отчаяннее. Вода хлестала через край ванны, заливала пол, но им обоим было всё равно. Существовали только они — только её тело на его коленях, только его руки на её бёдрах, только этот бешеный ритм, который уносил их обоих куда-то, где не было ничего, кроме них.

Она чувствовала, как нарастает внутри то самое — горячее, неизбежное, сокрушительное. Чувствовала по тому, как сжимаются мышцы, как перехватывает дыхание, как мир начинает плыть перед глазами.

— Адам... — выдохнула она, и в этом имени было всё. — Я сейчас...

Он приподнял бёдра навстречу её движениям, входя глубже, резче, и этого оказалось достаточно.

Оргазм ударил волной — мощной, долгой, вышибающей крик. Она закричала, запрокинув голову, вцепившись в его плечи, чувствуя, как тело сотрясают судороги, как мышцы сжимаются вокруг него снова и снова.

Он закончил следом — с хриплым стоном, с дрожью, прошедшей по всему телу, прижимая её к себе так крепко, что, казалось, они сейчас сольются в одно целое.

Время остановилось.

Они сидели в воде, тяжело дыша, прижавшись друг к другу, и тишина была полной — только их дыхание, только капли, падающие с мокрых волос, только стук двух сердец, бьющихся в унисон.

Неизвестно, сколько прошло времени. Минута. Пять. Вечность.

Он выключил воду, и тишина обрушилась на них снова — только капли падали с мокрых волос, с их тел, разбиваясь о поверхность воды мелкими всплесками. Она сидела в ванне, откинувшись на его грудь, чувствуя, как медленно успокаивается дыхание, как затихает бешеный стук сердца.

— Иди сюда, — сказал он тихо, и в этом слове не было приказа — только усталость и что-то очень тёплое, почти нежное.

Он поднялся первым и протянул ей руку. Она взялась за неё, позволив помочь себе встать. Вода стекала по её телу ручьями, волосы тяжело лежали на плечах мокрыми прядями, но она не чувствовала холода — только странное, уютное тепло, разливающееся внутри.

Он открыл душ — настоящий, большой, с широкой лейкой сверху. Тёплая вода хлынула потоком, заставляя её зажмуриться на секунду.

Он притянул её под струи, встал рядом, и они стояли так — вдвоём под тёплой водой, чувствуя, как она смывает с них всё: напряжение, усталость, пот, слёзы, всё, что было до этого момента.

Он взял шампунь, налил в ладонь и начал мыть её волосы. Медленно, осторожно, массируя кожу головы кончиками пальцев. Она закрыла глаза, отдаваясь этим ощущениям — таким простым и таким невероятным после всего, что было.

— Я обожаю твои волосы, — сказал он вдруг, и она открыла глаза, удивлённо посмотрела на него.

— Ты серьёзно? — усмехнулась она. — Адам Харрингтон делает комплименты? Я не ослышалась?

— Не привыкай, — буркнул он, но в уголках его губ дрогнуло что-то похожее на улыбку.

Она засмеялась — тихо, счастливо.

Он смывал пену с её волос, и вода стекала по лицу, по плечам, по спине, а его руки всё ещё гладили её — по шее, по плечам, по мокрой коже, будто он не мог остановиться, будто ему нужно было прикасаться к ней снова и снова.

— Дай я, — сказала она, беря в руки гель для душа.

Она намылила ладони и провела ими по его груди — медленно, изучая каждый мускул, каждую линию. Он стоял неподвижно, позволяя ей делать это, и в его глазах было что-то такое, от чего у неё внутри всё таяло.

— Ты такой... — начала она и запнулась, не зная, как сказать.

— Какой? — спросил он.

— Настоящий, — выдохнула она. — Со мной ты настоящий.

Он ничего не ответил. Только притянул её к себе и поцеловал — долго, глубоко, под этой тёплой водой, смывающей всё лишнее.

Его руки скользили по её спине, по ягодицам, по бёдрам — не с желанием, а с какой-то новой, удивительной нежностью, которую она в нём никогда не видела. И она отвечала ему тем же — гладила, касалась, изучала его тело так, будто видела впервые.

В какой-то момент он взял мочалку и провёл по её спине, а она рассмеялась — потому что было щекотно, потому что это было так нормально, так... обычно.

— Тебе смешно? — спросил он, приподняв бровь.

— Да, — ответила она, глядя на него сияющими глазами. — Ты такой странный сейчас. Такой... человеческий.

Он устало выдохнул и его губы тронула та самая редкая улыбка, которую она видела всего несколько раз.

Она прижалась к нему всем телом, обхватила руками за шею и уткнулась лицом в его мокрое плечо.

— Я влюбилась в тебя настолько сильно что...— прошептала она куда-то в его кожу. — Ты даже не представляешь.

Он гладил её по спине, по мокрым волосам, молчал, но в этом молчании было больше, чем в любых словах.

Они стояли под водой ещё долго. Пока вода не начала остывать, пока пальцы не сморщились, пока не пришло время возвращаться в реальность.

Он выключил душ.

_____________

Она вышла из ванной первой — босиком, оставляя влажные следы на тёплом паркете, закутанная в огромное пушистое полотенце, которое делало её похожей на маленького пухлого зверька, случайно забредшего в человеческое жильё. В спальне горел только один ночник — мягкий, приглушённый свет разливался по комнате тёплыми волнами, делая тени длинными и уютными, а воздух — почти осязаемо густым.

Она прошла в гардеробную — просторную комнату, где вдоль стен тянулись ряды вешалок с её одеждой и его костюмами, где пахло деревом. Долго выбирала, перебирая мягкие ткани, проводя пальцами по шёлку и хлопку, и наконец остановилась на теплых, почти детских розовых штанах, безнадёжно несексуальных, но таких уютных, что она не могла им отказать. Надела свободную майку, которая тут же сползла с одного плеча, открывая ключицу, и посмотрела на себя в большое зеркало в тяжёлой деревянной раме.

На неё смотрела девушка с мокрыми, растрёпанными волосами, раскрасневшимися щеками и глазами, в которых горел тот самый свет, который бывает только после долгой ночи любви — усталый, счастливый, немного удивлённый. На шее ещё алели следы его поцелуев, и при виде их по телу пробежала тёплая дрожь.

Когда она вышла из гардеробной, Адам уже был в комнате.

Он стоял у кровати, и при виде его у неё снова перехватило дыхание — как всегда, каждый раз, словно впервые. На нём были тёмно-синие пижамные штаны из тонкой мягкой ткани, сидящие на бёдрах так идеально, что это казалось почти неприличным. Торс оставался голым — широкие плечи, влажная после душа кожа, на которой всё ещё блестели редкие капли воды, тёмные волосы на груди, спускающиеся тонкой дорожкой к животу. Он стоял неподвижно, глядя на неё.

В руке он держал что-то маленькое, что поблёскивало в мягком свете ночника.

— Мило, — сказал он, глядя на её розовые штаны.

— В них очень тепло, — парировала она, забираясь под одеяло с грацией человека, который очень хочет выглядеть достойно, но у которого подкашиваются колени от усталости и счастья.

Адам лёг рядом — просто лёг на спину, закинув руки за голову, глядя в потолок. Она сразу придвинулась, прижалась к его боку, положила голову ему на плечо, чувствуя тепло его кожи, ровное биение сердца, спокойное дыхание. Тишина была тёплой, уютной, наполненной только их дыханием и далёким, едва слышным шумом ночного леса за окном.

— Насчёт подарка, — сказал он вдруг. Голос прозвучал ровно, холодно, деловито.

Она приподнялась на локте, посмотрела на него.

— Мы давно работали над проектом,— продолжил он, глядя в потолок. — Казино. Масштабное, легальное, с хорошим прикрытием. Сейчас у нас много работы, чтобы этим заниматься, и я подумал... — он сделал паузу, —Теперь это будет твоим доходом. Твоим личным делом. Можешь заниматься им, если захочешь. Можешь нанять людей и просто получать прибыль. Неплохой опыт. Решать тебе.

Она молчала, переваривая. Слова падали в тишину комнаты тяжело, весомо.

— Очень неожиданно... — начала она.

— И это, — перебил он, не дав ей договорить.

Он протянул руку. На его широкой ладони лежал кулон — тонкая золотая цепочка, почти невесомая на вид, с маленьким сапфиром в центре. Камень был тёмно-синим, почти чёрным в этом мягком свете, но когда она чуть повернула голову, в нём вспыхнул глубокий, густой синий огонь. Вокруг сапфира, словно стража вокруг короля, расположились мелкие бриллианты — каждый не больше булавочной головки, но вместе они создавали сияющее облако, от которого невозможно было оторвать взгляд.

Она смотрела на кулон, не в силах произнести ни слова. Потом перевела взгляд на него.

— Что это? — спросила она шёпотом.

— Кулон, — ответил он коротко. И после паузы добавил, глядя всё так же в потолок: — Он принадлежал моей матери. Я храню его с детства. Никому не показывал. Даже Томми  не знает, что он у меня есть.

Она замерла. В горле встал тугой, горячий ком.

— Он очень красивый...

— Он просто лежал у меня много лет, — продолжил он, и голос его звучал всё так же ровно, но что-то в нём дрогнуло — едва заметно, почти неуловимо. — Я не хотел его кому-то отдавать. Никто не достоин был, даже видеть его. А теперь... — он замолчал на секунду, — теперь он твой.

Она смотрела на него во все глаза. На этого человека, который только что подарил ей целое казино — холодно, буднично, как будто это ничего не значило. И на этот кулон, который он хранил всю жизнь, который никому не показывал, который достал сейчас — для неё.

Слёзы навернулись мгновенно. Она даже не пыталась их сдержать.

— Адам... — выдохнула она, и голос её сорвался. — Я не знаю, что сказать...

— Ничего не говори, — перебил он. Всё так же холодно, всё так же ровно. — Просто возьми.

Она взяла кулон дрожащими пальцами. Золото было тёплым от его руки, цепочка скользила по коже, сапфир переливался в свете ночника, и от этого зрелища у неё перехватывало дыхание. Она провела пальцем по гладкому камню, по холодным бриллиантам, чувствуя, как слёзы текут по щекам.

Потом повернулась к нему, обхватила его лицо ладонями — колючее от щетины, горячее — и поцеловала. Долго, нежно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами: благодарность, удивление, любовь, ту самую, огромную, которая не помещалась в груди.

Он отвечал. Сначала сдержанно, как всегда, но постепенно его рука легла ей на затылок, пальцы зарылись во влажные волосы, и поцелуй стал глубже, настоящее.

— Спасибо, — прошептала она, отстранившись на миллиметр. — Это самый лучший подарок. Ты хранил его столько лет и отдал мне. Я очень благодарна.

— Не за что, — ответил он. Всё так же холодно, но в уголках его губ дрогнуло что-то — то самое, что она видела всего несколько раз в жизни. Почти улыбка.

Она надела кулон. Холодный металл лёг на грудь, сапфир опустился в ложбинку между ключицами, и она прижала его ладонью, чувствуя, как тепло её тела постепенно согревает его. Он смотрел на неё — долго, внимательно, и в этом взгляде было что-то такое, от чего внутри всё таяло.

— Красиво, — сказала она.

— Да, — ответил он.

И снова лёг на спину, глядя в потолок.

Она прижалась к нему, положила голову на плечо. Кулон мягко касался её кожи при каждом движении, напоминая о себе. В голове всё ещё не укладывалось — казино, которое теперь её, кулон, который он хранил с детства, этот вечер, эта ночь, всё сразу.

Они лежали молча. Долго. Тихо. Только дыхание, только тепло, только близость.

— Я хочу от тебя ещё один подарок, — прошептала она наконец в его плечо, уже засыпая.

— Какой? — спросил он.

— Скажи мне что-нибудь откровенное. Про меня.

Он повернул голову. Посмотрел на неё сверху вниз.

— Откровенное? — переспросил он, и в голосе его мелькнула та редкая, сухая ирония. — Тебе мало было откровенности сегодня?

Она засмеялась — тихо, сонно, уткнувшись в его грудь головой, чувствуя, как смех отдаётся в его теле.

— Не такую. По-настоящему откровенное. Про нас. Про то, что ты чувствуешь.

Он молчал долго. Так долго, что она уже решила — не ответит, что он снова уйдёт в свою непроницаемую скорлупу, и это останется между ними, невысказанное, неразделённое.

А потом он погладил её по щеке. Медленно, большим пальцем, едва касаясь — так гладят самое дорогое, что есть в жизни.

— Я никогда не думал, что смогу кого-то так сильно полюбить, — сказал он тихо. Голос его дрогнул — всего на секунду, почти незаметно, но она услышала.

Она замерла.

Сердце пропустило удар. Потом ещё один.

А потом она прижалась к нему так сильно, как только могла — обхватила руками, вжалась всем телом, будто хотела стать частью его, раствориться в нём, исчезнуть в этом тепле и безопасности.

— Адам... — выдохнула она куда-то ему в шею, и имя его прозвучало как молитва, как благодарность.

Он обнял её в ответ — крепко, надёжно, прижимая к себе. Руки сомкнулись на её спине, и она чувствовала, как бьётся его сердце — сильно, ровно, успокаивающе.

И они затихли.

Тишина плыла по комнате, как тёплый океан, убаюкивая, укутывая, обещая покой. Дыхание становилось ровнее, мысли таяли, растворялись в темноте.

Прошёл час. Может, два. Может, всего несколько минут — время потеряло значение.

Адам лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. Ровное дыхание Лианы щекотало его плечо, её рука всё ещё лежала у него на груди, нога была перекинута через его бедро — она спала, доверчивая и тёплая. Кулон на её шее тускло поблёскивал в свете ночника, и при виде этого блеска у него внутри что-то сжималось — странное, тёплое, почти болезненное чувство.

Он закрыл глаза.

Тьма.

Снова.

Лужа крови. Она растекалась по белому мрамору медленно, неотвратимо, как сама смерть. Липкая, тёмная, тёплая ещё. Он падал на колени, и ладони погружались в это месиво, и он знал — сейчас, сейчас он увидит.

Лиана.

В крови. Вся в крови. Глаза закрыты.

— Нет...

Он кричал, но звука не было. Только гул в ушах. Только пульс в висках. Только эта картина, которая горела в мозгу калёным железом.

— Лиана!

Адам резко вскинулся на кровати.

Дышал тяжело, рвано, грудная клетка ходила ходуном, пот заливал лицо, спину, грудь. Сердце колотилось бешено, готовое вырваться наружу, разорвать рёбра, освободиться от этого кошмара.

Он замер.

Рядом спала Лиана.

Та же поза, та же рука на его груди, то же ровное, безмятежное дыхание. Она не проснулась. Даже не шевельнулась. Кулон на её шее мерцал в такт дыханию, и этот тихий свет казался единственным якорем в реальности.

Он смотрел на неё.

Смотрел, как поднимается и опускается её грудь. Как в свете ночника блестят её волосы, разбросанные по подушке. Как губы чуть приоткрыты во сне, как ресницы отбрасывают тени на щёки, как кулон лежит на её коже — там, где он должен был лежать всегда.

Живая.

Дикая, неконтролируемая злость поднялась изнутри — на себя, на этот сон, на то, что он не может от него избавиться, на то, что даже сейчас, когда она рядом, тёплая, настоящая, этот кошмар находит его. Тревожность скрутила внутренности тугим узлом. Сердце всё ещё колотилось, адреналин разгонял кровь по венам, и он знал — больше не заснёт. Не сегодня.

Он медленно, очень медленно, чтобы не разбудить, откинулся на подушку. Смотрел в потолок, чувствуя, как внутри всё кипит, как мысли мечутся в голове, как реальность смешивается с кошмаром.

______________________________

Утро ворвалось в комнату тонкими полосками света, пробивавшимися сквозь тяжёлые шторы. Уже привычно. Солнце уже поднялось высоко, но в спальне царил мягкий, приглушённый полумрак, в котором предметы теряли чёткость очертаний и казались зыбкими, ненастоящими. Где-то за окном пели птицы, и этот мирный, утренний звук так контрастировал с тем хаосом, который творился у неё в голове.

Лиана проснулась от того, что солнце всё-таки нашло щель в шторах и било прямо в глаза. Она зажмурилась, перевернулась на другой бок и тут же застонала — голова отозвалась острой, пульсирующей болью, будто внутри черепа работала отбойная молотилка, а кто-то невидимый методично бил молотком по вискам.

— Чёрт, — прошептала она в подушку, голос звучал хрипло, чужо.

Она приоткрыла один глаз, глянула на часы на тумбочке. Десять утра. Десять утра, а такое ощущение, что по голове проехался грузовик. И не один. Целая колонна грузовиков, да ещё и с прицепами.

Она попыталась перевернуться на спину и замерла, потому что воспоминания обрушились на неё разом, как цунами, смывающее всё на своём пути. Они нахлынули волной — яркой, почти осязаемой, заставляя сердце биться быстрее, а щёки — заливаться краской.

Танцы на столе. Её тост — боже, она говорила тост! При всех! При Элеоноре! Говорила что любит Адама! Охренеть... Крис на столе, её юбка, Томми с пиджаком, прыгающий вокруг, как цирковой клоун. Адам, снимающий её со стола. Адам в ванной. Адам под водой. Его руки. Его губы. Его голос, хриплый и низкий, шепчущий ей на ухо то.

Она закрыла лицо руками, чувствуя, как жар разливается по щекам, спускается на шею, прячется под одеяло.

— О господи, — простонала она в подушку. — Это было? Это всё было на самом деле?

Кулон.

Она опустила глаза и увидела его — тонкая золотая цепочка на шее, тёмно-синий сапфир в обрамлении бриллиантов. Он лежал на её груди, прохладный и гладкий, и при взгляде на него внутри разлилось тёплое, тягучее счастье, которое на секунду даже перекрыло головную боль.

Она взяла кулон в ладонь, провела пальцем по камню. Вспомнила его слова: «Я храню его с детства. Никому не показывал. Даже Томми не знает, что он у меня есть».

И улыбнулась. Сквозь боль, сквозь похмелье, сквозь всё. Глупая, счастливая улыбка расползлась по лицу, и она почувствовала, как щёки заливает румянец — от одних только мыслей о прошлой ночи. О его руках. О его голосе. О том, как он смотрел на неё.

Она ещё немного полежала, перебирая воспоминания, как драгоценные камни, и улыбаясь в подушку. Потом глубоко вздохнула и заставила себя встать.

Головная боль тут же напомнила о себе, но она уже знала, что с ней делать. Душ. Горячий, долгий, чтобы смыть остатки вчерашнего вечера и этот противный, липкий осадок похмелья.

Она прошла в ванную босиком, оставляя следы на прохладном паркете. Разделась медленно, глядя на своё отражение в большом зеркале. На шее и ключицах алели следы его поцелуев — тёмные, почти фиолетовые отметины, которые невозможно было спрятать под одеждой. Она провела пальцем по одной из них, и по телу пробежала дрожь.

Головная боль потихоньку отступала, уступая место странному ощущению — она чувствовала себя разбитой, но одновременно наполненной до краёв чем-то тёплым и важным. Тем, чему она даже не могла подобрать названия.

Когда она вышла из ванной, закутанная в большое махровое полотенце, и остановилась перед зеркалом в спальне, первое, что она увидела — кулон. Она снова провела пальцем по гладкому камню, и внутри всё сжалось — от нежности, от удивления, от того, что этот холодный, опасный человек носил в себе тепло.

Оделась она тщательно, но без кокетства — выбрала мягкие светлые джинсы, облегающие бёдра ровно настолько, чтобы подчёркивать фигуру, но не выглядеть вызывающе. Простой бежевый свитер крупной вязки, который сползал с одного плеча, открывая ключицу и край кулона — так, чтобы он был виден, но не напоказ. Волосы высушила феном, но не укладывала — они падали на плечи мягкими волнами, обрамляя лицо, делая её мягче, женственнее. Немного тонального крема, чтобы скрыть синеву под глазами, и немного замаскировать следы на шее. Тушь, блеск для губ — минимум, но достаточно, чтобы чувствовать себя человеком.

Она крутанулась перед зеркалом, осталась довольна и вышла из гардеробной как раз в тот момент, когда дверь в спальню открылась.

Адам стоял на пороге.

И у неё перехватило дыхание.

Он был мокрым — не влажным после душа, не разгорячённым слегка, а именно мокрым, тяжело дышащим после интенсивной, изматывающей тренировки. Белая футболка прилипла к торсу, облепляя каждый мускул, каждую линию, каждую впадину, делая его рельефным до неприличия. Ткань, тонкая и влажная, потемнела от пота на груди, на спине, между лопаток, подчёркивая ширину плеч и мощный торс.

Чёрные спортивные штаны сидели на бёдрах низко, так низко, что открывали полоску кожи внизу живота — влажную, блестящую, с выступающими венами, уходящими под резинку. Ткань на бёдрах тоже потемнела от пота, облепляя, подчёркивая силу длинных ног.

Волосы были мокрыми — не просто влажными, а именно мокрыми, тяжёлыми, кое-как зачёсанными назад. Несколько капель срывались с кончиков, стекали по вискам, по шее, терялись за воротником футболки. По лицу тоже стекали дорожки пота — по высоким скулам, по резкой линии челюсти, по напряжённой шее.

Он тяжело дышал. Грудная клетка вздымалась, и с каждым вдохом влажная футболка натягивалась на широкой груди, грозясь лопнуть по швам. Было видно, что он выложился по полной, провёл в спортзале всё то время, пока она нежилась в кровати и в душе.

И он смотрел на неё.

Холодно. Оценивающе. Так, что у неё внутри всё перевернулось, а дыхание спёрло в груди.

Она смутилась — по-настоящему, как девчонка, которая впервые осталась наедине с парнем, а не женщина, которая провела с ним безумную, жаркую ночь. Щёки залило краской мгновенно, она опустила глаза, потом снова подняла — и встретила его взгляд.

Кулон на её шее блеснул в луче света, привлекая его внимание.

Она инстинктивно коснулась его пальцами, и этот жест не укрылся от него.

Адам шагнул к ней.

Быстро. Резко. Хищно.

Она даже моргнуть не успела, как его рука легла ей на затылок, пальцы сжались на ещё влажных после душа волосах, и он поцеловал её.

Коротко. Сухо. Почти по-военному. Но в этом поцелуе было что-то такое — собственническое, твёрдое, уверенное, — от чего у неё подкосились колени.

Он отстранился, глядя на неё сверху вниз, и сказал:

— С завтрашнего дня идёшь со мной в спортзал.

Она моргнула, пытаясь переварить услышанное. Слова не сразу сложились в предложение.

— Что? — переспросила она, чувствуя, как внутри закипает возмущение. — Ни за что. Я там не была с подросткового возраста.

— Тем более, — ответил он ровно, отходя к комоду и начиная рыться в ящике в поисках чистой футболки. Его движения были спокойными, экономными, но от него исходила такая волна силы, что воздух вокруг, казалось, вибрировал. — Меньше алкоголя, больше здорового образа жизни.

— Меньше алкоголя? — она шагнула за ним, чувствуя, как голос предательски срывается на высокие ноты. — Ты сам каждый день пьёшь! Я видела твой бар, Адам. Там виски целые коллекции.

Он обернулся, глядя на неё сверху вниз с этим своим непроницаемым выражением, от которого невозможно было понять, что у него на уме.

— Это разные вещи, — сказал он. Голос звучал ровно, но в нём чувствовалась та сталь, которая не терпит возражений.

— Чем же? — она упёрла руки в бока, чувствуя, как внутри закипает азарт спора. Она не собиралась сдаваться просто так. — Чем это отличается?

Он сделал шаг к ней. Один. Второй. Остановился вплотную.

— Тем, — сказал он тихо, и от этого тихого голоса у неё мурашки побежали по коже, — что я не танцую на столах после этого, теряя контроль до отключки.

Она открыла рот, чтобы возразить, чтобы выдать какую-нибудь колкость, чтобы поставить его на место, но не нашла слов.

— Это был один раз, — буркнула она, отводя взгляд.

— Один раз был вчера, — ответил он без тени улыбки. — Завтра будет второй день твоей новой жизни. Привыкай.

Она закатила глаза, но ничего не сказала. Потому что спорить с ним, когда он в таком настроении, было бесполезно.

Адам сделал ещё шаг. Взял её за талию — резко, властно, собственнически, — и притянул к себе. Она оказалась прижатой к его мокрой, горячей груди, чувствуя, как его сердце колотится где-то рядом с её сердцем, как влажная ткань его футболки холодит её кожу сквозь тонкий свитер.

— И чтобы я больше не видел тебя в таком состоянии, — сказал он тихо, глядя ей прямо в глаза.

Она хотела ответить колкостью, хотела пошутить, хотела сказать, что он не имеет права указывать ей, что делать. Хотела напомнить, что она сама решает, сколько пить и как себя вести. Но его близость, его запах, его руки на её талии, его глаза, тёмные и глубокие, — всё это выбило слова из головы.

Она только смотрела на него, чувствуя, как волнение сново поднимается

Он наклонился, чтобы поцеловать её снова.

На этот раз — не коротко. На этот раз — глубоко, страстно, требовательно, так, что мир перестал существовать, так, что она забыла, где находится, забыла про головную боль, забыла про всё на свете. Его язык скользнул ей в рот, его руки сжались на её талии, приподнимая, прижимая ещё теснее.

Она застонала ему в губы, вцепившись пальцами в его мокрую футболку на плечах.

И в этот момент дверь распахнулась.

— Эй! — звонкий детский голос ворвался в комнату, разрезая тишину.

Эван замер на пороге.

Маленький, в пижаме с машинками — смешной, детской, с длинными штанинами, которые чуть завернулись, — растрёпанный, с красной машинкой в руке. Волосы торчали в разные стороны, щёки раскраснелись после сна. И он смотрел на них круглыми серо-голубыми глазами — огромными на бледном лице, в которых отражалось всё: удивление, испуг, детское непонимание того, что происходит.

Лиана отпрянула от Адама так резко, что чуть не потеряла равновесие. Щёки её горели огнём — теперь уже от смущения.

Адам медленно повернул голову.

На его лице не дрогнул ни один мускул. Ни один. Но в глазах появилось то самое выражение, которое Лиана видела всего несколько раз в жизни — и каждый раз это не предвещало ничего хорошего. Холодное, тяжёлое, давящее.

— Ты что, не умеешь стучать? — спросил он. Голос звучал ровно, даже буднично, но в этой ровности чувствовалось открытое раздражение.

Эван замер на пороге. Он смотрел на Адама снизу вверх, и в его глазах постепенно исчезал испуг, сменяясь чем-то другим — детской обидой, упрямством, которое бывает только у маленьких мальчиков, когда их несправедливо ругают.

— Я хочу играть... — начал он, но голос его дрогнул, срываясь на тонкие нотки.

— Выйди, — перебил Адам. Всё так же ровно. Всё так же холодно. — Закрой дверь. И постучи.

Лиана шагнула вперёд, вставая между Адамом и мальчиком. Ей стало неловко — до дрожи, до противного холодка под ложечкой. Ругать ребёнка за то, что он ворвался в комнату...

— Адам, прекрати, — сказала она тихо, но твёрдо. — Он же ребёнок. Ему всего пять. Он не понимает твоих правил.

— Самое время научиться, — ответил Адам, не сводя взгляда с Эвана.

Эван смотрел на него. Смотрел долго, не отрываясь. Машинка в его руке дрожала.

— Ты злой, — сказал он вдруг. Громко, чётко, на все пространство.

Адам чуть приподнял бровь. В этом жесте не было угрозы — только лёгкое, холодное любопытство.

— Я? — переспросил он. — Я злой?

— Да, — кивнул Эван, и в его голосе появилась та детская уверенность, которая не терпит возражений. — Ты злой. Ты обзываешься.

Лиана вздохнула, присела на корточки рядом с мальчиком, пытаясь поймать его взгляд.

— Эван, он не обзывается, — сказала она мягко. — Он просто... ну, он такой. Он не умеет по-другому. Не обращай на него внимания, хорошо?

— Нет, он обзывается, — упрямо повторил Эван, и его нижняя губа дрогнула — тот самый признак, что сейчас либо слёзы, либо правда, которую он носил в себе всю ночь. — Он вчера сказал, что я ублюдок.

Тишина.

Абсолютная, ледяная, звенящая тишина повисла в комнате.

Адам шагнул вперёд. Наклонился — резко, быстро, — схватил Эвана за плечо. Не больно, не грубо, но крепко, притягивая к себе.

— Повтори, — сказал он. Голос его звучал низко, напряжённо, с той особенной интонацией, которая появлялась, когда он чувствовал угрозу.

Лиана вскочила.

— Адам! — она схватила его за руку, повисла на ней, пытаясь оттащить. — Адам, ты с ума сошёл?! Ты что делаешь? Оставь его!

Она отстранила его руку от мальчика и встала между ними, закрывая Эвана собой.

— Ты сказал такое ребёнку? — спросила она, глядя на него с возмущением, с неверием, с чем-то ещё — тем, что было страшнее всего. — Ты вчера ночью?

Адам выпрямился. В его глазах было что-то странное — не гнев, не раздражение, а... настороженность. Настоящая, животная настороженность.

— Я ничего ему не говорил, — ответил он жёстко, чеканя каждое слово. — Я вообще его вчера не видел. Я был с тобой. Всю ночь.

Эван всхлипнул. Слёзы потекли по его щекам — крупные, детские, солёные. Он вытирал их свободной рукой, но они всё текли и текли, размазываясь по раскрасневшимся щекам.

— Ты вчера сказал, — проговорил он сквозь слёзы, задыхаясь. — Ночью. Я вышел, а ты стоял в коридоре. Ты сказал, что я ублюдок. Ты сказал!

— Я сказал? — Адам шагнул ближе, игнорируя Лиану, которая всё ещё стояла между ними. — Где это было? В какой части дома?

— Там, — Эван махнул рукой куда-то в сторону двери. — Там, где темно. Ты был в чёрном. Весь в чёрном. И сказал... сказал это слово.

Он шмыгнул носом и добавил, показывая свободной рукой на голову:

— И у тебя было вот так. — Он натянул край пижамы на голову, изображая капюшон. — Вот так.

Адам замер.

Совсем. Абсолютно. Как статуя.

Лиана переводила взгляд с него на Эвана и обратно. Внутри у неё всё похолодело, сжалось в тугой, болезненный узел. Какая-то страшная догадка начала формироваться в голове, но она гнала её прочь, не позволяла оформиться в мысль.

В этот момент дверь снова распахнулась, и в комнату вбежала Мери Скотт — запыхавшаяся, растрёпанная, в халате поверх ночной рубашки. Волосы её были кое-как собраны в пучок, из которого выбивались седые пряди, лицо раскраснелось от быстрого бега.

— Эван! — воскликнула она, задыхаясь. — Эван, я обыскалась! Ты что здесь делаешь?

Она схватила мальчика за руку, притянула к себе, прижала к ноге, и только потом подняла глаза на Адама и Лиану. В её взгляде мелькнул страх — тот самый, животный, инстинктивный страх, который появлялся у неё всегда при виде Адама.

— Простите, — затараторила она быстро, испуганно. — Простите, ради бога. Винали сказала что уже можно не прятаться в другом крыле, что гости уехали.

— Уведите его, — коротко сказал Адам. Голос звучал ровно, но в нём чувствовалась та властность, которая не терпит возражений. — И следите, чтобы он не шастал по дому без присмотра. Особенно ночью.

Мери кивнула, схватила Эвана за руку и быстро, почти бегом, вывела его за дверь. Слышно было, как она шепчет ему что-то на ухо, как он всхлипывает в ответ.

Когда дверь за ними закрылась, в комнате снова воцарилась тишина. Тяжёлая, давящая.

Лиана повернулась к Адаму. Он стоял неподвижно, глядя куда-то в стену, и лицо его было мрачнее тучи. Таким она его видела редко — не просто злым, а напряжённым, собранным.

— Адам, — начала она тихо, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Скорее всего, ему показалось. Он маленький, у него фантазия, он мог перепутать сон с реальностью...

Он резко повернул голову. Посмотрел на неё.

— Ему не показалось, — сказал он. Голос звучал глухо, сдавленно. — Он что-то видел.

Он резко стянул через голову мокрую футболку и бросил её на кресло. Движение было быстрым, резким, почти злым. Лиана невольно отвела взгляд — его торс, мокрый, блестящий, с игрой мышц под кожей, с каплями пота, стекающими по прессу, с венами, выступающими на руках, заставил её сердце пропустить удар. Но сейчас было не до этого.

— Я сейчас посмотрю камеры, — сказал он, направляясь к гардеробной за чистой одеждой.

— Но, — она шагнула за ним, остановилась на пороге. — Погоди. Кто сюда может пробраться? Это ведь невозможно. Всюду охрана, сигнализация, камеры по всему периметру...

Он обернулся. В его руках была чистая чёрная футболка.

— Навряд ли, — сказал он сухо. — Но я проверю. Я должен быть уверен.

Она помолчала секунду, собираясь с духом. Слова вертелись на языке, но она боялась их произносить. Боялась его реакции.

— Даже если такое возможно...— сказала она наконец тихо. — Есть один человек, с которым тебя очень легко спутать. Особенно в темноте. Особенно если ребёнок.

Он замер. Спокойно повернулся к ней.

— С кем? — спросил он. Голос звучал ровно, но в этом спокойствии чувствовалась такая угроза, что у неё по спине побежали мурашки.

Она сглотнула.

— С Лоренцо. Вы очень похожи. Я сама, когда впервые его увидела,  на секунду подумала, что это ты. Серьёзно, Адам.

Воздух между ними загустел. Стал таким плотным, что дышать стало трудно.

Адам шагнул к ней. Остановился в шаге. Навис над ней — огромный, мокрый, опасный.

— Чтобы я больше такого не слышал, — сказал он тихо, но так, что у неё внутри всё оборвалось. — Никогда. Поняла?

— Адам...

— Я сказал, поняла?

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова под этим тяжёлым, давящим взглядом.

Он смотрел на неё ещё секунду. Другую. Потом развернулся и ушёл в ванную, закрыв за собой дверь.

Через мгновение оттуда послышался шум воды — он включил душ.

Лиана осталась стоять посреди комнаты с бешено колотящимся сердцем и миллионом мыслей в голове. Она смотрела на закрытую дверь ванной, за которой шумела вода, и пыталась успокоить дыхание.

Потом глубоко вздохнула, поправила сползший свитер, коснулась пальцами кулона на шее — и вышла в коридор.

Ей нужно было спуститься вниз. Выпить кофе. Подумать обо всём этом.

И постараться не сойти с ума от тревоги, которая холодной змеёй сворачивалась где-то внутри.

__________________________________

День после праздника всегда наступает неожиданно — будто кто-то щёлкает выключателем, и яркий, сверкающий огнями вечер сменяется серым, тягучим утром, которое давит на виски и напоминает о каждом выпитом бокале, о каждой произнесённой глупости, о каждом танце, который ещё час назад казался верхом грации, а теперь вспоминается с содроганием.

Лиана спустилась вниз около одиннадцати. Лестница казалась бесконечной, каждая ступенька отдавалась в висках глухим, пульсирующим эхом. Голова всё ещё давала о себе знать — не раскалывалась, как несколько часов назад, когда она с трудом доползла до ванной, а ныла глухо, настойчиво, как старый друг, который никак не уймётся. Кофеин и холодный душ сделали своё дело — она чувствовала себя почти человеком, если не считать лёгкой ватности в ногах и странного ощущения, что реальность слегка запаздывает, плывёт где-то на периферии зрения.

В холле её встретила тишина — та особенная, послепраздничная тишина, когда дом будто переводит дыхание, втягивает в себя остатки смеха, музыки и звона бокалов. Лиана прошла в гостиную и замерла в дверях.

Крис сидела в огромном кожаном кресле, закинув ноги на журнальный столик с таким видом, будто это трон, а она — королева, пережившая дворцовый переворот. На ней были солнцезащитные очки. Чёрные, огромные, закрывающие пол-лица. Даже в помещении. Даже при том, что шторы были задёрнуты так плотно, что в комнате царил полумрак.

— Ты как? — спросила Лиана, плюхаясь на диван напротив и чувствуя, как мягкая кожа принимает её ноющее тело.

— Я умерла, — мрачно ответила Крис голосом, полным пафоса и трагизма. — Я в аду. И ты со мной разговариваешь только потому, что ты тоже в аду. Это коллективный ад для тех, кто вчера перепутал шампанское с водой и решил, что это отличная идея.

— Выглядишь соответственно, — усмехнулась Лиана, наблюдая, как солнечные блики отражаются от чёрных стёкол очков сестры.

— Спасибо, дорогая. Ты мой личный лучик света в этом тёмном царстве похмелья. — Крис театрально вздохнула. — Если я сниму очки, мир взорвётся. Я это точно знаю.

Она продемонстрировала — сняла очки ровно на секунду, прищурилась, словно вампир, на которого напали с чесноком, и тут же водрузила обратно.

— Я ослепла, — объявила она.ду свидетелем.

Они сидели так какое-то время, молча, наслаждаясь тишиной и тем, что никто не требует от них бодрости, активности и участия в жизни. Только тиканье старинных часов, только приглушённый свет, только запах свежесваренного кофе.

Винали появилась бесшумно, как всегда. Поставила перед ними чашки — чёрный кофе, крепкий, обжигающий, в тонком фарфоре, который так приятно держать в руках. Лиана вцепилась в чашку обеими руками, чувствуя, как тепло разливается по ладоням, проникает внутрь, согревает что-то там, глубоко.

Эмма спустилась чуть позже. Она появилась на лестнице бесшумно, в мягких домашних брюках и свободном свитере, с влажными после душа волосами. Выглядела она подозрительно свежей для человека, который вчера пил наравне со всеми, танцевал наравне со всеми, смеялся наравне со всеми. Только лёгкая бледность выдавала, что и её настигло похмелье, и лёгкие тени под глазами говорили о том, что ночь была долгой.

— Ты как живая? — удивилась Крис, приподнимая очки, чтобы рассмотреть сестру.

— Я не пила последние два часа вечера, — призналась Эмма, садясь рядом с Лианой и забираясь с ногами на диван. — Поняла, что если выпью ещё, то не дойду до кровати. Пришлось делать стратегическую паузу.

— Умная девочка, — пробормотала Крис с искренней завистью. — В следующий раз буду брать с тебя пример. Если до следующего раза доживу.

— Доживёшь, — усмехнулась Лиана. — Ты живучая.

— Это не живучесть, это упрямство, — парировала Крис. — Моё упрямство сильнее любых токсинов.

За кофе они обсудили главную новость утра: Элеонора, Маргарет и Изабель уехали рано, ещё затемно, пока все дрыхли без задних ног. Маргарет заходила попрощаться, но Лиана спала так крепко, что разбудить не решились — только поцеловали в макушку и оставили записку на тумбочке.

— Бабушка сказала передать, — добавила Эмма, делая глоток кофе и морщась от горечи, — что ты должна вести себя прилично и не позорить семью.

— Она серьёзно? — Лиана закатила глаза к потолку, будто надеялась увидеть там ответ. — Это была её прощальная фраза?

— Абсолютно. Стояла в дверях, смотрела на меня поверх очков и изрекла: «Передай Лиане, что я надеюсь на её благоразумие». — Эмма изобразила бабушкин тон — ледяное величие пополам с укором.

— Благоразумие, — Крис хмыкнула. — После вчерашнего это слово можно вычеркнуть из нашего семейного лексикона.

День тянулся медленно, как патока, лениво перетекая из одного часа в другой. Они перебирались из гостиной на кухню, с кухни обратно в гостиную, пили кофе литрами, пока руки не начинали дрожать, ели тосты с джемом и фрукты, которые бесшумно приносила Винали, и разговаривали ни о чем — о погоде, о платьях, о том, что Крис пора бы уже начать подготовку к свадьбе, но у неё нет на это сил.

Сантьяго присоединился к ним ближе к обеду. Он вышел из своей комнаты с влажными после душа волосами, уложенными назад, и с таким страдальческим выражением лица, будто его не просто пытали, а подвергали средневековым пыткам с особой жестокостью.

— Детки, — простонал он, драматично падая в кресло и прижимая руку ко лбу, как героиня немого кино. — Я стар. Я слишком стар для таких вечеринок. Моя печень объявила мне забастовку. Она требует пересмотра трудового договора.

— Твоя печень, — фыркнула Крис, не снимая очков, — Требует улучшения условий труда и сокращения рабочего дня.

— Она требует полной отставки, — Сантьяго прижал руку к груди в театральном жесте. — Я чувствую, как она пишет заявление об уходе. Прямо сейчас. Слезами и кровью.

Они рассмеялись, и это было первое настоящее веселье за день — тот лёгкий, беззаботный смех, который смывает остатки похмельной тоски и напоминает, что жизнь продолжается.

— Кстати, о вечеринках, — Крис придвинулась ближе, сверкая очками в полумраке гостиной. — Эмма, дорогая, мы всё ждём. Подробности. Ты вчера исчезла с Кевином на довольно долгое время.

Эмма покраснела мгновенно — щёки залило таким ярким румянцем, что даже сквозь слой тонального крема было видно, как краска разливается по коже, спускается на шею, прячется за ворот свитера.

— Ничего особенного, — пробормотала она, уставившись в чашку с такой сосредоточенностью, будто там происходили важнейшие геополитические события.

— Ничего особенного? — Сантьяго аж приподнялся в кресле, забыв про похмелье и про свою печень. — Детка, ты исчезла на два часа! Два! В машине! Это не «ничего особенного», это целое событие, это новость номер один, это сенсация!

— Откуда ты знаешь про машину? — Эмма уставилась на него круглыми глазами, в которых плескался ужас.

— Я всё знаю, — загадочно ответил Сантьяго, понижая голос до шёпота заговорщика. — У меня свои источники. Агенты внедрены, прослушка работает, наружка не дремлет.

— Кевин проболтался? — ахнула Лиана, подаваясь вперёд.

— Кевин? — Сантьяго фыркнул с таким видом, будто это предположение оскорбляло его профессиональную гордость. — Этот мальчик вообще рта не раскрывает. Он сегодня утром ходил такой... сам не свой. Задумчивый. Взгляд в никуда, улыбка непонятная. Это классические симптомы. По ним можно диагностировать всё что угодно.

— Какие симптомы? — не поняла Эмма, хотя по её лицу было видно — она догадывается.

— Симптомы того, что парень переспал с девушкой, которая нравится и теперь не знает, что ему с этим делать, — пояснила Крис тоном опытного психоаналитика. — Это медицинский факт. Проверено поколениями.

Эмма закрыла лицо руками и застонала — глухо, обречённо.

— О боже, — простонала она, прячась за ладонями. — Зачем я вообще вам рассказала? Зачем? Я могла унести эту тайну в могилу.

— Потому что мы твои близкие люди — Лиана обняла её за плечи, прижимая к себе.— Рассказывай давай. Колись. Не томи.

— Давайте я просто умру, и мы закроем эту тему навсегда? — предложила Эмма жалобно. — Это был бы идеальный выход.

— Не вариант, — отрезал Сантьяго, скрещивая руки на груди. — Я требую деталей. Где? Когда? Как? Он был нежен? Страстен? Доминантен? У них же у всех в семье какой-то ген суперсилы, судя по Адаму и Томми? Это передаётся по наследству или они в спортзале специально качают?

— Санти! — возмутилась Лиана, но сама давилась смехом, потому что вопрос был в точку.

Эмма вздохнула глубоко, понимая, что от них не отделаться, что придётся рассказывать, и лучше сделать это быстро, как пластырь сорвать.

— Ну... в машине, — призналась она, глядя куда-то в сторону. — Мы просто сидели, разговаривали, курили... ну, он курил, а я делала вид, что курю... а потом... ну, как-то само получилось.

— Само? — переспросила Крис скептически, приподнимая очки, чтобы взгляд был убедительнее. — Ничего не бывает просто само, Эмма. За этим «само» обычно стоит целая цепочка событий, взглядов, прикосновений, флирта. Рассказывай подробнее, не томи.

— Не буду я ничего подробнее рассказывать! — возмутилась Эмма, но беззлобно, скорее для порядка. — Это личное! Это интимное! Это только моё!

— Ладно, — сдалась Крис, понимая, что дальше давить нельзя. — Тогда скажи главное: что у вас теперь? Он звонил? Писал? Что-то говорил? Взгляды? Намёки?

Эмма помолчала, собираясь с мыслями.

— Он... ну, он вроде как заинтересован, — сказала она нехотя, словно выдавливая из себя каждое слово. — Смотрит на меня как-то... странно. Заботливо что ли. Серьёзно так. Как будто я уже его девушка, а он уже мой парень. Я даже не знаю, как это объяснить.

— А ты? — спросила Лиана мягко, чувствуя, что здесь что-то не так.

— А я не хочу ничего серьёзного, — твёрдо ответила Эмма, и в голосе её появилась та сталь, которая бывает только у людей, принявших решение. — Совсем. Я приехала ненадолго, у меня своя жизнь, свои планы, своя карьера. У него было много возможностей, но он либо выбирал эту циничную куклу Ванессу, либо не выбирал ничего.

— Ого, — Сантьяго присвистнул, откидываясь на спинку кресла. — А парень-то, кажется, загорелся. Я видел, как он на тебя смотрит. Это не просто «интерес», это полный пожар, это лесные пожары в Калифорнии, это всё сгорело к чёрту.

Крис одобрительно кивнула, и очки на её носу качнулись.

— Это хорошо. Знаешь, обычно бывает наоборот — девушка загорается, планирует свадьбу, выбирает имена детям, а парень сбегает при первых признаках серьёзности. У вас роли поменялись. Это даже интересно. Нестандартно.

— Ничего интересного, — Эмма откинулась на спинку дивана, глядя в потолок. — Я просто не хочу повторять мамину историю женщин, которые влюблялись в неподходящих мужчин и страдали потом всю жизнь.

Лиана и Крис переглянулись.

Сантьяго, чувствуя, что атмосфера накаляется, решил сменить тему.

— Ладно, девочки, хватит о грустном. Давайте лучше придумаем, чем заняться вечером. Если я ещё раз посмотрю в потолок и посчитаю трещины, у меня вырастут крылья и я улечу в закат.

— Может, фильм? — предложила Лиана без особого энтузиазма.

— Скучно, — отмахнулся Сантьяго. — Мы что, старушки, чтобы вечерами сериалы смотреть?

— Может, ещё выпить? — с надеждой спросила Крис.

— Ты с ума сошла? — ужаснулась Эмма, забыв про свои переживания. — Ты же только что умирала.

— Умирала, — согласилась Крис. — Но я быстро воскресаю. У меня регенерация, как у супергероя.

Они засмеялись, и разговор перетёк в более лёгкое русло — о платьях, о свадьбе, о том, что Крис пора бы уже заняться организацией, но ей лень, и вообще, пусть Томми всё решает, он этого хочет а не она.

— Знаете, — вдруг сказала Лиана, отрывая взгляд от огня, — Адам сделал мне невероятный подарок.

— Бриллианты? — лениво поинтересовалась Крис. — Яхту? Остров?

— Казино, — ответила Лиана, и улыбка расползлась по её лицу. Про кулон она решила не говорить, посчитала это чем-то намного личным. Его личным.

Крис сдёрнула очки.

— Что?

— Казино. Он оформил на меня казино. Он сказал что давно планировали его открыть, и теперь... ну, оно моё.

Эмма присвистнула.

— Ничего себе подарочек. Просто казино. На день рождения.

Сантьяго резко сел, забыв про полотенце и про свою головную боль.

— Казино? — переспросил он, и глаза его загорелись. — То самое, про которое Адам говорил? Масштабное, элитное, с открытием через месяц?

— Да, — кивнула Лиана. — Ты знал?

— Знал ли я? — Сантьяго вскочил, заметался по комнате, размахивая руками. — Детка, я не просто знал! Это гениально! Ты даже не представляешь, насколько это гениально!

— Санти, успокойся и объясни, — попросила Крис.

Он остановился, театрально прижав руку к груди.

— Помните, я говорил вам про мой показ мод? Про мою коллекцию, которую я планирую уже два года?

— Ну да, — кивнула Эмма. — Ты нам все уши прожужжал.

— Так вот, — Сантьяго сделал драматическую паузу, — Адам дал мне на этот показ миллион долларов.

Крис присвистнула.

— Ничего себе щедрость.

— Но это ещё не всё! — Сантьяго поднял палец. — Когда он давал мне деньги, он сказал: «Открытие казино Харрингтонов и твой показ должны совпасть. Мы совместим эти события». И я тогда просто был в шоке от его ума!

Лиана смотрела на него, не понимая.

— Объясни.

— Девочки, — Сантьяго развёл руки, как будто обнимал весь мир, — на открытие казино приедут все! Самые богатые мужчины этого города, этого штата, может быть, даже этой страны! С жёнами, с дочерями, с любовницами! Это будет элита, сливки общества!

Он подскочил к Лиане, схватил её за плечи.

— И моя коллекция будет представлена именно там! Именно этим женщинам! Они увидят мои платья, влюбятся в них, захотят их купить! Это не просто показ мод, это... это выстрел в десятку! Это гарантия того, что мой бренд взлетит!

— Вау, — только и сказала Эмма.

Крис усмехнулась.

— То есть Адам не просто дал тебе миллион, он обеспечил тебе лучшую рекламу, какую только можно придумать.

— Именно! — Сантьяго закружился по комнате. — Он гений! Холодный, расчётливый, безжалостный гений! Я тогда, когда он это сказал, просто потерял дар речи! Он всё продумал! Всё до мелочей!

Он рухнул на колени перед её креслом, схватил её за руки.

— Лиана, детка, ты теперь моя самая лучшая подруга! Мы сделаем это вместе! Это будет событие года! Все будут говорить о нас! Все газеты, все журналы, все инстаграмы!

Крис и Эмма переглянулись и рассмеялись.

__________________________________

Весь день Адам провёл в кабинете.

После того разговора с Лианой, после инцидента с Эваном он поднялся наверх, принял ледяной душ, оделся с той педантичной тщательностью, которая всегда его отличала, и спустился в своё рабочее пространство. Дверь кабинета закрылась за ним плотно, беззвучно, отрезая его от остального мира.

И больше оттуда не открывалась.

Встречи, которые обычно проходили в городе, в ресторанах с тяжёлыми портьерами и охраной у дверей, в офисах с панорамными окнами и дорогой мебелью, сегодня одна за другой стекались в особняк. Чёрные машины подъезжали к воротам, люди в тёмных костюмах проходили через холл, поднимались по лестнице, исчезали за дверью кабинета, и через какое-то время выходили, провожаемые короткими кивками, садились в машины и уезжали.

Томми, который тоже был в курсе и помогал с организацией, к середине дня зашёл к брату. Он вошёл без стука — они давно уже перешагнули через этот формальный барьер, — и остановился у двери, наблюдая, как Адам диктует что-то Рэймонду.

Когда Рэймонд вышел, Томми закрыл дверь и прислонился к ней спиной.

— Ты чего сегодня всех сюда тащишь? — спросил он, скрестив руки на груди. — У нас есть встречи в городе. Лёгкие, быстрые, без лишней бюрократии. А ты заставляешь людей через полгорода ехать, толкаться в пробках, тратить время.

Адам сидел за столом, перебирая какие-то бумаги. Поднял глаза на брата — в них не было ни тени эмоций.

— Нет необходимых встреч, которые нельзя провести здесь, — ответил он ровно, как отрезал.

— С каких пор? — Томми прищурился, вглядываясь в лицо брата. — Ты всегда говорил, что важно появляться на их территории. Что это знак уважения. Что мы не должны заставлять людей приезжать к нам, если можем приехать сами.

Адам помолчал. Долгую, тягучую секунду.

— Сегодня я нужен здесь, — сказал он коротко.

Томми посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул — коротко, понимающе.

— Понял.

И вышел.

Адам откинулся на спинку кресла, провёл рукой по лицу. Он не спал. Не мог. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним возникала эта картина — лужа крови, растекающаяся по белому мрамору, её тело, безжизненное, бледное, её закрытые глаза. И этот мальчик с его словами о человеке в чёрном, стоявшем в коридоре ночью.

Он не знал, было ли это правдой или выдумкой ребёнка. Но рисковать не мог.

Пусть лучше все придут сюда. Пусть лучше он будет рядом.

Рядом с ней.

____________

К вечеру в особняк подъехали сразу несколько машин.

Чёрные внедорожники выстроились у входа идеальной линией, и из них начали выходить люди — те, кто составлял костяк семьи, кто решал вопросы, кто держал в руках нити, ведущие в самые тёмные уголки этого мира.

Энцо вышел первым — высокий, худой, с аккуратно подстриженными седыми усами, которые придавали ему сходство со старым голливудским актёром, и с незажжённой сигарой в зубах. Он окинул фасад ресторана долгим, оценивающим взглядом и двинулся к входу, даже не обернувшись на остальных.

За ним, кряхтя, выбрался Доминик. Он поправил пиджак на своей грузной фигуре, вытер лоб платком и, ни на кого не глядя, последовал за Энцо.

Марко и Лука, два брата, похожие друг на друга как близнецы — одинаковые тяжёлые подбородки, одинаковые цепкие взгляды, одинаковые чёрные костюмы, — молча двинулись следом, даже не переглянувшись.

Халид вышел последним из этой машины — Его светлые глаза скользнули по окнам особняка, фиксируя каждую деталь, и он бесшумно присоединился к остальным.

Рэймонд и Мэтт уже были внутри — они приехали раньше, готовили документы, проверяли безопасность.

Когда они проходили через холл, их заметили девушки, сидевшие в гостиной. Тяжёлые шаги, запах дорогого парфюма и сигар, сдержанные голоса — всё это привлекло внимание.

— Ого, — присвистнула Эмма, выглядывая из-за спинки дивана. — Похоже, у мужчин сегодня серьёзные игры. Судя по количеству костюмов и отсутствию улыбок.

— Или не очень серьёзные, — усмехнулся  Сантьяго, но в голосе её не было уверенности. — Судя по тому, что Энцо до сих пор не зажёг сигару, значит, он настроен на работу.

В этот момент в гостиную вошёл Кевин.

Он двигался уверенно — не той показной уверенностью, которая бывает у молодых людей, пытающихся казаться взрослее, а спокойной, твёрдой походкой человека, который знает себе цену и не нуждается в одобрении. Чёрные джинсы, светлая рубашка с закатанными рукавами, открывающая сильные предплечья, лёгкая небритость, делавшая его старше и серьёзнее.

Увидев Эмму, он на секунду задержал на ней взгляд — и в этом взгляде было столько всего, что у неё внутри всё перевернулось. Не неловкость, не смущение, а что-то другое — твёрдое, уверенное, почти собственническое.

Он подошёл к дивану и сел рядом с ней — не на почтительном расстоянии, а близко, почти вплотную, касаясь бедром её бедра.

— Привет, — сказал он просто. Голос звучал ровно, без тени той неловкости, которая была утром.

— Привет, — ответила Эмма, чувствуя, как её предательское сердце ускоряет ритм.

— Как ты? — спросил он, глядя на неё в упор.

— Нормально. А ты?

— Отлично.

Короткие, рубленые фразы, но в них не было неловкости — только та особая, мужская сдержанность, за которой чувствовалось всё остальное.

Сантьяго и Крис переглянулись с выражением «ну всё, начинается второй сезон».

— Это самый увлекательный диалог в моей жизни, — не выдержал Сантьяго, — вы можете уже просто поцеловаться и перестать мучить нас этим напряжением?

— Санти! — возмутилась Лиана, но в голосе её слышался смех.

— Что? — он развёл руками. — Я просто хочу, чтобы они уже решили, что у них, и мы могли двигаться дальше.

Кевин усмехнулся — коротко, вполголоса, но в этой усмешке не было обиды, только лёгкая ирония.

— Всё в порядке, — сказал он спокойно. — Мы разберёмся.

И посмотрел на Эмму.

Она отвела взгляд, но по тому, как дрогнули её губы, было видно — разбираться придётся долго и серьёзно.

В этот момент из кабинета начали выходить мужчины.

Первым появился Адам — собранный, холодный, в идеально сидящем черном костюме, который подчёркивал ширину плеч и узость бёдер. Он двигался с той особенной, спокойной походкой, которая была его визитной карточкой — каждый шаг, каждое движение говорили о том, что этот человек никуда не спешит, потому что весь мир подождёт.

За ним — Томми, поправляющий галстук, но в его глазах читалась усталость после долгого дня.

Потом потянулись остальные: Энцо, Доминик, Марко, Лука, Халид, Рэймонд, Мэтт.

Они заполнили холл своими мощными фигурами, тёмными костюмами, тяжёлыми взглядами. Воздух сразу стал плотнее, напряжённее. От них исходила та особенная, давящая энергия, которая бывает только у людей, привыкших решать вопросы жизни и смерти.

Энцо мельком взглянул в сторону гостиной, но не остановился, не улыбнулся — только кивнул сам себе и прошёл дальше. Доминик вообще не повернул головы. Марко и Лука двигались как тени — бесшумно, сосредоточенно, не отвлекаясь.

Они были здесь по делу.
Кевин поднялся, подошёл к мужчинам и поздоровался с каждым за руку — коротко, уважительно, как и полагается младшему, но без тени подобострастия. Энцо задержал его руку на секунду дольше, чем остальных, и посмотрел в глаза.

— Держишься? — спросил он коротко.

— Держусь, — ответил Кевин.

Энцо кивнул и прошёл дальше.

— Мы идём вниз, — сказал Томми, обращаясь ко всем сразу, но глядя на Крис. — В игровую комнату. Хотим  размяться за покера

Крис тут же ожила, сдёрнула очки с носа и уставилась на Томми горящими глазами.

— Мы тоже хотим играть! — заявила она, вставая с дивана и направляясь к нему. — Во что вы играете?

Томми посмотрел на брата. Адам стоял неподвижно, лицо его оставалось бесстрастным.

— В покер, — ответил Марко коротко, даже не оборачиваясь. — Или в мафию, если будет настроение.

— О, мафия! — Крис хлопнула в ладоши. — Это же классика! Это не ваша игра, в неё все играют. Мы тоже хотим!

— Крис, — Томми посмотрел на неё с лёгкой усмешкой, но в глазах его мелькнуло что-то тёплое, — ты серьёзно? Ты вчера еле до кровати доползла.

— А сегодня я полна сил и энтузиазма, — парировала она, приближаясь к нему вплотную. — И потом, это просто игра. Что вы, боитесь, что мы вас обыграем?

Доминик, стоявший чуть поодаль, усмехнулся — но усмешка вышла холодной, без тени веселья.

— Вряд ли, — сказал он коротко.

Энцо посмотрел на девушек долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде не было враждебности, но и дружелюбия тоже — только спокойное, отстранённое наблюдение.

— Мы в такие игры играем, — произнёс он ровно, — где проигравшего потом долго ищут.

Сантьяго, сидевший на диване, замахал руками с такой энергией, будто от этого зависела его жизнь.

— Нет, нет и нет! — заверещал он, вскакивая. — Я не хочу с ними играть! Они меня съедят! Они меня в порошок сотрут и не подавятся! Я знаю эту породу — они даже в настольные игры играют, как будто это война!

— Санти, успокойся, — засмеялась Лиана, но в голосе её не было уверенности.

— Не успокоюсь! — он заметался по гостиной, размахивая руками. — Ты видела их глаза? Они вчера на тебя смотрели, как будто прикидывали, сколько ты стоишь на чёрном рынке! А сегодня они будут смотреть на меня и прикидывать, как меня выгоднее продать!

Энцо перевёл на него тяжёлый взгляд.

— Не шуми, — сказал он спокойно. И от этого спокойствия Сантьяго замер на месте.

— Я не шумлю, — прошептал он. — Я просто... высказываю опасения.

Лиана поднялась с дивана и подошла к Адаму. Встала рядом, почти касаясь его плечом. Он даже не повернул головы, но она почувствовала, как напряглись его мышцы.

— Я тоже хочу поиграть, — сказала она тихо, но твёрдо.

Адам медленно повернул голову. Посмотрел на неё сверху вниз — долгим, тяжёлым взглядом, в котором невозможно было прочитать ни одной эмоции.

— Ты умеешь играть в настольные игры? — спросил он.

— Научусь, — улыбнулась она.

В гостиной повисла тишина. Все смотрели на них.

Энцо переглянулся с Домиником. Тот чуть пожал плечами — едва заметное движение, которое могло означать что угодно.

— Почему бы и нет, — сказал Энцо ровно. — Давно мы не играли с новичками.

— Я не уверен, — начал было Томми, но Крис уже вцепилась в его руку.

— Томми, — сказала она, глядя на него с мольбой в глазах, — ты же не хочешь меня расстраивать?

Томми посмотрел на неё, потом на Адама, потом снова на неё.

— Ладно, — сдался он. — Но играем по нашим правилам.

— По каким? — насторожился Сантьяго, который всё ещё стоял в углу, готовый в любой момент сбежать.

— По классическим, — ответил Адам. — Без истерик, без обид и без слёз, если проиграете.

— А если вы проиграете? — парировала Лиана, глядя ему прямо в глаза.

Адам чуть наклонил голову. В этом движении не было угрозы, но что-то такое мелькнуло в его взгляде, от чего у неё мурашки побежали по спине.

— Мы не проигрываем, — сказал он.

И в этом было столько уверенности, столько силы, что никто не решился возразить.

— Ну всё, — объявил Сантьяго обречённо. — Мы в ловушке. Мы идём на убой. Это было хорошее знакомство, девочки, приятно было пожить.

— Не ной, — Крис хлопнула его по плечу. — Будет весело. Давай, соберись.

Мужчины уже двинулись в сторону лестницы, ведущей вниз. Энцо шёл первым, за ним Доминик, потом остальные. Они не оборачивались, не ждали, не замедляли шага — просто шли, и пространство перед ними расступалось.

— Идём, — сказала Лиана, беря Эмму за руку.

Они спустились в игровую комнату — просторное помещение в цокольном этаже, где обычно проходили закрытые встречи и партии в покер, на которые не приглашали посторонних. Огромный стол посередине, обитый зелёным сукном, мягкие кожаные кресла, бар в углу с хрустальными графинами, приглушённый свет, создающий атмосферу таинственности и интимности.

Мужчины уже рассаживались — каждый на своём месте, с той особенной, невербальной иерархией, которая читалась без слов. Энцо во главе стола, Адам напротив него, Томми рядом, остальные по периметру.

Кевин сел рядом с Эммой, и это выглядело естественно — будто так и должно быть.

Сантьяго плюхнулся в кресло с таким видом, будто садится на электрический стул.

— Я чувствую, — прошептал он, — что сегодня ночью кто-то умрёт. И это буду я.

— Заткнись, — шикнула на него Крис, но сама улыбалась.

Лиана села напротив Адама. Между ними лежал зелёный стол, карты, фишки, правила, которые она ещё не знала.

Он смотрел на неё.

Покер затянулся, и Лиана поймала себя на мысли, что уже минут двадцать просто смотрит, как мелькают карты, как фишки переезжают от одного игрока к другому, как меняются выражения лиц — от каменной непроницаемости до едва заметных микро-движений, выдающих напряжение.

Мужчины играли молча. Почти без слов. Только короткие фразы: «чек», «рейз», «колл». Иногда кто-то из них позволял себе короткий комментарий, но даже в этих комментариях чувствовалась та особенная, тяжёлая энергия, которая была у них в крови.

Кевин оказался самым азартным. Он подавался вперёд, когда смотрел карты, барабанил пальцами по столу, когда ждал хода соперников, и усмехался краем губ, когда забирал банк. Но выигрывал чаще всего Адам. Он сидел с каменным лицом, не проявляя никаких эмоций, и только фишки перед ним росли с каждым раундом.

— Сдаюсь, — объявила Крис после очередной раздачи, откидываясь на спинку кресла. — Я даже не понимаю, что происходит. Вы играете в какой-то свой покер, где правила написаны невидимыми чернилами.

— Правила те же, — ответил Томми, не отрывая взгляда от карт. — Просто нужно уметь ждать.

— Ждать, пока мне станет скучно до смерти? — парировала она.

Эмма зевнула, прикрывая рот ладонью. Сантьяго уже откровенно клевал носом, периодически вздрагивая и делая вид, что внимательно следит за игрой.

— Девочки, — прошептал он, наклоняясь к Лиане, — если мы сейчас не сбежим, я усну прямо здесь и буду видеть кошмары про флеш-рояли.

Лиана посмотрела на Адама. Он сидел напротив, и в свете приглушённой лампы его лицо казалось высеченным из камня. Он даже не взглянул на неё — все его внимание было сосредоточено на картах.

Томми, заметив, что Крис уже откровенно скучает, положил карты на стол.

— Ладно, — сказал он, глядя на неё. — Вижу, вам неинтересно. Крис, а во что вы любите играть? Во что-то более... живое?

Все головы повернулись к девушкам.

Напряжение, висевшее в воздухе, вдруг стало ощутимым. Даже Энцо, который до этого смотрел только в свои карты, поднял глаза и уставился на Крис тяжёлым, немигающим взглядом.

Крис выдержала этот взгляд с достоинством королевы.

— Вы же говорили, что поиграете в мафию, — сказала она спокойно. — Мы хотели в мафию.

Наступила тишина. Такая плотная, что было слышно, как потрескивают свечи на столе.

Марко усмехнулся — коротко, без веселья.

— Это если скучно станет, — сказал он. — А нам пока не скучно.

— Мы в неё играем по другим правилам, — добавил Лука, и в его голосе послышалась та особенная нотка, голос у него был звонкий и он немного говорил в нос.

— По каким? — спросила Эмма, чувствуя, как внутри закипает любопытство.

Доминик откинулся на спинку кресла и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом.

— Проигравшему стреляют в ноги, — сказал он ровно. — Поэтому мы играем в это редко.

Сантьяго, который уже почти уснул, встрепенулся и уставился на Доминика круглыми глазами.

— В смысле стреляют? — переспросил он, и голос его сорвался на фальцет. — В прямом? Из настоящего?

— А ты думал, из игрушечного? — хмыкнул Энцо.

Сантьяго побледнел и начал медленно сползать под стол.

— Я пас, — прошептал он. — Я вообще не игрок. Я зритель. Я болельщик. Я за вас кулаки буду держать.

Энцо посмотрел на него долгим взглядом. Тяжёлым. Таким, от которого не понятно, хочет он тебя убить или припобнять.

— Если бы не твоя мать, — сказал он медленно, хриплым голосом, — я бы давно тебя перевоспитал.

Сантьяго замер. В его глазах мелькнул страх — настоящий, не шутовской.

— А что с моей матерью? — спросил он тихо.

— Она хорошая женщина, — ответил Энцо. — Работает здесь много лет. Я её уважаю.

Сантьяго сглотнул и решил больше не открывать рта.

Адам медленно поднялся из-за стола. Его движение привлекло внимание всех.

— Хватит, — сказал он коротко. Повернулся к двери и кивнул одному из охранников, стоявших в углу. — Принесите сюда всё для мафии.

Охранник кивнул и бесшумно исчез за дверью.

Через несколько минут он вернулся в сопровождении ещё одного человека. Они несли деревянный ящик, окованный медью, который поставили на отдельный столик у стены. Открыли.

Внутри лежали карточки — чёрные, белые, красные, — маленькие фишки с номерами и несколько масок из чёрного бархата.

— У нас есть свои традиции, — сказал Томми, возвращаясь на своё место. — Правила простые. Ведущий раздаёт роли. Никто не знает, кто есть кто, кроме самих игроков. Город засыпает — мафия просыпается и выбирает жертву. Просыпается комиссар — может проверить одного. Днём все обсуждают и голосуют, кого казнить.

— А если ошибаются? — спросила Лиана.

— Если ошибаются, — ответил Энцо, — то казнят невиновного. И это приближает победу мафии.

— А если мафия выигрывает? — спросила Крис.

Энцо усмехнулся. В этой усмешке не было ничего хорошего.

— Тогда проигравшие выполняют желание победителей, — сказал он. — Любое.

Сантьяго снова побледнел.

— Я хочу домой, — прошептал он.

— Поздно, — отрезал Томми. — Садись. Будешь играть.

— Кто будет ведущим? — спросил Доминик, оглядывая присутствующих.

— Я предлагаю тебя, — сказал Адам. — Ты самый старый. И самый беспристрастный.

Доминик кивнул. Он  поднялся из-за стола и медленно обошёл его по периметру, останавливаясь за спиной каждого игрока. В руках у него была колода карт — чёрных, белых, красных, потёртых по краям, явно видавших не одну такую ночь. Свет от единственной лампы над столом падал так, что лица сидящих оказывались наполовину в тени, и только глаза блестели в полумраке, отражая пламя свечей. За пределами этого круга света начиналась абсолютная тьма, и казалось, что за ней кто-то стоит и наблюдает.

— Правила вы знаете, — начал Доминик, и голос его звучал низко, почти торжественно, как у священника, начинающего мессу. — Но я повторю для тех, кто забыл. У нас десять игроков. Две мафии. Один комиссар. Остальные — мирные жители. Мафия знает друг друга. Комиссар может проверить одного человека за ночь.

Он остановился за спиной Адама, положил руки ему на плечи. Адам даже не дрогнул.

— Ночь начинается с того, что все закрывают глаза, — продолжал Доминик. — Мафия просыпается, выбирает жертву. Они должны договориться без слов. Только взглядами. Только жестами. Тот, кто ошибётся — проиграет.

Он обошёл стол и остановился за спиной Энцо. Тот сидел неподвижно, с незажжённой сигарой в зубах, и только глаза его поблёскивали в темноте.

— Потом просыпается комиссар и проверяет одного. Потом наступает день. Мы обсуждаем. Голосуем. Того, кого выбирают большинством, казнят.

Энцо медленно зажёг сигару — щёлкнула зажигалка, и огонёк на секунду осветил его лицо, резкое, хищное, с глубокими морщинами у рта. Дым пополз к потолку тонкой, извивающейся струйкой.

— И если мафия побеждает, — добавил он, и голос его прозвучал как удар грома в этой тишине, — проигравшие выполняют желание победителей. Любое. А если проигрывает мафия... — он сделал паузу, выпустил дым, — то её ждёт наказание. У нас свои законы.

Сантьяго, сидевший между Крис и Эммой, дёрнулся так, что чуть не упал со стула.

— Какие законы? — переспросил он, и голос его предательски дрогнул, сорвался на фальцет. — В смысле... прямо... законы?

— В прямом, — ответил Энцо, не глядя на него. — Проигравшему стреляют в ноги. Так заведено.

Сантьяго побелел. Его лицо приобрело тот самый землистый оттенок, который бывает у людей перед обмороком. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но вместо слов вырвался какой-то странный звук — не то всхлип, не то писк, не то сдавленное рыдание.

— В ноги? — переспросил он, хватая ртом воздух. — Из настоящего пистолета? Мне? В мои единственные ноги? Которыми я хожу? Которыми я...

— Заткнись, — коротко бросил Халид, сидевший напротив. Его светлые глаза в полумраке казались почти белыми, и взгляд их был таким тяжёлым, что Сантьяго действительно замолчал на секунду.

Но только на секунду.

— Я не хочу играть, — заявил он вдруг громко, вскакивая. — Я отказываюсь. Я ухожу. Я вообще не игрок, я зритель, я болельщик, я буду за вас корни держать, я...

— Сядь, — сказал Адам.

Одно слово. Всего одно. Но в нём было столько стали, столько абсолютной, непреклонной власти, что Сантьяго рухнул на стул, как подкошенный.

Доминик раздал карточки. Каждый получил свою, закрыл ладонью, заглянул и спрятал в карман или под руку. Лица стали непроницаемыми. Даже Крис, обычно эмоциональная и живая, замерла, вглядываясь в свою карту.

Лиана осторожно подняла край карточки. Чёрная. Гладкая. Холодная на ощупь. Чёрный цвет в этом тусклом свете казался бездонным, поглощающим всё вокруг.

Она взглянула на неё и почувствовала, как внутри всё сжалось. Не от страха. От чего-то другого. От того странного, пьянящего чувства, которое возникает, когда ты получаешь власть. Даже в игре. Даже понарошку.

Мафия.

И от этого понимания по спине Лианы пробежал холодок — не страха, а предвкушения.

— Все ознакомились? — спросил Доминик, обводя взглядом сидящих. — Тогда начинаем.

Он подошёл к своему месту, сел, положил руки на стол.

— Город засыпает.

Все закрыли глаза.

Тишина стала абсолютной. Лиана слышала только своё сердце, колотящееся где-то в горле, и лёгкое потрескивание свечей. Где-то далеко, за пределами этой комнаты, тикали часы — мерно, неумолимо, отсчитывая секунды их жизней. Воздух казался густым, почти осязаемым, и каждый вдох требовал усилия.

— Мафия просыпается.

Лиана открыла глаза.

Напротив неё, в полумраке, медленно поднял веки Энцо. Он смотрел на неё спокойно, без тени эмоций. В свете единственной лампы его лицо казалось более зловещим — резкие морщины, глубокие складки у рта, седые усы, придающие ему сходство со старым голливудским актёром, игравшим гангстеров. Сигара в его пальцах давно погасла, но он всё равно держал её, и это придавало ему ещё более зловещий вид.

Он чуть заметно кивнул в сторону. Жертва.

Они должны выбрать.

Лиана посмотрела туда, куда он указал взглядом. Крис. Сидела с закрытыми глазами, и даже в темноте было видно, как вздымается её грудь при дыхании. Она была слишком активной. Слишком громкой. Слишком живой. Она будет подозревать, будет задавать вопросы, будет раскапывать правду.

От неё нужно избавиться первой.

Лиана почувствовала, как внутри всё сжалось. Это же Крис. Её сестра. Не по крови, но по жизни. Та, что всегда была рядом. Та, что поддерживала её во всём.

Энцо смотрел на неё. В его взгляде не было давления — только ожидание. Решение за ней. Она часть игры. Она мафия.

Лиана встретила его взгляд и кивнула. Один короткий кивок. Решение принято.

Энцо чуть приподнял уголки губ — не улыбка, а что-то вроде одобрения.

— Мафия сделала выбор, — объявил Доминик. — Мафия засыпает.

Лиана закрыла глаза. В темноте перед ней всё ещё стояло лицо Крис. Она постаралась выбросить это из головы. Это игра. Всего лишь игра.

— Просыпается комиссар.

Тишина. Секунды тянулись бесконечно. Лиана чувствовала, как воздух давит на веки. Кто-то открыл глаза. Кто-то смотрит. Кто-то проверяет.

— Комиссар проверил. Комиссар засыпает. Город просыпается.

Все открыли глаза.

Доминик медленно обвёл взглядом сидящих. В его маленьких, тёмных глазах не читалось ничего — только спокойная, профессиональная отстранённость человека, который видел слишком многое, чтобы волноваться из-за игры.

— Сегодня ночью погибла эта девушка, — сказал он ровно, указывая на Крис.

Крис ахнула, прижимая руку к груди. На её лице отразилось неподдельное удивление.

— Я? — воскликнула она. — Но почему я?

— Ты мертва, — оборвал её Доминик. Голос его не допускал возражений. — Отойди к стене и молчи. Ни слова до конца игры.

Крис встала, всё ещё не веря, и отошла в сторону, встав рядом с Рэймондом, который наблюдал за игрой с каменным лицом. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но Рэймонд покачал головой, и она закрыла его.

— Начинаем обсуждение, — объявил Доминик. — Кто что думает?

Тишина. Все смотрели друг на друга. Лица были непроницаемы, но Лиана чувствовала, как воздух вибрирует от напряжения. Каждый взвешивал каждое слово, каждый жест, каждый взгляд.

Первым заговорил Томми.

— Крис убили первой, — сказал он медленно, обводя взглядом сидящих. — Это значит, что мафия хотела убрать того, кто мог быть опасен. Крис — умная, она могла бы раскусить их. Она бы задавала вопросы, она бы копала.

— Или это просто совпадение, — возразил Кевин, пожав плечами. — Может, они убили первую, кто попался под руку.

— Совпадений не бывает, — отрезал Адам. Он сидел неподвижно, устремив взгляд в пустоту перед собой. Его лицо было абсолютно спокойным, но Лиана, знавшая его лучше всех, заметила — он напряжён. Очень напряжён. — Крис убрали, потому что она женщина. Мафия посчитала, что с ней будет меньше проблем.

— Это мог сделать кто-то из мужчин, — заметил Халид. Его голос звучал ровно, как всегда, но в светлых глазах мелькнуло что-то — может быть, интерес. — Женщины редко убивают женщин первыми. Это психология.

— А если мафия — женщина? — спросила Эмма, и в её голосе послышался вызов.

— Тогда она очень умна, — ответил Адам. — Потому что отводит подозрения. Никто не будет искать женщину, убившую женщину первой.

Лиана молчала. Она старалась дышать ровно, не выдавать себя. Сердце колотилось, ладони потели, но она заставляла себя сидеть спокойно, не двигаться, не смотреть на Энцо. Краем глаза она видела его — тот сидел с абсолютно бесстрастным лицом, даже не моргал, только сигара в его пальцах чуть подрагивала.

— Я думаю, это мог быть Сантьяго, — вдруг сказал Лука, глядя на него.

Сантьяго подпрыгнул на стуле так, что едва не опрокинулся.

— Я? — заверещал он, и его голос эхом разнёсся по комнате. — Я вообще никого не убивал! Я даже мухи не обижу! Я вегетарианец, между прочим! Был год назад.

— Ты слишком много говоришь, — заметил Марко, сидевший рядом с братом. — Мафия часто болтает, чтобы отвлечь внимание. Создаёт шум, чтобы никто не смотрел в их сторону.

— Я всегда много говорю! — возмутился Сантьяго, вскакивая. — Это моя фишка! Это мой бренд! Это то, за что меня любят!

— Сядь, — сказал Халид. Одно слово, но Сантьяго сел.

— Голосуем за Сантьяго, — предложил Лука, переглянувшись с братом.

— Подождите, — вмешался Адам. Он перевёл взгляд на Лиану. Медленно. Очень медленно. Их глаза встретились.

Лиана почувствовала, как у неё внутри всё оборвалось. В этом взгляде было что-то такое... Он смотрел на неё долго, очень долго, и в этом взгляде не было подозрения — было что-то другое. Знание?

— Лиана, ты всё время молчишь, — сказал он тихо. — Что ты думаешь?

Она встретила его взгляд. Не отвела глаза. Это было бы подозрительно.

— Я думаю, — сказала она медленно, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — что мы слишком быстро хотим кого-то обвинить. Я думаю мафия этого и хотела бы. Чтобы мы ошиблись? Чтобы казнили невиновного и тем самым приблизили их победу?

Энцо чуть заметно кивнул — одними уголками губ. Она сказала правильно.

— Умно, — сказал Халид. — Очень умно для мирной.

— Ты её подозреваешь? — спросил Томми.

— Я пока никого не подозреваю, — ответил Халид. — Я слушаю.

— Давайте голосовать, — предложил Доминик. — Хватит болтать.

Голосовали долго. Каждый называл имя, и фишки ложились на стол. Сантьяго набрал два голоса. Марко — один. Энцо — один. Лиана — ни одного.

— У нас нет большинства, — констатировал Доминик. — Переголосовка. Кого убираем?

— Давайте уберём Марко, — сказал вдруг Адам.

Все повернулись к нему.

— Почему? — спросил Марко.

— Потому что ты слишком спокоен, — ответил Адам. — Ты сидишь и молчишь. Не высовываешься. Это подозрительно.

— Я всегда так сижу, — возразил Марко.

— Значит, ты всегда подозрителен, — парировал Адам.

Проголосовали снова. Марко набрал четыре голоса. Этого хватило.

— Марко, ты мафия? — спросил Доминик.

Марко усмехнулся. Коротко. Безрадостно.

— Нет, — сказал он. — Я мирный.

— Ты казнён, — объявил Доминик. — Отойди к стене.

Марко поднялся, бросил короткий взгляд на брата, который смотрел на него абсолютно непроницаемо, и отошёл к стене, встав рядом с Крис и Рэймондом.

Лиана почувствовала, как по спине пробежал холодок. Они убили невиновного. Теперь мафия стала сильнее. Она посмотрела на Энцо. Тот сидел с каменным лицом, но в его глазах мелькнуло удовлетворение.

Доминик поднялся, обошёл стол, остановился за спиной Адама.

— Город засыпает, — сказал он.

Все закрыли глаза.

Лиана открыла глаза в темноте. Энцо смотрел на неё. На этот раз в его взгляде было что-то новое — напряжение. Он показал взглядом на Луку. Брат Марко. Тот, кто будет мстить.

Лиана замерла. Лука? Он явно подозревает. Он будет опасен. Она посмотрела на Энцо и кивнула. Да. Лука.

Энцо чуть заметно выдохнул — одними ноздрями. Согласие.

— Мафия выбрала жертву, — объявил Доминик.

— Мафия засыпает. Просыпается комиссар.

Снова тишина. Лиана чувствовала, как сердце колотится где-то в ушах. Кто-то проверяет. Кто-то знает.

— Комиссар проверил. Комиссар засыпает. Город просыпается.

— Сегодня ночью погиб Лука, — сказал Доминик.

Лука выругался сквозь зубы — грязно, зло, по-итальянски. Он встал и, бросив на оставшихся игроков тяжёлый взгляд, отошёл к стене.

— Двое убиты, один казнён, — сказал Томми, оглядывая сидящих. — Осталось семеро. Из них двое мафия.

— Кто остался? — спросил Кевин, обводя взглядом стол. — Адам, Томми, я, Эмма, Лиана, Сантьяго, Энцо, Доминик, Халид. Девять? Нет, семь. Адам, Томми, я, Эмма, Лиана, Сантьяго, Энцо, Халид. Восемь? Чёрт, я сбился.

— Восемь, — поправил Адам. — Я, ты, Томми, Эмма, Лиана, Сантьяго, Энцо, Халид. Это восемь.

— Восемь, — согласился Доминик. — Но двое из них мафия.

— Начинаем обсуждение, — объявил Доминик. — Второй день.

Обсуждение второго дня было ещё более напряжённым. Сантьяго, напуганный до полусмерти перспективой быть казнённым и получить пулю в ногу, начал истерично защищаться, перебивая всех и выкрикивая обвинения направо и налево.

— Это Энцо! — заорал он вдруг, указывая на него дрожащим пальцем. — Я знаю! Я чувствую! Он сидит и молчит, как сфинкс, как статуя, как... как мафиози! Это всегда самые подозрительные!

Энцо даже не взглянул на него. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, и смотрел куда-то в потолок, выпуская колечки дыма.

— Ты себя слышишь? — спросил Доминик устало. — Ты орёшь так, что мафия в соседней комнате слышит. Успокойся.

— Я не могу успокоиться! — не унимался Сантьяго. — Мне в ноги стрелять будут! В мои ноги!

— Пока не будут, — заметил Халид. — Если не перестанешь орать, мы тебя прямо сейчас казним, чтобы не мешал.

Сантьяго замолчал. Но ненадолго.

— Я думаю, это Сантьяго, — сказал Томми. — Он слишком нервный. Мафия всегда нервничает.

— Или он просто боится, — возразила Эмма. — Это нормально.

— Голосуем за Сантьяго, — устало сказал Кевин.

— Поддерживаю, — кивнул Томми.

— Я тоже, — добавил Халид.

Сантьяго побелел. Его лицо приобрело тот самый землистый оттенок, который бывает у людей перед казнью.

— Вы не можете! — закричал он. — Я мирный! Честное слово! Я клянусь своей матерью!

— Твоя мать не при чем, — заметил Энцо. — Не надо её впутывать.

— Сантьяго, ты мафия? — спросил Доминик.

Сантьяго открыл рот, закрыл, снова открыл. Из его горла вырвался какой-то странный звук — не то всхлип, не то стон.

— Нет, — выдохнул он. — Я мирный.

— Ты казнён, — объявил Доминик.

Сантьяго встал, пошатываясь. Он посмотрел на свои ноги — длинные, стройные, в идеально сидящих брюках. Потом на Энцо. Потом снова на ноги.

— Мои ноги, — прошептал он трагически. — Мои бедные, невинные ноги. Я ещё так молод..

— Иди уже, — буркнул Халид.

Сантьяго, пятясь и продолжая бормотать что-то про ноги и несправедливость судьбы, отошёл к стене, где стояли остальные «казнённые». Крис встретила его сочувственным взглядом и протянула руку, чтобы поддержать.

— Держись, — шепнула она.

— Я никогда не держался так сильно, как сейчас, — ответил он, вцепляясь в её руку.

За столом осталось шестеро: Адам, Томми, Кевин, Эмма, Лиана, Энцо.

— Третий день, — объявил Доминик. — Город засыпает.

Лиана закрыла глаза. Она чувствовала, как адреналин разгоняет кровь, как тревожность бьет, как ладони немного трясутся. Они с Энцо убили уже троих. Осталось четверо мирных, включая комиссара, если он ещё жив.

— Мафия просыпается.

Она открыла глаза. Энцо смотрел на неё. В его взгляде было напряжение — настоящее, живое. Он показал взглядом на Эмму. Последняя женщина. Самая беззащитная.

Лиана замерла. Эмма. Её сестра.

Энцо ждал. В его глазах не было давления — только ожидание. Решение за ней.

Лиана встретила его взгляд. И кивнула.

Эмма.

— Мафия сделала выбор.

Тишина.

— Комиссар просыпается.

Секунды тянулись. Лиана чувствовала, как время растягивается, как каждая секунда длится вечность.

— Комиссар проверил. Комиссар засыпает. Город просыпается.

— Сегодня ночью погибла она, — сказал Доминик, указывая на Эмму.

Эмма вздрогнула. На её лице отразилось удивление — и что-то ещё. Разочарование? Она посмотрела на Лиану долгим взглядом. Лиана выдержала его. Не отвела глаз.

Эмма поднялась и отошла к стене. Крис обняла её, что-то шепча на ухо.

Остались пятеро: Адам, Томми, Кевин, Лиана, Энцо.

Адам сидел неподвижно, как статуя. Но Лиана, знавшая его лучше всех, заметила — он напряжён. Очень напряжён. Его челюсть была сжата так, что желваки ходили под кожей. Он смотрел на неё.

Смотрел долго. Очень долго.

И в этом взгляде она прочитала всё.

Он знал.

— Пятеро, — сказал Доминик. — Двое мафия. Трое мирных. Начинаем обсуждение.

Томми посмотрел на Кевина.

— Ты подозреваешь кого-то?

— Я подозреваю всех, — ответил Кевин, обводя взглядом оставшихся. — Но если честно, мне кажется, что Лиана слишком тихая. Она почти не говорит. Только слушает. Это подозрительно.

Лиана встретила его взгляд.

— Я слушаю, — сказала она спокойно, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Иногда лучше молчать, чем говорить глупости и выдавать себя.

— Умно, — усмехнулся Кевин. — Очень умно.

— А я думаю, что это Энцо, — сказал Томми, поворачиваясь к нему. — Он всё время молчит, никого не обвиняет, только курит свою сигару. Слишком спокоен для мирного.

Энцо медленно затянулся, выпустил дым к потолку.

— Я всегда спокоен, — сказал он. — Это не делает меня мафией. Это делает меня старым.

— А я думаю, что это ты, Томми, — вдруг сказал Адам.

Все повернулись к нему.

— Почему? — спросил Томми, и в его голосе послышалось удивление.

— Потому что ты слишком активно всех обвиняешь, — ответил Адам. Его голос звучал ровно, но Лиана чувствовала в нём что-то новое — напряжение. — Ты хочешь отвести подозрения от себя. Работаешь на публику.

— Это абсурд, — возразил Томми.

— Голосуем, — предложил Доминик.

Голосовали долго. Каждый называл имя, и фишки ложились на стол. Томми набрал два голоса. Энцо — два. Кевин — один.

— У нас нет большинства, — констатировал Доминик. — Переголосовка.

— Я голосую за Энцо, — сказал Кевин.

— Я за Томми, — сказал Адам.

— Я за Энцо, — сказала Лиана.

— Я за Томми, — сказал сам Томми.

— Энцо, — сказал Адам.

— Я уже голосовал, — заметил Адам.

— Ты можешь переголосовать, — ответил Доминик.

— Энцо, — сказал он.

Получилось три против двух. Энцо набрал большинство.

— Энцо, ты мафия? — спросил Доминик.

Энцо посмотрел на него долгим взглядом. Потом медленно и жутко  улыбнулся.

— Да, — сказал он. — Я мафия.

За столом повисла тишина. Все затаили дыхание.

Томми выругался.

— Но их же двое! — воскликнул он. — Кто второй?

Все посмотрели друг на друга.

Адам перевёл взгляд на Лиану. Она встретила его глаза — и вдруг поняла, что он знает. Знал всё это время.

— Ты проиграла, — сказал Адам тихо, глядя на Лиану через стол. В его глазах не было триумфа — только холодная, спокойная констатация факта. — Ты мафия. И ты проиграла.

Лиана смотрела на него, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Она знала этот взгляд. Знала, что спорить бесполезно.

— Да, — ответила она, и голос её прозвучал ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Я мафия.

Энцо, сидевший напротив, медленно затянулся сигарой и выпустил дым к потолку. На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Что ж, — сказал Доминик, поднимаясь из-за стола. — Мафия проиграла. Энцо и Лиана. По нашим правилам проигравшие несут наказание.

Он повернулся к стене, туда, где в тени стоял Рэймонд.

— Рэймонд.

Рэймонд шагнул в круг света. В руках у него было ружьё — короткий обрез с потёртым деревянным прикладом, тёмным от времени. Ствол тускло блеснул в свете свечей, и от этого блеска по спине Лианы пробежал холодок.

— В ноги, — сказал Рэймонд коротко.

Эмма рядом с Лианой побелела. Её пальцы вцепились в руку сестры с такой силой, что, казалось, кости хрустнут.

— Это шутка, да? — прошептала она одними губами. — Скажи, что это шутка.

— Я не знаю, — ответила Лиана так же тихо. Внутри неё всё дрожало.

Крис подалась вперёд, готовая в любой момент броситься к кузине. Сантьяго замер, открыв рот, и даже не дышал.

Рэймонд поднял ружьё, направляя его на них.

И в этот момент Адам усмехнулся.

Это была не обычная его усмешка — холодная, отстранённая. Это была усмешка человека, который контролирует ситуацию абсолютно, который держит в руках не просто ружьё, а саму жизнь.

— Неужели вы думаете, — сказал он тихо, и голос его прозвучал в тишине как удар грома, — что я позволю стрелять ей в ноги?

Он встал. Медленно, плавно, как хищник, поднимающийся из засады. Протянул руку к Рэймонду.

— Дай.

Рэймонд посмотрел на него долгим взглядом, потом перевёл взгляд на Энцо. Тот чуть заметно кивнул.

Рэймонд протянул ружьё.

Адам взял его. Взвесил в руке, привычно, профессионально, как человек, который держит оружие с детства. И повернулся к Энцо.

— Ты проигравший, — сказал он. — Мафия.

Энцо даже бровью не повёл. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, с сигарой в зубах, и смотрел на Адама с тем же невозмутимым спокойствием.

— Да, — сказал он. — Проигравший.

— Ты знаешь правила.

— Знаю.

Лиана смотрела на них, и внутри неё разрастался ледяной ужас.

— Адам, — сказала она, и голос её дрогнул. — Адам, вы же шутите? Скажи, что вы шутите.

Адам не ответил. Он смотрел только на Энцо.

— Энцо возьмёт пулю Лианы на себя, — сказал он спокойно.

Энцо усмехнулся. Коротко, хрипло.

— Конечно, чёрт возьми, — сказал он. — Не стрелять же в девчонку. Давай, Адам. Я старый, мне не жалко.

— Адам! — закричала Лиана, вскакивая. — Адам, прекрати! Это уже не смешно!

Выстрел грохнул так, что заложило уши.

Энцо вскрикнул — коротко, сдавленно, — и схватился за левое бедро. Кровь мгновенно пропитала ткань брюк, залила штанину, потекла по ноге на пол, растекаясь тёмной лужей.

Эмма завизжала. Настоящим, диким визгом, от которого закладывало уши, который, казалось, разнёсся по всему особняку. Она вцепилась в Крис, и они обе отшатнулись к стене, вжимаясь в неё, будто хотели провалиться сквозь неё.

Крис побелела так, что её лицо стало одного цвета с её платьем. Губы её дрожали, но она не могла произнести ни слова — только смотрела на рану, на кровь, на Энцо, который корчился в кресле.

— Адам! — заорала Лиана, бросаясь к нему. — Адам, что ты делаешь?!

Он не обернулся.

— Это игра, — сказал Томми, загораживая ей путь. —  У нас такие правила.

— Какие, к чёрту, правила?! — закричала она, обойдя его и хватая Адама за руку. — Ты в него стреляешь! В живого человека!

Адам посмотрел на неё. В его глазах не было раскаяния. Только та ледяная, спокойная уверенность, которая всегда пугала её больше всего.

— Отойди, — сказал он.

— Нет!

— Отойди, Лиана.

Он поднял ружьё снова.

— Второе бедро, Энцо. Готов?

Энцо, зажимающий рану руками, матерился сквозь зубы — грязно, виртуозно, на трёх языках. Пот заливал его лицо, но в глазах горел тот же безумный огонь.

— Валяй, — прохрипел он. — Чем чёрт не шутит.

— Адам, нет! — закричала Лиана, пытаясь вырвать у него ружьё.

Второй выстрел.

Энцо заорал — на этот раз громко, не сдерживаясь. Его тело выгнулось в кресле, руки схватились за второе бедро, и теперь кровь хлестала из двух ран, заливая пол, брызгая на стены.

Эмма упала на колени. Крис, сама белая как мел, держала её за плечи, но у неё самой тряслись руки, тряслись губы, тряслось всё тело.

Сантьяго, заверещав так, что, казалось, стены задрожали, пулей вылетел из комнаты.

— Врача! — заорал он на бегу. — Врача сюда! Живо! Он истекает кровью!

Энцо сидел, зажимая обе раны, и матерился, матерился, матерился — сплошным потоком, не переставая.

— Чёрт, чёрт, чёрт, — шипел он. — Больно, сука, как же больно... Адам, ты... ты... молодец, сукин сын... хорошее место выбрал... в первый раз... во второй... кость не задел... но больно, сука...

Лиана смотрела на него, на кровь, на Адама, стоящего с ружьём, и не могла пошевелиться. Внутри неё всё кричало, рвалось наружу, но тело не слушалось.

— Ты... — выдохнула она, глядя на Адама. — Ты психопат !

— Я тот, кто я есть, — ответил он.

В комнату влетел врач — немолодой мужчина в белом халате, с чемоданчиком в руках, запыхавшийся, но собранный. Его заранее вызвали, потому что знали чем закончится игра. Сантьяго влетел следом, бледный как полотно, и сразу прижался к стене, не в силах оторвать взгляд от двух кровавых ран.

Врач склонился над Энцо, быстро, профессионально разрезал штанины, начал обрабатывать раны, накладывать жгуты.

— Выживет, — сказал он коротко. — Мышцы чисто, кости целы. Будет хромать, но жить будет.

Эмма, которую Крис подняла с пола, смотрела на всё это расширенными, безумными глазами. Её трясло так, что Крис едва удерживала её.

— Ты... — прошептала она, глядя на Кевина, который стоял у стены, наблюдая за происходящим с каменным лицом. — Ты сидел и смотрел. Ты всё это время сидел и смотрел.

— Эмма, — начал Кевин, шагнув к ней. — Это игра. Это правила. Они так живут. Не воспринимай так близко..

— Не подходи ко мне.  — спокойно сказала она, отшатываясь. — Я думала ты отличаешься от них. Но оказалось нет! Ничем!

Она вырвалась из рук Крис и быстрыми шагами направилась к двери комнаты.

Крис посмотрела на Томми. Тот стоял, глядя на неё, и в его глазах было что-то странное — сожаление? понимание? принятие?

— Ты тоже так считаешь? — спросила Крис тихо. — Что это нормально?

— Это правила, — ответил Томми. — Они живут по ним.

— Правила, — повторила Крис. — А ты по ним живёшь?

Томми молчал.

Крис покачала головой и, не сказав больше ни слова, пошла к выходу.

Лиана стояла посреди комнаты, глядя то на Энцо, которому зашивали раны, то на Адама, который отдал ружьё Рэймонду. Её трясло. Всё тело дрожало мелкой, противной дрожью.

— Я думала, это шутка, — сказала она тихо. — Про стрельбу в ноги. Я думала, вы просто пугаете.

Эмма, уже в дверях, обернулась.

— Я тоже, — крикнула она. — Думала, что это страшилки! А вы... вы больные уроды!

Она выбежала.

Крис остановилась в дверях, посмотрела на Лиану.

— Ты идёшь?

Лиана кивнула. Она подошла к двери, остановилась, обернулась на Адама.

— Поверить не могу, — сказала она тихо.

И вышла.

Адам смотрел ей вслед. На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Идиотизм, — сказал Халид, перебирая чётки.

— Женщины, — философски заметил Доминик.

Девочки выбежали из игровой комнаты, и их шаги ещё долго звучали в коридоре — быстрые, сбивчивые, полные того ужаса, который они только что пережили. Эмма пыталась остановить истеричные слезы, Крис что-то шептала ей, пытаясь успокоить, но голос её самой дрожал. Лиана шла молча, чувствуя, как внутри всё кипит от противоречивых эмоций — гнев на Адама, страх за Энцо, и странное, тягучее желание не смотря на это всё быть там, рядом с ним.

В игровой комнате повисла тяжёлая тишина. Врач всё ещё возился с Энцо, накладывая швы и бормоча что-то про антибиотики. Энцо матерился сквозь зубы, но уже тише — видимо, боль начинала отпускать.

Мужчины начали расходиться. Доминик первым поднялся, поправил пиджак и, даже не взглянув на происходящее, направился к выходу. За ним — Марко и Лука, переговариваясь вполголоса. Халид спрятал чётки в карман и, бросив короткий взгляд на Адама, вышел вслед за остальными.

Рэймонд остался стоять у стены, наблюдая за происходящим с каменным лицом. Он всегда был тенью, и сейчас эта тень просто ждала.

Адам стоял у стола, глядя на кровавые пятна на полу. В его глазах не было ничего — только та холодная, ледяная пустота, которая появлялась всегда после принятых решений.

В этот момент в комнату вошёл один из охранников — молодой парень в чёрной форме, с нашивкой службы безопасности на рукаве. Он выглядел взволнованным — настолько, что это было заметно даже при тусклом свете свечей.

— Сэр, — обратился он к Адаму, но голос его дрогнул.

Адам медленно повернул голову.

— Что?

— Вчерашняя запись... с камер в восточном крыле... она стёрта.

Томми, который уже собирался уходить, замер на месте.

— В смысле стёрта? — переспросил он, подходя ближе.

Охранник перевёл на него взгляд. Лицо у него было растерянное, даже испуганное.

— Вот так, сэр. Стёрта. Полностью. Восстановлению не подлежит. Кто-то физически повредил серверный блок.

Адам смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Кто имел доступ?

— Все, у кого есть допуск. Технически — человек десять. Но мы проверяем логи, и...

— И?

— И там всё чисто. Никто не заходил. Но запись стёрта.

Томми выругался сквозь зубы.

— Какого чёрта? Кому понадобилось стирать запись из восточного крыла? Там же ничего нет, кроме...

Он замолчал, встретившись взглядом с Адамом.

— Зачем тебе вчерашняя запись? — спросил Томми, подходя ближе. — Что там могло быть?

Адам помолчал. Потом сказал — ровно, без эмоций:

— Ребёнок кого-то видел. Ночью. В восточном крыле. Этот кто-то назвал его ублюдком.

Томми нахмурился.

— Какой ребёнок? Эван?

— Да.

— И что?

— Он подумал, что это я.

Томми замер. Казалось, кто-то нажал на паузу посреди фильма: все замерли, только тени от свечей продолжали танцевать на стенах.

— То есть он тебя спутал с этим человеком? — медленно переспросил Томми.

— Да.

Томми посмотрел на брата. В его глазах мелькнуло понимание — и страх.

— А что, если это Лоренцо? — спросил он тихо.

Адам покачал головой.

— Лоренцо на Сицилии. Под замком.

Томми помолчал. Потом выдохнул — тяжело, с присвистом.

— Он сбежал, Адам.

Адам медленно повернул голову. В его взгляде появилось то самое выражение, которое нормальные люди видели только перед смертью.

— Что значит «сбежал»? — спросил он. Голос его был тих, но в этой тишине он звучал как раскат грома.

Томми сглотнул.

— Неделю назад. Он сбежал оттуда. Я думал... я не думал, что он сюда сунется. Думал, он просто сбежал и где-то на Сицилии, залёг на дно, ищет убежище... Я забыл тебе сказать. Просто забыл, Адам.

— Забыл, — повторил Адам. В этом одном слове было столько ярости, столько ледяного гнева, что Томми сделал шаг назад.

— Адам, я не думал...

— Ты не думал, — перебил его Адам. — Ты не думал, что Лоренцо может сюда прийти?

Томми молчал.

Кевин отлепился от стены, забыв про свою злость на неприятную ситуацию с Эммой.

— Лоренцо? — переспросил он. — Здесь?

Адам посмотрел на него, потом снова на Томми.

— Кто-то стёр запись, — сказал он медленно, складывая факты в голове. — Кто-то помог ему пробраться в дом. Кто-то провёл его мимо охраны, мимо камер, мимо всех.

Томми побледнел.

— У нас предатель.

— Да, — ответил Адам. — В доме предатель.

Он прошёлся по комнате, остановился у, глядя в темноту. В свете свечей его лицо казалось еще более резким и злым.

— Первое, — сказал он, чеканя каждое слово. — В доме предатель. Тот, кто помог ему пробраться сюда. Второе — с какой целью он это сделал? Он не убил Винсента. Не тронул никого. Просто пришёл и ушёл. Зачем?

— Может, хотел посмотреть? — предположил Кевин. — Разведка?

— Может, — согласился Адам. — А может, он оставил нам подарок. Или забрал что-то.

Томми подошёл ближе.

— Что будем делать?

Адам повернулся к нему. В его глазах горел тот холодный, дикий огонь, который означал только одно — охота началась.

— Третье, — сказал он. — Сейчас искать его. Лоренцо. И того, кто ему помог.

Он обвёл взглядом комнату — Энцо на кресле с зашитыми ранами, врача, собирающего инструменты, Рэймонда у стены, Кевина, Томми, охранника, застывшего у двери.

— Перекрыть все выходы, — приказал Адам. — Проверить каждого, кто имел доступ к серверной. Найти, где он мог спрятаться. И найти того, кто его сюда впустил.

Охранник кивнул и выбежал.

Адам снова повернулся к стене.

— Ублюдок где-то рядом, — сказал он тихо.

Томми и Кевин переглянулись.

За окном медленно поднималась луна, заливая сад призрачным светом.

Где-то в темноте, среди теней, прятался враг. И охота только начиналась.