Во власти Мафии|18+

"И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя."
— Фридрих Ницше

Ночь.

Адам толкнул дверь и замер на пороге, потому что первое, что он увидел — её спину. Тонкую, напряжённую, с выступающими позвонками под тканью чёрной пижамы. Этот дурацкий хлопок скрывал всё, что он любил — изгиб поясницы, мягкость кожи, родинку на плече, которую он целовал прошлой ночью, — и делал её похожей на тень, готовую исчезнуть, раствориться в темноте коридора, стоит ему моргнуть.

Она двигалась быстро, почти лихорадочно. Зарядка полетела в сумку — провод запутался, она дёрнула, не глядя. Следом телефон, экран на секунду вспыхнул, осветив её пальцы, и погас. Книга — та, что он видел на её тумбочке, с загнутыми страницами. Мелочи с полки: заколки, бальзам для губ, флакончик с духами, от которых пахло ванилью и чем-то тёплым, домашним. Она хватала всё подряд, не разбирая, лишь бы скорее, лишь бы заполнить сумку, лишь бы успеть до того, как он войдёт.

Сумка — небольшая, чёрная, дорожная — лежала на кровати наполовину заполненная. Ремешок свешивался почти до пола и чуть покачивался, когда она бросала внутрь очередную вещь.

Она собиралась уйти.

Эта мысль ударила под дых сильнее, чем удар Томми в челюсть год назад. Сильнее, чем пуля, застрявшая когда-то в плече. Сильнее всего, что он испытывал за последние годы. Адам почувствовал, как внутри что-то оборвалось — не упало, а именно оборвалось с противным хрустом натянутой струны — и покатилось вниз, в холодную, липкую пустоту, оставляя за собой только тягучую, обжигающую ярость.

Он шагнул в комнату и плотно закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал как взведённый курок — громко, необратимо, эхом разнёсся по спальне, отражаясь от стен, увешанных дорогими картинами, от тяжёлых штор, от всего этого роскошного интерьера, который вдруг стал чужим и холодным.

— Куда это ты собралась?

Голос вышел ровным. Слишком ровным. Таким, каким он отдавал приказы, от которых люди бледнели и начинали заикаться. Таким, каким он подписывал смертные приговоры, даже не повышая тона. Но внутри уже начинало закипать — медленно, как смола на огне, тягуче и неотвратимо. Каждая секунда её молчания добавляла градусов.

Лиана даже не обернулась. Продолжала запихивать вещи в сумку, будто не слышала, будто он был пустым местом, будто его голос ничего не значил. Лямка сумки соскользнула с её плеча, и она дёрнула её обратно резким, раздражённым движением.

— Я сегодня буду спать у Эммы.

Он моргнул. Секунду слова не складывались в смысл, повисали в воздухе отдельными, бессвязными звуками.

— Что значит — будешь спать у Эммы?

Она наконец повернулась. Медленно, будто нехотя, будто само это движение требовало от неё нечеловеческих усилий. В её глазах не было ни тени страха — только ледяная, обжигающая решимость и та глухая усталость, которая бывает у людей, принявших окончательное решение. Решение, после которого нет пути назад.

— То и значит. — Она закинула сумку на плечо. Ремешок впился в ключицу, оставляя красную полосу на бледной коже. — Уйди с дороги.

И тут внутри что-то лопнуло.

Адам перегородил ей путь — резко, оказавшись между ней и дверью раньше, чем она успела сделать шаг. Он даже не понял, как переместился — просто тело сработало быстрее головы, подчиняясь древнему, животному инстинкту: не пустить, удержать, вернуть. Он навис над ней, чувствуя, как пульс стучит в висках тяжёлыми молотами, как кровь приливает к лицу, заливая щёки жаром, как пальцы сами сжимаются в кулаки.

— Ты не представляешь, — начал он, и голос его сел до хриплого, сиплого шёпота, — насколько я сейчас зол.

Он наклонился ниже, почти касаясь губами её лба.

— Не выводи меня, Лиана. Не надо.

Он мотнул головой в сторону кровати — резко, нетерпеливо, как отгоняют назойливую муху.

— Ложись. Сейчас же.

Она смерила его взглядом — таким тяжёлым, что, казалось, воздух между ними заискрил. В её глазах мелькнуло что-то — не страх, нет, скорее горькое торжество человека, который только что получил подтверждение своим худшим ожиданиям.

— А что ещё ты сделаешь насильно?

Голос её взлетел, срываясь на крик, вибрируя от напряжения.

— Что ещё, Адам?! Серьёзно?! Ты будешь меня заставлять? Снова хватать? Угрожать?

Каждое слово било наотмашь, хлестало по лицу больнее любой пощёчины.

Он шагнул к ней, сокращая расстояние до нескольких дюймов. Он чувствовал жар её тела, слышал её прерывистое дыхание, видел, как пульсирует жилка на её виске.

— Что происходит?! — рявкнул он, теряя последние остатки контроля. — Что опять не так, чёрт возьми?!

Он ударил себя кулаком в грудь — глухой, тяжёлый звук, от которого, казалось, дрогнули стены.

— Скажи! Поделись! Выговорись! Я слушаю! Я весь, блядь, превратился в слух!

Она смотрела на него так, будто видела впервые. Будто перед ней стоял чужой человек в знакомом теле — самозванец, надевший маску её любимого. И вдруг закричала — громко, отчаянно, во весь голос, так, что, наверное, было слышно во всём крыле:

— Ты стрелял в человека у меня на глазах!

Слова били, как пощёчины. Хлёсткие, звонкие, нестерпимые.

— Ты слышишь?! Я умоляла тебя! Я просила! Я кричала! А ты стоял с этим ружьём и смотрел на меня как на пустое место! Как на мебель! Как на очередную декорацию в своём грёбаном доме!

Адам дёрнулся, будто его ударили под дых.

— Для тебя это новость?! — заорал он в ответ, и голос его сорвался на хриплый, почти звериный рык, в котором не осталось ничего человеческого. — Тебя это удивило?! Ты думала, я кто, мать твою?! Мойщик окон?! Садовник?! Менеджер среднего звена?!

Он развёл руками, обводя комнату — всю эту роскошь, купленную кровью, все эти картины, которые могли бы кормить семьи годами, всю эту позолоченную клетку, которую она согласилась разделить с ним.

— Это моя жизнь! Это то, кто я есть! Ты пришла в неё сама! Никто тебя не тащил!

— Да! — её голос сорвался, но она продолжала кричать, не сбавляя тона. — Для меня это новое! Для меня это, чёрт возьми, открытие!

Она ткнула пальцем себе в грудь — с такой силой, что, наверное, останется синяк.

— Я не хочу, чтобы такое происходило! Я не хочу видеть, как люди корчатся от боли, потому что ты решил их наказать за дурацкую игру! Я не хочу слышать этот звук — как пуля входит в живое мясо! Я не хочу быть частью этого!

— Частью чего?! — взревел он, и прежде чем она успела ответить, его рука метнулась вперёд.

Пальцы сомкнулись на её горле.

Не сильно. Не до удушья. Он контролировал силу — всегда контролировал, даже в самые страшные моменты. Но достаточно, чтобы она замерла, чтобы почувствовала — он здесь, он хозяин положения, он держит ситуацию под контролем. Твёрдые, горячие пальцы сжимались на нежной коже, и он чувствовал, как бьётся её пульс — бешено, испуганно, отчаянно.

— Адам! — выдохнула она скорее от неожиданности, чем от боли. Воздух со свистом вырвался из лёгких.

Он притянул её к себе — резко, так, что сумка слетела с плеча и с глухим стуком упала на пол, содержимое рассыпалось по паркету: зарядка, телефон, книга, флакончик с духами, который покатился под кровать. Его глаза горели бешеным огнём, зрачки расширились, почти затопив радужку, сделав взгляд чёрным, бездонным, пугающим.

— Ты не хочешь находиться здесь? — прошипел он, чеканя каждое слово, вдавливая его в воздух, как гвозди в доску. — Не хочешь быть частью?

Пальцы сжались на её подбородке — жёстко, но не до боли, просто фиксируя, заставляя смотреть в глаза. Большой палец провёл по линии челюсти, и это движение вышло почти ласковым — страшный контраст с тем, что происходило.

— Ты сама пришла. Ко мне. В мою жизнь. В мои руки. Ты принадлежишь мне, Лиана. Ты это знаешь. Я знаю. Мы оба, блядь, это знаем.

Она попыталась вырваться, дёрнулась, но он держал крепко — не жестоко, но неумолимо, как скала держит море, как стена держит натиск.

— Ты выбрала меня. Я выбрал тебя. — Его голос упал до низкого, вибрирующего шёпота, от которого волосы вставали дыбом. — Так какого хрена ты продолжаешь со мной воевать? Какого хрена не примешь меня до конца?!

— Мне больно! — крикнула она, и в этом крике было столько отчаяния, столько вырванной с мясом души, что он замер.

На секунду. Всего на секунду.

— Я не хочу причинять тебе боль, — сказал он, и голос его дрогнул — впервые за весь этот разговор. — Но ты из этой комнаты не выйдешь. Не сегодня.

И тогда она ударила.

Пощёчина — звонкая, громкая, наотмашь — врезалась в его щёку, отдаваясь болью в ладони. Звук разрезал тишину, как нож, как выстрел, как треск рвущейся ткани. Её ладонь оставила на его коже красный след — жгучий, пульсирующий.

Адам медленно повернул голову обратно.

На его губах появилась та самая усмешка — кривая, злая, опасная, от которой у  людей холодела кровь.

— Очередной раз, — сказал он тихо.

— Да, — выдохнула она, и в глазах её горел вызов, который не купишь ни за какие деньги. — И будет ещё. Каждый раз, когда ты будешь себя так вести. Каждый грёбаный раз.

Она рванула мимо него, пригнувшись, подхватив сумку с пола, даже не глядя на рассыпавшиеся вещи, и через секунду уже стояла у двери, вцепившись в ручку.

— Я выйду отсюда. — Голос её звучал твёрдо, хотя руки дрожали крупной дрожью. — И только попробуй меня остановить.

Дверь распахнулась. В коридор хлынул холодный воздух.
Но перед тем как шагнуть в темноту, она обернулась.
Глаза её горели. Щёки пылали алым. Дыхание сбилось, грудь тяжело вздымалась, но она держалась — гордо, прямо, несломленно, как солдат перед расстрелом.

— И ещё, Адам.

Она смотрела на него в упор.

— Не смей со мной так разговаривать. Никогда.

Голос её упал до шёпота — тихого, ледяного, от которого по коже бежали мурашки, а сердце останавливалось.

— То, как ты меня схватил... — Она сглотнула, и на глазах блеснули слёзы, которые она отказывалась ронять, которые застыли хрустальными бусинами на ресницах. — То, как ты посмел применить силу... Я этого не забуду.

Дверь хлопнула.
Громко. Резко. Окончательно.
И в комнате стало пусто.
Адам стоял неподвижно.

Сердце колотилось, мешая дышать, перекрывая доступ кислорода. Кровь гудела в ушах, заглушая все звуки — даже собственное дыхание казалось далёким, чужим. Внутри всё кипело и разрывалось на части — злость на неё, на себя, на Лоренцо, на этот грёбаный мир, который снова пытался отобрать у него единственное, что имело значение.

Лоренцо сбежал.
В доме предатель.
Отец в состоянии, из которого, может, никогда не выйдет.

А она смотрит на него так, будто он монстр.

— Чёрт... — выдохнул он сквозь зубы.

Он подошёл к зеркалу.

Из отражения на него смотрел человек, которого он не узнавал. Глаза — тёмные, дикие, с расширенными зрачками, в которых плескалось безумие. Ноздри раздуваются, как у загнанного зверя. Челюсть сжата так, что, кажется, зубы сейчас треснут, рассыплются в порошок. На щеке — красный след от её ладони, который горел огнём, въедался в кожу клеймом.

Внутри всё ещё клокотало. Эта смесь — ярость, отчаяние, бессилие, страх — требовала выхода, рвалась наружу, сжигала лёгкие, плавила внутренности.

Кулак сжался сам.

Удар.

Зеркало разлетелось с оглушительным треском. Осколки брызнули в стороны, зазвенели по полу, засверкали в свете ночника острыми, хищными льдинками. Его отражение распалось на тысячу кусков — и каждый кусок смотрел на него чьим-то чужим, незнакомым глазом. В осколках он видел себя разорванным на части — глаз здесь, губа там, искажённое болью лицо где-то в глубине.

Он тяжело дышал, глядя на пустую раму с торчащими зубьями стекла, которые поблёскивали в полумраке, как оскал смерти. Кровь закапала с разбитых костяшек на пол — редкие, тяжёлые капли, тёмные, почти чёрные в этом освещении. Они падали на паркет с тихим, влажным звуком, и каждый удар отдавался в висках.

— Нужно учиться, — прохрипел он, не узнавая собственный голос — чужой, сиплый, надломленный. — Чёрт возьми, нужно учиться это контролировать...

Он опёрся руками о стол. Пальцы скользили по полированной поверхности, оставляя кровавые разводы — длинные, неровные полосы на идеально чистом дереве. Спина ходила ходуном, мышцы сводило судорогой.

— Иначе я потеряю всё.

Но злость не уходила. Она только росла, распирала грудную клетку, требуя выхода, рвалась наружу, как зверь из клетки.

Он выпрямился и с размаху швырнул в стену вазу — тяжёлую, хрустальную, антикварную, которую Винали ставила сюда каждую неделю со свежими цветами. Грохот — как взрыв, как артобстрел. Осколки дождём осыпались на ковёр, смешиваясь с водой и остатками роз. Лепестки прилипли к стене, к полу, к его штанам — нежные, беззащитные, нелепые в этом хаосе.

Потом ударил кулаком по шкафу. Раз. Два. Три.

Дерево жалобно скрипело, но не поддавалось. Кровь с костяшек разлеталась брызгами, оставляя на светлой поверхности тёмные кляксы, похожие на цветы — страшные, чёрные цветы, распускающиеся на глазах.

Он бил снова и снова — шкаф, стена, стул, попавший под руку. Всё, что попадалось на пути. Комната постепенно превращалась в хаос: перевёрнутая мебель, осколки стекла, разорванные бумаги, следы крови на всём — на стенах, на полу, на дверях.

А он всё не мог остановиться.

Потому что если остановится — придётся думать. Придётся вспоминать её глаза, полные ненависти. Её голос, дрожащий от ярости. Её ладонь на своей щеке — жгучую, как пощёчина самой судьбы.

Он рухнул на колени посреди этого разгрома, тяжело дыша, упираясь руками в пол. Капли крови падали на паркет, и он смотрел на них, не в силах пошевелиться, заворожённый этим ритмичным «кап-кап-кап». В лёгких свистело, сердце колотилось где-то в ушах.

________

Лиана влетела в комнату Эммы, и дверь за ней захлопнулась с глухим стуком, от которого обе вздрогнули.

Внутри горел мягкий, приглушённый свет — одна лишь лампа на тумбочке бросала тёплые, янтарные блики на стены, делая комнату похожей на убежище, на маленький безопасный кокон посреди бушующего снаружи шторма. На подоконнике стояла чашка с остывшим чаем — от него ещё шёл слабый пар, тонкой струйкой поднимаясь к потолку и тая в полумраке.

Эмма сидела на кровати, подтянув колени к груди и обхватив их руками так крепко, будто боялась рассыпаться. В этой позе было что-то детское, беззащитное — она казалась маленькой девочкой, которую разбудил кошмар. Рядом, на самом краю, примостилась Крис — бледная, с покрасневшими, припухшими глазами, но собранная внутренне, как перед боем, как человек, который готов защищать своих любой ценой.

Обе подняли головы одновременно, как по команде, как два солдата, услышавших сигнал тревоги.

Лиана остановилась у двери.

Сумка сползла с плеча и с мягким, почти беззвучным стуком упала на пол, вывалив остатки содержимого прямо у порога. Рука всё ещё помнила его пальцы на своём горле — жёсткие, горячие, пугающие своей силой. Кожа горела в тех местах, где он сжимал её, и казалось, что отпечатки его пальцев останутся там навсегда, въедятся в неё клеймом собственности.

Дыхание никак не могло успокоиться. Лёгкие работали, как кузнечные мехи, выдавая воздух рваными, неровными толчками, со свистом и хрипами. Грудь ходила ходуном, и каждое движение отдавалось болью в рёбрах.

Несколько секунд никто не говорил ни слова.

Эмма смотрела на неё — и в её взгляде было слишком много всего сразу: тревога, сомнение, усталость, и где-то глубоко, на самом дне зрачков, тень осуждения, которую она пыталась спрятать, но не могла. Она всё ещё не знала, на чьей стороне правда. Может, правды вообще не существовало в этом мире, разделённом на чёрное и белое, на своих и чужих, на монстров и жертв.

Крис молчала, внимательно наблюдая. Её пальцы сжимали край одеяла, комкая дорогую ткань, но лицо оставалось спокойным — она ждала, давая сестре время собраться с мыслями, время выдохнуть, время перестать дрожать.

Лиана провела дрожащей рукой по волосам. Пряди прилипли к вискам — влажные от пота, выбившиеся из когда-то аккуратной укладки, теперь они падали на лицо беспорядочными прядями, делая её похожей на безумную, на ту, что только что сбежала из ада.

И тихо, почти неслышно, одними губами, она сказала:

— Можно я сегодня у вас?

Тишина повисла между ними — тягучая, как патока, тяжёлая, как свинцовое одеяло, которое накрывает с головой и не даёт дышать.

А потом Крис отодвинулась на кровати, освобождая место посередине. Рукой похлопала по освободившемуся пространству — жест, не требующий слов.

Эмма протянула руку и взяла её за запястье. Холодные пальцы сжались на горячей, пульсирующей коже, и от этого прикосновения по телу Лианы пробежала дрожь — не страха, а облегчения.

— Садись, — сказала Эмма тихо, но твёрдо. — Рассказывай.

Голос её прозвучал напряжённо — не вопрос даже, а требование, будто она уже знала ответ, но надеялась, что ошибается.

Лиана провела дрожащей рукой по спутанным волосам, заправляя выбившуюся прядь за ухо, и медленно опустилась на край кровати. Матрас прогнулся под её весом, и пружины отозвались тихим, жалобным скрипом. Она ссутулилась, обхватила себя руками, будто ей было холодно — хотя в комнате стояло тепло, даже душновато.

Голос у неё был тихий, но внутри него чувствовалась такая глубокая, выматывающая усталость, что, казалось, слова падали в воздух с трудом, как камни в воду.

— Мы поссорились.

Эмма нахмурилась, сдвинув брови так, что между ними пролегла глубокая складка.

— Сильно?

Лиана молчала пару секунд, глядя в пол. Взгляд её был пустым, устремлённым в одну точку на ковре — туда, где ворс чуть примят, и казалось, она видит там что-то, чего никто другой не мог разглядеть.

— Он... — она тяжело выдохнула, и выдох вышел рваным, со свистом. — Он схватил меня за горло.

Эмма резко выпрямилась, словно её ударили током. Глаза расширились, зрачки дёрнулись.

— Что?!

Крис тоже подалась вперёд, чуть не свалившись с кровати. Её пальцы, всё ещё сжимавшие край одеяла, побелели.

— Что значит схватил?! — голос её взлетел почти до визга.

Лиана пожала плечами — движение вышло вялым, безразличным, словно она пыталась сделать произошедшее менее значительным, чем оно было на самом деле. Но этот жест только выдавал обратное: она слишком старалась казаться спокойной.

— Мы начали спорить. Я сказала, что не хочу оставаться в комнате... что пойду сюда.

— И он... — голос Эммы стал опасно тихим, почти шёпотом. В этом шёпоте чувствовалась закипающая ярость.

Лиана кивнула. Один короткий кивок — и всё.

— Да.

— Он что, совсем охренел?! — вспыхнула Эмма, вскакивая с кровати так резко, что та жалобно скрипнула.

Она заметалась по комнате — три шага туда, три обратно, как тигр в клетке. Руки её тряслись, и она сжимала их в кулаки, пытаясь унять дрожь.

— Схватил тебя за горло?! Это вообще законно?! Это нормально?!

Крис тоже нахмурилась, но в её взгляде было что-то другое — не только гнев, но и странная, тягучая задумчивость.

— Это уже перебор, — сказала она тихо, но твёрдо.

Лиана устало потерла виски кончиками пальцев — там, где пульсировала боль, разливаясь по голове тяжёлыми волнами.

— Мы просто оба были на взводе, — произнесла она, и в голосе её послышались нотки оправдания. — Он сам не свой.

— И поэтому можно душить людей?! — перебила Эмма, останавливаясь прямо перед ней и сверкая глазами. — Поэтому можно хватать девушку за горло, потому что у него плохой день?!

— Эмма...

— Нет, подожди! — Эмма резко развернулась к Крис, которая сидела молча, вжавшись спиной в изголовье кровати. — И ты молчишь?!

Крис удивлённо подняла брови — настолько высоко, что они почти скрылись под прядями волос.

— А что ты хочешь, чтобы я сказала?

— Что это ненормально!

— Я это уже сказала, — спокойно ответила Крис, но в её спокойствии чувствовалась сталь.

Эмма нервно провела руками по волосам, собирая их в хвост и тут же отпуская. Пряди рассыпались по плечам взлохмаченными прядями.

— Боже... вы обе меня сейчас бесите.

Лиана подняла на неё усталый, почти больной взгляд. Глаза её покраснели, под ними залегли тени.

— Чем?

Эмма резко указала на неё пальцем — так, словно целилась из пистолета.

— Тем, что ты это терпишь! Тем, что ты сидишь тут и оправдываешь его! «Он был на взводе», «у него стресс» — да плевать я хотела на его стресс! Если мужчина поднимает руку на женщину — он конченый урод, точка!

Потом она резко повернулась к Крис, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь, который обычно заканчивается пожаром.

— А ты...

Она прищурилась, окидывая Крис взглядом с головы до ног.

— Ты вообще молчи.

Крис медленно выпрямилась, расправляя плечи. В её глазах мелькнуло что-то опасное — та холодная решимость, которая появляется, когда человека задевают за живое.

— Это ещё почему?

Эмма усмехнулась — горько, зло, без тени веселья.

— Потому что совсем недавно ты была самой правильной из нас.

Она развела руками, обводя комнату — этот маленький убежище, где они все трое пытались спрятаться от реальности.

— Помнишь? Ты осуждала нас. Говорила, что мы сошли с ума, что мы связались с бандитами, что это всё ненормально. Что мы погрязли в этом дерьме по уши.

Крис сжала губы в тонкую линию. На скулах заходили желваки.

— И?

— И теперь посмотри на себя! — продолжала Эмма, и голос её зазвенел, как натянутая струна. — Сама влюбилась в Томми, — и вдруг всё стало не таким уж ужасным, да? Вдруг бандиты — это не так страшно, если они целуют тебя в шейку и дарят подарки?!

— Не переворачивай мои слова, — процедила Крис, и в голосе её зазвучали низкие, предупреждающие нотки.

— Я ничего не переворачиваю! — вспыхнула Эмма, делая шаг к ней. — Я просто констатирую факт: ты раньше кричала громче всех! Ты первая орала, что мы вляпались в дерьмо, что надо бежать, что эти люди опасны!

Крис холодно посмотрела на неё — взглядом, который мог бы заморозить воду.

— А ты просто злишься.

— Конечно злюсь!

— Потому что тебе страшно.

Эмма резко шагнула ближе, оказавшись вплотную к кровати. Её грудь тяжело вздымалась, ноздри раздувались.

— Мне не страшно!

— Страшно, — спокойно, почти равнодушно сказала Крис, и это спокойствие бесило ещё больше. — Просто ты не хочешь это признавать. Ты боишься за Лиану. И боишься за себя — потому что Кевин смотрит на тебя так, будто ты уже его, а ты не знаешь, что с этим делать.

Эмма дёрнулась, будто от пощёчины.

— При чём тут Кевин?!

— При том, что ты спишь с ним, а теперь строишь из себя недотрогу, которая осуждает всех за связь с мафией! — Крис встала, оказавшись с ней лицом к лицу. — Ты сама выбрала его! Сама пошла к нему в машину! Сама раздвинула перед ним ноги!

— Крис! — рявкнула Лиана, вскакивая.

Но было поздно.

Эмма побелела так, что веснушки на её лице проступили тёмными крапинками. Губы её задрожали — не от страха, от ярости.

— Как ты смеешь?! — выдохнула она, и голос её сорвался на хрип. — Как ты смеешь говорить мне такое?!

— А как ты смеешь осуждать Лиану?! — Крис не отступала. — Она любит Адама! Она с ним уже давно! А ты приехала, трахнулась с Кевином в первый же вечер, и теперь учишь нас жить?!

— Я не учу вас жить! Я говорю, что это ненормально — когда ее этот псих душит ее!

— А когда ты спишь с братом этого психа — это нормально?!

Эмма замахнулась.

Крис перехватила её руку в миллиметре от своего лица.

— Ах ты...

— Хватит! — заорала Лиана так, что, казалось, стены дрогнули.

Она вклинилась между ними, расталкивая их в стороны. Силы у неё было мало — после всего, что случилось, руки дрожали и подкашивались ноги, — но ярость придала ей сил.

— Прекратите! Сейчас же!

Обе замерли, тяжело дыша, глядя друг на друга волками.

Лиана переводила взгляд с одной на другую. Глаза её горели лихорадочным огнём, щёки пылали.

— Вам не нужно ссориться из-за этого, — выдохнула она, и голос её сел до хриплого шёпота.

Лиана закрыла глаза на секунду. Когда открыла их, в них стояли слёзы, которые она отказывалась ронять.

— Я не знаю, — сказала она честно. — Я просто... я не знаю.

Эмма недовольно выдохнула, но огонь в её глазах чуть пригас. Она отступила на шаг, потом ещё на один, и рухнула на кровать, поджав под себя ноги.

Крис опустила взгляд, разжала кулаки и медленно села на своё место. Пальцы её дрожали.

Лиана постояла ещё секунду, глядя на них обеих, а потом медленно, очень медленно легла на край кровати, повернувшись на бок лицом к стене.

Несколько секунд никто не говорил.

Только дыхание — тяжёлое, рваное — наполняло комнату.

Потом Эмма тихо спросила, глядя в стену перед собой:

— И что ты думаешь делать?

Лиана не обернулась. Её голос прозвучал приглушённо, будто из-под толщи воды.

— Я не знаю.

Она провела рукой по одеялу — медленно, рассеянно, поглаживая мягкую ткань.

— Мне хочется, чтобы он изменился.

Голос её стал совсем тихим, почти неслышным.

— Но я понимаю, что это невозможно.

Пауза.

— Легче самой измениться, чем поменять его.

Эмма резко повернулась к ней.

— Нет.

Лиана удивлённо посмотрела на неё через плечо.

— Женщина не должна меняться ради мужчины, — твёрдо сказала Эмма, и в этом «твёрдо» чувствовалась вся её упрямая, несгибаемая натура. — Мужчина должен меняться ради женщины. Если он любит — он будет стараться. Если нет — грош цена такой любви.

Крис тихо хмыкнула.

— Слышишь, Ли? У нас тут эксперт по отношениям..

— Крис, — устало сказала Лиана.

— Да ладно, я молчу, — Крис подняла руки в примирительном жесте, но в глазах её ещё плескалась обида.

Лиана немного подумала, глядя в потолок.

Потом кивнула — медленно, задумчиво.

— Может быть.

Она снова легла на подушку, уткнувшись носом в мягкий хлопок наволочки.

— Но одно я знаю точно.

Эмма наклонилась ближе, опираясь на локоть.

— Что?

Лиана закрыла глаза. Ресницы её дрожали.

— Я точно не хочу сейчас его видеть.

Тишина снова повисла в комнате, но теперь она была другой — не враждебной, а усталой, какой-то примирительной.

Крис тихо спросила:

— У тебя получилось?

Лиана чуть нахмурилась, не открывая глаз.

— Что?

— Уйти.

Она подумала секунду. Потом тихо сказала:

— Надеюсь.

И в этом «надеюсь» было столько сомнения, столько боли, что обе сестры переглянулись поверх её головы.

Эмма протянула руку и осторожно коснулась её плеча.

— Ты у себя, — сказала она тихо. — Мы здесь. Всё хорошо.

Крис кивнула, хотя Лиана этого и не видела.

— Отдыхай.

И они обе легли, придвинувшись ближе — с двух сторон, как живой щит, как стена, за которой можно спрятаться.

Ночь медленно вступала в свои права. За окном шумел ветер, где-то далеко лаяли собаки, а в комнате было тихо и тепло, и три женщины лежали рядом, каждая со своей болью, но вместе.

Потому что вместе было легче.

________________________________

Утро в доме началось тихо, но с ощутимым напряжением, которое висело в воздухе, как густой туман перед грозой. Солнечный свет мягко пробивался сквозь тяжёлые занавески, ложился золотистыми полосами на полированный паркет, выхватывая из полумрака то угол массивного дубового стола, то ножку антикварного стула. Но в столовой, как обычно в это время, царила пустота. Завтрак не был накрыт — ни привычного серебряного кофейника, ни стопки тёплых круассанов, ни вазочки с клубничным джемом, которую Винали ставила ровно в восемь, минута в минуту, вот уже двадцать лет. Эта лёгкая, почти незаметная пустота сразу давила на всех, кто заходил в зал, заставляла внутренне напрягаться, хотя никто ещё не произнёс ни слова.

Эмма спускалась по лестнице, слегка задумчивая, чуть отстранённая, глядя куда-то в сторону, когда на полпути её перехватил Кевин. Он стоял внизу, прислонившись плечом к резным перилам, и в его глазах светилась та особая, утренняя игривость, которая бывает у людей, выспавшихся и довольных жизнью. На нём была простая серая футболка, обтягивающая плечи, и потёртые джинсы — он выглядел расслабленным, почти беззаботным, хотя в глубине взгляда пряталось что-то настороженное, внимательное.

— Доброе утро, — сказал он, когда она поравнялась с ним. Голос его звучал мягко, с лёгкой хрипотцой. — Выглядишь так, будто не спала всю ночь. Мешали соседки?

Эмма остановилась, смерила его взглядом — холодным, отстранённым, но в уголках губ дрогнуло что-то, похожее на улыбку.

— Соседки тут ни при чём, — ответила она сухо. — Просто мысли.

— Мысли? — Кевин приподнял бровь. — О чём, если не секрет?

— О том, как некоторые люди умеют делать вид, что ничего не произошло, — она посмотрела ему прямо в глаза. — После того, как вчера стреляли в человека.

Кевин помолчал секунду, потом усмехнулся — но усмешка вышла не весёлой, а скорее понимающей.

— Эмма, это их жизнь. Они так живут. Я не говорю, что это правильно, но... У Адама просто сдают нервы из-за проблем.

— У Адама сдают нервы, — повторила она с иронией. — И поэтому он стреляет в людей?

— Это не я стрелял, — Кевин сделал шаг ближе, и его голос стал тише, интимнее. — И я не собираюсь его оправдывать. Но я прошу тебя — не суди всех по нему.

Она отвела взгляд. Её плечи, напряжённые до этого, чуть опустились.

— Я не сужу, — сказала она тихо. — Просто... мне страшно, Кевин.

Он осторожно взял её за руку — пальцы у неё были холодные, и он согрел их в своей ладони.

— Я рядом, — сказал он просто. — Что бы ни случилось.

Она подняла на него глаза — и на этот раз в них не было холода. Только усталость и благодарность.

— Ладно, — выдохнула она. — Пойдём уже. Там, кажется, завтрака нет.

В это время в зал вошёл Адам.

Он был безупречно собран — казалось, каждая пуговица на его рубашке сидела идеально, каждая складка брюк лежала так, будто их гладили всю ночь. Тёмный костюм, безупречная осанка, сдержанное, непроницаемое лицо — он выглядел так, будто только что с обложки делового журнала, а не из спальни, где несколько часов назад крушил мебель в припадке ярости. Его движения были точны и выверены, как у человека, который держит контроль над всем вокруг — над домом, над людьми, над ситуацией.

На руке, которой он поправил манжету, Лиана заметила свежие ссадины на костяшках — тёмные, запёкшиеся. Она отвела взгляд.

Когда в зал вошли Лиана с Крис, Адам даже не взглянул в сторону Крис. Его взгляд упорно зацепился за Лиану — тяжёлый, напряжённый, в нём читалось столько всего, что слова были не нужны. Но она, будто специально, не встретила его взгляда. Прошла мимо, будто его и не было, будто он был пустым местом, предметом мебели. Её лицо оставалось спокойным, но Крис, шедшая рядом, чувствовала, как напряжена спина кузины, как она сжала зубы, чтобы не обернуться.

Томми, стоявший у окна и наблюдавший эту немую сцену, усмехнулся — тихо, но достаточно, чтобы Адам услышал.

— Выходит, с тобой тоже не разговаривают, — сказал он, не скрывая иронии.

Адам не ответил. Он просто кивнул — одно короткое движение головы, — оставаясь полностью сосредоточенным. Его молчание само по себе было громче любого крика.

Все заметили, что завтрака до сих пор нет. Девочки остались в зале, оглядывая пустой стол, который обычно ломился от яств — ароматной выпечки, свежих фруктов, соков и кофе. Сейчас там стояла только одинокая салфетница, и этот контраст с обычным утром был почти зловещим.

— Странно, — пробормотала Крис, оглядываясь. — Винали обычно уже здесь.

— Может, проспала? — неуверенно предположила Эмма.

— Винали? — Крис покачала головой. — Она никогда не просыпает.

Томми, переглянувшись с Кевином, решительно направился к кухне. Кевин двинулся за ним. Их шаги гулко разносились по пустому холлу.

Через минуту они вернулись — Томми выглядел встревоженным, Кевин хмурился.

— На кухне никого, — сказал Томми, обращаясь к Адаму. — Винали нет. Вообще никого.

Адам медленно повернул голову. В его глазах мелькнуло что-то — не страх, нет, скорее мгновенная, острая настороженность.

— Где она может быть? — спросил он ровно.

— Понятия не имею, — Томми развёл руками. — Комната её закрыта. Я стучал — тишина.

В воздухе зазвенела тревога — та самая, невысказанная, но ощутимая физически, когда каждый инстинкт кричит: что-то пошло не так.

Адам поднял бровь — единственное выражение эмоций, которое он себе позволил, — но тут же собрался. Он шагнул к двери, ведущей в коридор, и его голос, обычно сдержанный, приобрёл ту стальную ноту, которая заставляла людей подчиняться мгновенно.

— Рэймонд! — позвал он.

Рэймонд появился через несколько секунд — бесшумно, как всегда, будто материализовался из воздуха.

— Слушаю.

— Винали пропала. Подними охрану. Проверьте каждый угол дома, каждую комнату, каждый чулан. Мне нужно знать, где она.

Рэймонд кивнул и исчез так же бесшумно.

Адам повернулся к остальным.

— Все на месте? — спросил он, обводя взглядом присутствующих. — Сантьяго где?

Эмма, уже доставшая телефон, побледнела.

— Я звоню ему, — сказала она, прижимая трубку к уху. — Не берёт.

Она набрала снова. Тишина. Потом сброс.

— Может, спит? — неуверенно предположила Крис. — Он же вчера...

— Сантьяго редко не спит так долго, — перебил Кевин .

— Может, у него телефон разрядился? — предположила она без особой уверенности.

— Он всегда ставит на зарядку на ночь, — сказал Кевин. — Я знаю, мы говорили. Он параноик по этому поводу.

Суета начала распространяться по дому, как круги по воде. Люди переговаривались, бегали по коридорам, открывали двери, заглядывали в шкафы, под кровати, в кладовки. Слышались быстрые шаги, приглушённые голоса, хлопанье дверей. Атмосфера накалялась с каждой минутой.

Адам, как всегда сдержанно, но решительно, начал раздавать указания — короткие, чёткие, как армейские команды.

— Томми, проверь восточное крыло. Кевин, западное. Рэймонд, пусть люди осмотрят территорию, сад, гараж. Мне нужно знать, уехала ли она, и если да — на чём и когда.

Все разбежались выполнять.

Лиана стояла у окна, наблюдая за этой суетой, и внутри неё всё сжималось от нехорошего предчувствия. Крис подошла к ней, молча взяла за руку.

— Всё это очень странно, — шепнула она.

— Да, мне как-то тревожно. — тихо ответила Лиана.

В этот момент на пороге столовой появились две новые уборщицы.

Первая — невысокая блондинка с тихим, незаметным лицом, одетая в стандартную форму: тёмно-синее платье и белый передник. Короткая стрижка, никакого макияжа, никаких украшений — она словно пыталась слиться с обстановкой. Её звали Джессика.

Вторая — полная противоположность. Высокая брюнетка с длинными волосами, уложенными идеальными локонами. Форма сидела на ней так, будто её специально ушили на пару размеров — блузка туго обтягивала большую грудь, юбка едва прикрывала колени. Ярко-красная помада, идеальный макияж, длинные нарощенные ресницы. Её звали Эмбер.

Она чуть наклонилась в приветственном жесте, и этот наклон был таким, что её фигура оказалась почти намеренно акцентирована тканью юбки.

— Доброе утро, — сказала Джессика тихо, почти неслышно, с лёгким южным акцентом. — Мы новые горничные. Я Джессика.

Эмбер улыбнулась — мягко, но с той вызывающей искоркой, которая говорит: «Я знаю, как я выгляжу, и знаю, какое впечатление произвожу».

— А я Эмбер, — произнесла она, и голос у неё оказался низким, с лёгкой хрипотцой. — Мы сегодня приступили. Нам сказали, что завтрак обычно в восемь, но мы не знали, где что лежит, поэтому решили подождать указаний.

Крис сразу насторожилась. Её взгляд стал холодным, как лёд, и она явно не одобрила такой вызывающий образ. Губы её сжались в тонкую линию.

Томми, вернувшийся с проверки, на секунду замер, увидев Эмбер, но тут же перевёл взгляд на Крис и, заметив её реакцию, едва заметно усмехнулся.

Кевин тоже появился в дверях, но на новых работниц почти не взглянул — его взгляд сразу нашёл Эмму, и он слегка кивнул ей.

Адам повернулся к новым работницам. Его взгляд скользнул по Джессике — равнодушно, по Эмбер — задержался на секунду дольше, но без всякого интереса, только оценивающе, как на новый инвентарь.

— Кто вас нанял? — спросил он коротко.

— Агентство «Элит Сервис», — ответила Эмбер, и её улыбка стала чуть шире. — Нас направили сюда вчера вечером. Сказали, вам срочно нужны люди.

Адам кивнул.

— Вы видели Винали сегодня?

Девушки переглянулись.

— Нет, сэр, — ответила Джессика, покачав головой. — Мы пришли рано утром, около шести. В доме было тихо. Мы не знали, куда идти, поэтому ждали в прихожей.

— А вчера вечером? — вмешался Томми, подходя ближе. — Вы её вчера видели?

Эмбер пожала плечом — движение вышло плавным, почти кокетливым.

— Вчера вечером мы только знакомились с обстановкой. Нас встретила женщина — постарше, строгая. Показала нашу комнату и сказала, что мы приступаем утром. И всё.

— Это Винали, — подтвердил Кевин.

— И больше вы её не видели? — Адам смотрел на них в упор, и от этого взгляда, казалось, даже воздух вокруг становился тяжелее.

— Нет, сэр, — быстро ответила Джессика. — Только вчера вечером. Она выглядела... расстроенной. Нервной.

Адам переглянулся с Томми. В этом взгляде читалось то, что они оба поняли: Винали знала. Знала, что происходит что-то неладное.

— Расстроенной? — переспросил Томми, прищурившись. — Как именно?

— Не знаю, — Джессика пожала плечами. — Она была бледная. Руки дрожали. Всё время смотрела на телефон.

В комнате повисла тишина. Все переваривали эту информацию.

Лиана, стоявшая у окна, чувствовала, как внутри нарастает холодная, липкая тревога. Винали — сердце этого дома, его душа, его память. Если она пропала, если её забрали... или если она ушла сама, зная то, чего не знали они...

— Рэймонд! — снова позвал Адам.

Рэймонд появился мгновенно.

— Что по камерам?

— Проверяем, — ответил тот. — Вчерашние записи из некоторых зон стёрты. Мы уже знаем. А сегодня... сегодня Винали не зафиксирована ни на одной камере после полуночи.

— Сантьяго?

— Тоже ничего. Его комната пуста. Похоже, он вообще не ложился.

Адам медленно выдохнул. В этом выдохе слышалось то, что он никогда не позволял себе показывать прилюдно — напряжение, граничащее с яростью.

— Ищите, — сказал он. Голос его звучал низко, почти угрожающе. — Переверните всё. Каждую комнату, каждый шкаф, каждый грёбаный угол. Она не могла просто исчезнуть. И он не мог.

Он обвёл взглядом комнату — Лиану у окна, Крис рядом с ней, Эмму с побелевшим лицом, Кевина, напряжённого как струна, Томми, уже набирающего кого-то по телефону.

— Если кто-то их забрал — я хочу знать кто. Если они ушли сами — я хочу знать почему. И где они, чёрт возьми.

Он повернулся к новым уборщицам, всё ещё стоявшим у двери.

— Вы двое. Джессика. Эмбер. — Он смотрел на них так, что Джессика побледнела ещё сильнее, а Эмбер перестала улыбаться. — Если вспомните что-то ещё — что угодно — сразу придёте ко мне. Ясно?

— Да, сэр, — ответили они почти хором.

— А теперь за работу. Сначала кухня. Нам нужен кофе.

Девушки быстро исчезли в направлении кухни.

Адам снова повернулся к окну, глядя на сад, залитый утренним солнцем. В этом саду, среди этих идеально подстриженных кустов и цветущих роз, мог прятаться кто угодно. Лоренцо. Его люди. Предатель.

— Томми, — сказал он, не оборачиваясь. — Удвой охрану. Никто не входит и не выходит без моего личного разрешения.

— Понял.

— Кевин, проверь, кто вчера заступал на смену. Всех, кто был в доме. Мне нужен список.

— Сделаю.

Адам помолчал секунду. Потом добавил тихо, почти неслышно:

— И найдите мне Винали.

Тишина, повисшая после этих слов, была страшнее его злости. Потому что в ней слышалось то, что никто не решался произнести вслух: если Винали ушла, она может бояться предателем.

ПРОШЛОЙ НОЧЬЮ.

Ночь после игры выдалась тяжёлой.

Сантьяго не мог уснуть. В голове всё ещё крутились события вечера — выстрелы, крики девочек, Энцо, корчащийся в кресле с простреленными ногами, ледяное лицо Адама с ружьём в руках. Это было слишком даже для него, привыкшего к жёстким шуткам и опасным играм.

Он ворочался с боку на бок, сбивал простыни, пинал подушку, но сон не шёл. В какой-то момент он понял, что если не выпьет воды и не пройдётся, то просто сойдёт с ума в этой тишине.

Он накинул халат поверх пижамы и бесшумно выскользнул в коридор.

Дом спал. Тяжёлая, давящая тишина висела в воздухе, нарушаемая только редким поскрипыванием половиц под ногами. Луна светила в высокие окна, заливая холл призрачным серебристым светом, и тени казались длинными, почти живыми.

Сантьяго спустился на первый этаж и направился к кухне — за стаканом воды и, может быть, за порцией утешительного печенья, которое Винали всегда прятала в верхнем шкафчике.

Он толкнул дверь и замер на пороге.

Свет на кухне горел.

Винали стояла у раковины, вцепившись руками в столешницу, и смотрела в тёмное окно. На ней был тот же строгий костюм, в котором она была на празднике — только теперь он выглядел мятым, будто она в нём спала. Или не спала вовсе.

Она не обернулась на звук шагов. Не дёрнулась. Просто стояла, как статуя, и смотрела в никуда.

— Мама? — позвал Сантьяго тихо, прикрывая за собой дверь. — Ты чего не спишь?

Винали вздрогнула — всем телом, будто только что очнулась от транса. Медленно, очень медленно, она повернула голову.

И Сантьяго похолодел.

На него смотрели глаза, полные такого отчаяния, такого ужаса, что у него внутри всё оборвалось. Винали — его несгибаемая, железная мать, которая никогда не плакала, никогда не жаловалась, никогда не показывала слабости — выглядела так, будто её только что пытали.

— Что случилось? — выдохнул он, делая шаг к ней. — Мама, что с тобой?

— Ничего, — ответила она глухо. Голос звучал чужим, безжизненным. — Иди спать, Сантьяго.

— Ничего? — Он приблизился, вглядываясь в её лицо. — Ты выглядишь так, будто привидение увидела. Или хуже.

Она отвернулась обратно к окну, и он увидел, как дрожат её плечи.

— Мама, — позвал он мягко, касаясь её руки. — Расскажи мне. Что бы ни случилось, мы справимся. Ты же знаешь.

Она молчала. Долго, очень долго. А потом, не оборачиваясь, тихо спросила:

— Ты слышал, что случилось сегодня?

Сантьяго усмехнулся — нервно, без веселья.

— Ты про Энцо? Я, между прочим, до сих пор в себя прийти не могу. Это было жестоко даже по их меркам. Адам совсем с катушек слетел.

Винали покачала головой.

— Не про это.

— А про что?

Она повернулась к нему. В глазах её стояли слёзы, которые она отказывалась ронять.

— Ты слышал про Лоренцо?

Сантьяго нахмурился.

— Лоренцо? Псих кузен? А что с ним?

— Он сбежал, — сказала Винали, и голос её дрогнул. — Неделю назад. И сегодня ночью он был в этом доме.

Сантьяго уставился на неё, не веря своим ушам.

— Что значит — был в доме? Как он мог сюда попасть? У нас же охрана, камеры, сигнализация...

— Он был, — перебила Винали. — Я знаю.

Сантьяго замер. Что-то в её голосе — какая-то обречённость, какая-то страшная уверенность — заставила его сердце биться быстрее.

— Откуда ты знаешь? — спросил он медленно. — Откуда ты можешь это знать?

Она отвела взгляд.

Сантьяго шагнул ближе.

— Мама. Посмотри на меня.

Она не смотрела.

И тогда его мозг, всё ещё работающий на адреналине после бессонной ночи, начал складывать кусочки пазла.

— Подожди, — сказал он, и голос его изменился — стал тише, напряжённее. — Ты ушла с вечеринки раньше всех. Я ещё подумал, что это странно. Ты никогда так не делаешь.

Винали молчала.

— А потом, — продолжал Сантьяго, и каждое слово давалось ему с трудом, — оказалось, что Лоренцо был в доме.

Он схватил её за плечи, разворачивая к себе.

— Мама. Скажи мне, что это не ты.

Винали подняла на него глаза. Мокрые, красные, полные такой боли, что у него сердце разрывалось.

— Я не могла отказать, — прошептала она. — У меня не было выбора.

Сантьяго отшатнулся, будто его ударили.

— Нет, — выдохнул он. — Нет, нет, нет. Только не ты. Только не моя мать.

— Сантьяго...

— Ты предала Винсента! — закричал он, и голос его сорвался на визг. — Ты предала человека, который дал нам всё! Который приютил нас, когда мы были никем! Который был мне как отец!

Винали рухнула на колени прямо посреди кухни, закрывая лицо руками. Рыдания вырывались из её груди с хрипами, с всхлипами, с какими-то нечеловеческими звуками.

— Он угрожал мне! — кричала она сквозь слёзы. — Он сказал, что убьёт тебя! Он показал мне фотографии — тебя, на улице, в клубе, у твоего друга Матео! Он сказал, что если я не помогу, он найдёт тебя и сделает такое, что лучше смерть!

Сантьяго замер.

Краска отхлынула от его лица, оставляя его бледным, как мел.

— Что? — выдохнул он.

— Я не могла рисковать тобой! — Винали подняла на него искажённое рыданиями лицо. — Ты моё всё, Сантьяго! Ты мой единственный сын! Я лучше умру, чем позволю кому-то причинить тебе боль!

— И поэтому ты позволила этому психопату войти в дом? — закричал он в ответ. — Где спят женщины? Где лежит беспомощный старик, который тебя никогда ни в чём не винил?!

— Я не думала! — рыдала она. — Я просто хотела, чтобы ты был в безопасности!

— В безопасности?! — Сантьяго заметался по кухне, хватаясь за голову. — Ты хоть понимаешь, что теперь будет? Если они узнают — а они узнают, мама, они всегда узнают, — тебя убьют! Меня убьют! Мы оба трупы!

Он остановился, тяжело дыша. Потом резко повернулся к ней, подошёл и рывком поднял с колен.

— Вставай, — сказал он, и голос его звучал твёрдо, хотя руки дрожали. — Вставай, мама. Мы уезжаем.

— Что?

— Мы уезжаем из этого грёбаного дома. Сейчас же.

Винали смотрела на него расширенными глазами.

— Но...

— Никаких «но»! — рявкнул он. — Какой совестью ты хочешь здесь оставаться после того, что сделала? Как ты будешь смотреть в глаза Винсенту? Как ты будешь подавать завтрак парням, зная, что ты впустила человека, который хочет убить всю их семью?

Винали разрыдалась с новой силой.

— Я не хотела...

— Я знаю, что ты не хотела! — Сантьяго тоже плакал — слёзы текли по его щекам, и он не вытирал их. — Но это ничего не меняет. Ты предала их, мама. Ты предала семью. И если мы останемся, нас убьют. Ты это понимаешь?

Она кивнула, трясясь всем телом.

— Тогда собирай вещи, — приказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Только самые необходимые вещи. Деньги, документы, твои украшения. Всё остальное оставь.

— А ты?

— Я вызову такси. Мы уйдём через чёрный ход, пока все спят.

Она смотрела на него, и в её глазах было столько боли, столько вины, столько любви, что у него сердце разрывалось на части.

— Прости меня, — прошептала она. — Прости...

— Потом, — перебил он. — Всё потом. Сейчас — соберись. У нас мало времени, пока никто не проснулся.

Она кивнула и, шатаясь, побрела к двери.

Сантьяго проводил её взглядом и вдруг понял, что его трясёт. Всё тело дрожало мелкой, противной дрожью — от адреналина, от страха, от горя.

Он прислонился к стене и закрыл глаза.

— Чёрт, — выдохнул он. — Чёрт, чёрт, чёрт...

Через полчаса они стояли у чёрного входа, с двумя небольшими сумками в руках. Сантьяго заказал такси, машина должна была подъехать к калитке в саду через пять минут.

Винали была в пальто, накинутом прямо на пижаму. Волосы её растрепались, лицо опухло от слёз. Она смотрела в землю и не поднимала глаз.

Перед тем как открыть дверь, Сантьяго остановился.

Он обернулся и посмотрел назад — в глубину дома, на лестницу, ведущую наверх. Там, в комнатах, спали девочки. Крис, Эмма, Лиана. Они стали ему близкими, почти семьёй. Они смеялись вместе, пили вино, танцевали на столах, обсуждали мальчиков и мечтали о будущем.

А теперь он уходит.

Глаза его наполнились слезами. Он сглотнул, пытаясь сдержать рыдания, но одно вырвалось — тихое, жалобное, похожее на всхлип ребёнка.

— Простите, — прошептал он в пустоту. — Простите меня, девочки. Я не могу иначе. Она моя мать.

Винали тронула его за руку.

— Сантьяго...

— Идём, — сказал он, вытирая слёзы рукавом халата. — Идём, мама.

Они вышли в ночь.

Дверь за ними закрылась бесшумно — хорошая смазка, о которой Винали позаботилась заранее, готовя путь для Лоренцо. Теперь тот же путь вёл их к свободе.

Такси ждало у калитки. Они сели на заднее сиденье, и машина тронулась, увозя их прочь от особняка Харрингтонов — от всего, что было им дорого.

Сантьяго смотрел в окно на удаляющиеся огни дома и плакал.

Винали сжимала его руку и молчала.

А в доме все спали. Не зная, что утром им предстоит обнаружить две пустые комнаты и начать охоту на тех, кого они считали своими.

_______________________________

Весь день дом гудел, как растревоженный улей.

Люди сновали по коридорам, открывали двери, заглядывали в каждую комнату, каждый чулан, каждую кладовку. Охрана обыскивала территорию — сад, гараж, хозяйственные постройки, даже старую беседку в глубине парка, куда никто не ходил годами. Рэймонд координировал поиски, то и дело возникая то в одном конце дома, то в другом — бесшумный, мрачный, с каменным лицом.

Винали не было.

Сантьяго не было.

Их комнаты зияли пустотой — кровати не заправлены, шкафы приоткрыты, словно люди собирались в спешке, хватая только самое необходимое. В комнате Винали на туалетном столике остались её любимые духи — флакончик, который она берегла больше десяти лет, — и это было самым страшным доказательством того, что она уходила в панике. Она никогда бы не оставила их добровольно.

В комнате Сантьяго на кровати валялся его любимый шёлковый халат — тот самый, расшитый золотыми драконами, который он надевал каждое утро. Он тоже не взял его.

— Они ушли в спешке, — констатировал Томми, оглядывая пустую комнату. — Очень большой спешке.

— Или их забрали, — мрачно ответил Кевин.

Адам, стоявший в дверях, покачал головой.

— Нет следов борьбы. Никаких признаков насилия. Они ушли сами.

— Но почему? — Кевин провёл рукой по волосам. — Сантьяго — преданный семье человек. Винали — вообще часть этого дома. Почему они могли уйти посреди ночи, ничего не сказав?

Адам молчал. Но в его глазах горел тот холодный, опасный огонь, который означал только одно: он уже знал ответ. И ответ этот ему не нравился.

Наверху, в комнате Эммы, было тихо.

Девочки не выходили весь день.

Лиана лежала на кровати, уставившись в потолок невидящим взглядом. Эмма сидела в кресле, поджав ноги и обхватив колени руками. Крис мерила шагами комнату — три шага туда, три обратно, как тигрица в клетке.

Снаружи доносились звуки суеты — шаги, голоса, хлопанье дверей. Но они не реагировали.

— Ты так и будешь ходить? — спросила Эмма устало. — У меня уже голова кружится.

— А ты предлагаешь сидеть и смотреть в стену? — огрызнулась Крис, но остановилась. Прислонилась к подоконнику, глядя в окно на сад, где люди в чёрном обыскивали кусты.

— Он пытался с тобой поговорить? — спросила Лиана тихо, не меняя позы.

Крис вздрогнула. Она знала, о ком речь.

— Томми? — переспросила она, хотя ответ был очевиден. — Пытался. Стучался утром. Потом днём. Даже записку подсунул под дверь.

— И что ты?

— Проигнорировала.

Лиана повернула голову и посмотрела на неё долгим, понимающим взглядом.

— Ты же сама этого не хочешь.

Крис отвернулась к окну.

— Не хочу, — призналась она тихо. — Но слова Эммы... они засели во мне. Она права. Я раньше кричала громче всех. Говорила, что это ненормально, что это чудовищно, что мы связались с бандитами. А потом влюбилась — и вдруг всё стало нормальным.

— Это не делает твои чувства ненастоящими, — мягко сказала Лиана.

— Делает меня лицемеркой, — жёстко ответила Крис. — И я не знаю, как с этим быть.

Эмма, сидевшая в кресле, опустила глаза. Ей было стыдно за свои вчерашние слова — но и отказаться от них она не могла. Потому что они тоже были правдой.

Лиана снова уставилась в потолок.

Она думала об Адаме.

Они не разговаривали со вчерашней ночи. Он не пытался с ней связаться — ни стуком, ни разговором, ни запиской. И это молчание было красноречивее любых слов.

Она знала, почему он молчит.

Он понимал, что говорить бесполезно. Что она не готова его слушать. Что любые его слова сейчас будут восприняты в штыки. И он давал ей пространство — единственным способом, который знал: отступив в тень и наблюдая.

______

Комната Винсента встретила их полумраком и тишиной, которую нарушало только мерное попискивание аппаратуры. Мониторы отслеживали пульс, давление, дыхание — каждый вздох парализованного тела, каждое биение сердца, которое всё ещё цеплялось за жизнь.

Адам стоял у кровати, вцепившись руками в спинку, и смотрел на отца. Томми замер чуть поодаль, скрестив руки на груди, но в его позе чувствовалось напряжение — он был готов вмешаться в любой момент. Кевин прислонился к стене у двери, наблюдая за происходящим с мрачным, сосредоточенным выражением лица. Рэймонд, как всегда бесшумный, стоял в углу, готовый выполнить любой приказ.

Лечащий врач — пожилой мужчина в белом халате, с усталыми глазами и дрожащими руками — закончил осмотр и выпрямился. Он явно нервничал. Смертельно нервничал.

— Мистер Харрингтон, — начал он, обращаясь к Адаму, и голос его предательски дрогнул. — Я должен вам кое-что сказать. Этой ночью ваш отец пережил очень сильный скачок нервного напряжения. Пульс поднимался до критических отметок, давление зашкаливало. Если бы это продлилось дольше...

— Что конкретно произошло? — перебил Адам, не повышая голоса, но от этого ледяного тона врач побледнел ещё сильнее.

— Я... я не знаю. Но когда я осматривал его утром, я обнаружил вот это.

Он осторожно отодвинул край одеяла и указал на шею Винсента.

Адам шагнул ближе и замер.

На бледной, морщинистой коже отчётливо виднелись тёмные, багровые следы — отпечатки пальцев. Чьи-то грубые пальцы сжимали горло его отца.

Тишина в комнате стала абсолютной.

А потом Адам взорвался.

— КАКОГО ХРЕНА?! — заорал он так, что, казалось, стены дрогнули. Он схватил врача за грудки и притянул к себе. — Ты говоришь, что какой-то урод душил моего отца, а ты только сейчас это заметил?!

— Я не знал! — залепетал врач. — Я пришёл только утром, а проверить его мне пришло в голову только сейчас...

— Адам! — Томми рванул к брату, схватил его за руку. — Отпусти его. Он здесь ни при чём.

Адам тяжело дышал, буравя врача бешеным взглядом. Секунду казалось, что он всё равно ударит. Но потом он разжал пальцы, и врач отшатнулся к стене, хватая ртом воздух.

— Выйди, — процедил Адам. — Живо.

Врач вылетел за дверь быстрее, чем можно было представить.

В комнате повисла тяжёлая, давящая тишина.

Кевин подошёл ближе к кровати, вглядываясь в лицо Винсента. Старик лежал неподвижно, но его глаза — метались, перебегая с одного лица на другое. В них читалась тревога.

— Отец, — тихо позвал Кевин, наклоняясь к нему. — Отец, что здесь произошло? Кто это был?

Винсент смотрел на него. Его грудь тяжело вздымалась, пульс на мониторе участился.

Адам шагнул к кровати. Он навис над отцом — огромный, тёмный, опасный — и заглянул ему прямо в глаза.

— В этой комнате был Лоренцо, — сказал он. Это был не вопрос. Утверждение.

Винсент смотрел на него. Медленно, очень медленно, его веки опустились и поднялись.

Один кивок.

Томми выдохнул сквозь зубы длинное, грязное ругательство. Кевин побелел. Рэймонд, стоявший в углу, едва заметно покачнулся — для него это было равносильно крику.

— Лоренцо, — повторил Адам, и в его голосе звучала такая ненависть, что воздух, казалось, загустел. — Этот урод стоял здесь. Смотрел на тебя. Душил тебя.

Винсент моргнул снова. Подтверждение.

Адам сжал кулаки так, что Вены покрыли его руки. Но он держался. Пока держался.

— Винали, — спросил он вдруг. — Она была с ним? Она помогла ему войти?

Винсент замер.

Его глаза расширились — в них плескался страх. Он смотрел на Адама, и по его лицу было видно, как внутри него идёт отчаянная борьба. Сказать? Не сказать?

Монитор зашёлся тревожным писком — пульс подскочил.

— Папа, — мягко сказал Кевин, кладя руку на плечо Адама, словно пытаясь его отодвинуть. — Пап, ты в безопасности. Мы здесь. Просто скажи нам правду.

Винсент смотрел на них. Долго. Очень долго.

А потом моргнул.

Один раз.

Два.

Тишина.

— Винали была здесь? — переспросил Томми, не веря своим ушам. — Она... она привела его?

Винсент снова моргнул. Один раз. Два.

Адам выпрямился. В его глазах мелькнуло что-то странное — не гнев, нет, скорее недоумение пополам с облегчением.

— Она была здесь, — медленно проговорил он, складывая факты. — Но она не помогала. Она не привела его. Она... что? Она пришла с ним? Она пыталась его остановить?

Винсент смотрел на него. Его грудь тяжело вздымалась.

— Ты можешь не переживать за неё, — вдруг сказал Адам. Голос его звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение. — Мы не причиним ей вреда.

Винсент замер. Его глаза расширились.

— Ты боишься, что мы накажем Винали, — понял Томми. — Ты за неё боишься.

Винсент моргнул. Один раз.

Адам склонился ближе, почти касаясь лицом отца.

— Ей пришлось это сделать, — сказал он тихо. — Её заставили. Правильно?

Винсент смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. А потом моргнул.

Один раз.

По комнате пронёсся общий выдох. Томми провёл рукой по лицу, стирая с него напряжение. Кевин прислонился к стене, закрыв глаза.

— Слава богу, — выдохнул Томми. — Слава богу, Винали не... Её заставили.

— Значит, этот урод чем-то её запугал, — проговорил Кевин, открывая глаза. — Чем-то настолько страшным, что она пошла на это.

— Винали, которая столько лет работает на эту семью, которая Винсента больше жизни любит, — Томми покачал головой. — Что он мог ей сделать?

Адам молчал.

Он стоял, глядя на отца, и внутри него закипало что-то страшное. Тёмное. Разрушительное.

— Какого хрена, — прошептал он вдруг, и голос его сорвался на хрип. — Какого хрена она не пришла ко мне?!

Он резко выпрямился и со всей силы ударил кулаком по стене. Штукатурка треснула, осыпалась мелкой крошкой.

— Какого чёрта она не пришла к нам?! — заорал он, заметавшись по комнате. — Она же знает! Она знает, что я убил бы этого ублюдка раньше, чем он успел бы пальцем шевельнуть!

— Адам, — попытался остановить его Томми, но Адам уже не слышал.

— Она предпочла пойти на поводу у этого психопата, вместо того чтобы прийти ко мне! — Он ударил по стене снова. — Впустила его в дом! Оставила с отцом! А если бы он убил его?! Если бы он...

Он не договорил. Рваное дыхание разрывало грудь.

— Она испугалась, — тихо сказал Кевин. — Он чем-то её запугал. Настолько, что она решила: лучше пойти на это, чем рисковать.

— Чем рисковать?! — Адам резко повернулся к нему. — Чем она рисковала? У неё есть мы! У неё есть я!

— Может быть, он угрожал не ей, — так же тихо ответил Кевин. — Может быть, он угрожал Сантьяго.

Тишина.

Адам замер.

— Сантьяго, — повторил он медленно. — Он мог угрожать Сантьяго.

— Винали бы пошла на что угодно, чтобы защитить сына, — кивнул Томми. — Ты же знаешь.

Адам провёл рукой по лицу. Дыхание его постепенно выравнивалось, но в глазах всё ещё горел тот опасный, дикий огонь.

— Чёрт, — выдохнул он. — Чёрт...

— Мы найдём их, — твёрдо сказал Томми. — И Винали, и Сантьяго. И спросим напрямую.

— Если Лоренцо их раньше не найдёт, — мрачно добавил Кевин.

Адам снова подошёл к кровати и посмотрел на отца. Винсент смотрел на него — и в его глазах была благодарность. Благодарность за то, что он понял.

— Мы разберёмся, — сказал Адам тихо. — Я обещаю.

В этот момент Рэймонд, до этого стоявший неподвижно, шагнул вперёд.

— Сэр, — сказал он. — Мне нужно кое-что сказать.

Адам повернулся к нему.

— Что?

Рэймонд переглянулся с Томми, потом снова посмотрел на Адама.

— Есть проблемы. Снаружи.

— Какие проблемы?

— Форресты, — коротко ответил Рэймонд. — Они на складе устраивают беспредел. Охраны не хватает, чтобы их угомонить. Их слишком много, и они слишком агрессивны. Вчера ночью едва не устроили поджог.

Томми нахмурился.

— Сколько у нас времени?

— Мало, — Рэймонд покачал головой. — Очень мало. Если мы не усилим охрану или не решим вопрос с ними, они могут сбежать. Или устроить такой хаос, что мало не покажется.

Адам усмехнулся — но усмешка вышла страшной, злой, не сулящей ничего хорошего.

— Я их всех хоть сейчас зарежу, — сказал он спокойно, и в этом спокойствии чувствовалась такая угроза, что у нормальных людей подкашивались колени. — Одного за другим. Пусть только попробуют.

Монитор рядом с кроватью зашёлся тревожным писком.

Кевин, стоявший ближе всех, обернулся и увидел, как пульс Винсента подскочил до критических отметок.

— Отец нервничает, — сказал он тихо.

Адам посмотрел на отца. Винсент смотрел на него — и в его глазах был страх. Не за себя. За сына.

— Всё будет хорошо, — сказал Адам, и в его голосе была полная уверенность.

Рэймонд шагнул ближе и достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги.

— Это ещё не всё, сэр. Конкордиум прислал официальный документ.

Адам взял бумагу, пробежал глазами. Лицо его становилось всё мрачнее.

— Они сократили сроки, — сказал он глухо. — Требуют предоставить доказательства причастности Форрестов  к состоянию Винсента гораздо раньше.

— Но это невозможно! — воскликнул Томми. — У нас нет столько улик!

— У них больше нет времени ждать, — Рэймонд покачал головой. — Слишком много союзников Форрестов  начали к ним приезжать. Они просят устранить беспредел, который, цитирую, «устроил больной ублюдок Адам Харрингтон».

Адам резко вскинул голову.

— Беспредел? — переспросил он. — Я устроил беспредел?

— Они так считают, сэр.

Адам сжал бумагу в кулаке. Хрустнула бумага, хрустнули его пальцы.

— Абсолютно плевать, — сказал он, чеканя каждое слово. — Они всё равно все трупы. Все до одного.

— Адам, — Томми шагнул к брату. — Ты же понимаешь, что если ты так сделаешь, всё пойдёт к чертям? Конкордиум не простит самосуда. Они наложат санкции, отзовут поддержку, мы останемся одни против всех.

— Пусть только попытаются, — огрызнулся Адам.

— Это не шутки! — Томми повысил голос. — Ты не можешь просто перерезать всех, кто тебе мешает! Есть правила, есть законы, есть...

— Законы?! — взорвался Адам. — Ты говоришь мне о законах, когда какой-то псих душит моего отца, когда Конкордиум нарушает свое же слово?! Да плевать я хотел на их законы!

— Послушай!

— НЕТ, ЭТО ТЫ ПОСЛУШАЙ! — Адам шагнул к брату, и они оказались лицом к лицу, два хищника в одной клетке. — Я устал играть по их правилам! Я устал ждать! Если они хотят войны — они её получат!

— И ты проиграешь! — Томми не отступал. — Потому что у нас есть союзники, есть обязательства, есть люди, которые на нас рассчитывают! И если ты сейчас сорвёшься и пойдёшь вразнос — ты подставишь под удар всех!

Секунду Адам стоял неподвижно, тяжело дыша, глядя на брата бешеными глазами. Потом медленно, очень медленно, напряжение стало отпускать.

Он отступил на шаг. Провёл рукой по лицу.

— Мне нужно подумать.

— Именно, — тихо сказал Томми. — Подумать. Не рубить с плеча. Я вижу как тебе тяжело, я редко видел твое это состояние, но разберись с собой и с этим Адам.

Адам посмотрел на отца. Винсент смотрел на него — и в его глазах была та самая усталость, которая бывает у людей, видевших слишком много войн.

— Я разберусь, — пообещал Адам. — Я всегда разбираюсь.

Он повернулся и направился к двери.

— Адам, — окликнул его Томми. — Ты куда?

— Подышать, — бросил он, не оборачиваясь. — Не хочу ничего здесь разнести.

Он не помнил, как добрался до своей комнаты.

В спальне было темно. Только лунный свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, выхватывая из мрака очертания мебели, край кровати, блеск стекла в баре. Он прошёл туда на автомате, схватил первую попавшуюся бутылку — «Johnnie Walker Blue Label», отец любил это дерьмо, считал, что только его и стоит пить. Плевать.

Адам налил на три пальца в тяжёлый хрустальный стакан, опрокинул одним глотком, даже не почувствовав вкуса. Только жжение в горле — единственное, что напоминало, что он ещё жив, что тело ещё функционирует, что сердце ещё бьётся, хотя, казалось, оно давно должно было разорваться. Ещё налил. Ещё выпил. Потом ещё.

Бутылка быстро пустела, уровень виски опускался с каждой новой порцией, и вместе с ним уходило что-то важное — последние остатки самоконтроля, последние барьеры.

Он никогда не терял контроль. Никогда. Даже в самые худшие времена он знал меру, знал, когда остановиться, потому что остановка была необходима — чтобы выжить, чтобы защитить, чтобы удержать власть над этим чёртовым миром, который только и ждал, чтобы сожрать его. Но сейчас всё собралось в один тугой, взрывоопасный ком, и этот ком распирал грудную клетку, не давая дышать.

Лоренцо. Его кузен, его проклятие. Пробрался к отцу, душил его своими грязными руками, оставил следы на старческой шее.
Винали. Женщина, которая была в этом доме дольше, чем он жил на свете, которая нянчила его, которая знала все тайны, все секреты, все слабые места. Она боялась прийти к нему. Боялась настолько, что предпочла пойти на поводу у психопата.
Конкордиум с их ультиматумом. Эти старые ублюдки, сидящие в своих кожаных креслах и решающие судьбы, как будто они боги, как будто они имеют право.
И Лиана.

Особенно Лиана.

Она была там. У Эммы. В двадцати метрах от него, за двумя дверями. А он сидел здесь, один, в этой огромной пустой комнате, и сходил с ума. Медленно, методично, смакуя каждую секунду этого безумия.

Адам взглянул на часы, стоявшие на каминной полке — старинные, напольные, с тяжёлым маятником, который отсчитывал секунды его жизни с монотонным, неумолимым тиканьем. Половина первого ночи. Она не шла.

Прошлой ночью он не спал. Ворочался, смотрел в потолок, прислушивался к шагам в коридоре — вдруг она вернётся? Не вернулась. И сегодня не идёт. Он лежал, вглядываясь в темноту, перебирая в голове всё, что произошло за последние дни, и понимал: без неё он не может. Просто не может. Тело отказывалось отключаться, мозг отказывался останавливаться, и каждый шорох за дверью заставлял напрягаться в надежде, что это она.

Но это была не она.

Злость поднялась новая, свежая, как открытая рана. Она там, с ними, смеётся, наверное, разговаривает, пьёт чай, а он тут... Он тут разваливается на куски.

Адам резко встал — бутылка покачнулась, чуть не упала, виски плеснулось на полированное дерево стойки. Он даже не заметил. Шатаясь, двинулся к двери. В голове гудело, виски стучало в висках так, что, казалось, череп сейчас треснет, но мысль была чёткой, как лезвие ножа: она должна быть здесь. С ним.

Коридор плыл перед глазами, но ноги несли. Картины на стенах сливались в сплошное тёмное пятно, свет ночников растягивался в длинные, призрачные полосы. Рубашка, когда-то идеально выглаженная, теперь болталась расстёгнутой на три верхние пуговицы, открывая влажную от пота грудь. Рукава были закатаны кое-как, один выше другого. Волосы, обычно уложенные с тщательной небрежностью, сейчас торчали в разные стороны — он провёл по ним руками сотню раз за этот вечер, пытаясь успокоиться, и только сделал хуже.

Взгляд был мутным, но в этой мути горел опасный, лихорадочный огонь — тот самый, от которого у нормальных людей подкашивались колени и холодела кровь.

Он подошёл к двери комнаты Эммы и забарабанил кулаком так, что, казалось, стена задрожала, а где-то вдалеке посыпалась штукатурка.

Внутри что-то упало — кажется, чашка или пульт. Послышались приглушённые голоса, быстрые шаги. Фильм, который они смотрели, резко замолк, и наступила тишина, нарушаемая только бешеным стуком его сердца.

— Кто там? — раздался голос Крис — настороженный, с вызовом, но в нём явно слышалась дрожь.

— Лиана, выйди оттуда.

Лиана, сидевшая на кровати, поджав под себя ноги, вздрогнула всем телом, будто её ударили током. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом понеслось вскачь. Она узнала этот голос — низкий, срывающийся на опасные, вибрирующие ноты, которые не предвещали ничего хорошего.

Крис и Эмма, сидевшие по обе стороны от неё, переглянулись поверх её головы. Эмма резко подскочила, запахнула халат, который был накинут поверх пижамы, и рванула к двери, распахнув её настежь, готовая к бою.

Адам стоял на пороге, и она невольно отшатнулась на шаг, вцепившись в дверную ручку.

Он был страшен в своей дикой, разрушительной красоте. Чёрные волосы в полном беспорядке падали на лоб, прилипая к влажной коже. Глаза горели безумным, почти нечеловеческим блеском — зрачки расширились настолько, что радужки почти не было видно. Рубашка, когда-то белоснежная, теперь была мятой, расстёгнутой, открывая грудь, на которой блестели капли пота. От него разило виски за версту

— Она не выйдет, — твёрдо сказала Эмма, перекрывая ему дорогу, хотя внутри всё дрожало. — Ты плохо с ней вёл себя. Она остаётся здесь.

Адам даже не взглянул на неё. Совсем. Его взгляд, тяжёлый и неподвижный, как у хищника, выследившего добычу, был устремлён мимо неё — туда, где на кровати замерла Лиана.

Он медленно поднял руку и указал пальцем прямо на неё. Не на Эмму. Не на Крис. Только на Лиану.

— Иди сюда, — сказал он. Голос был хриплым, низким, срывающимся, но в нём звенела сталь, не терпящая возражений. — Сейчас же.

Лиана молчала. Она смотрела на него и видела, он был не в себе. Сильно не в себе. В нём боролись две силы — любовь к ней и та тёмная, разрушительная ярость, которая сейчас брала верх.

Адам, не дожидаясь ответа, шагнул в комнату. Эмма попыталась его остановить, выставив руки вперёд, но он просто отодвинул её в сторону — не грубо, но неумолимо, как слон отодвигает ветку, как ураган сносит всё на своём пути.

В два шага он оказался рядом с Лианой. Наклонился, подхватил её на руки — несмотря на её вскрик, несмотря на то, что она упёрлась ладонями в его грудь, — и перекинул через плечо, как мешок с картошкой, как добычу, как самое дорогое, что у него есть.

— Отпусти! — закричала она, колотя его по спине кулаками. — Адам, отпусти немедленно! Ты с ума сошёл?!

Крис вскочила с кровати, готовая броситься на помощь, схватив первое, что попалось под руку — тяжёлый журнальный столик. Но Лиана, перехватив её взгляд через плечо Адама, отчаянно мотнула головой.

— Не надо! — крикнула она. — Не вмешивайся, Крис! Всё нормально, слышишь?! Не надо!

Крис замерла на месте, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Эмма стояла в дверях, готовая в любой момент выбежать и позвать охрану.

Но Лиана сама остановила их.

Адам, не говоря больше ни слова, вышел из комнаты и понёс её по коридору — тяжёлыми, нетвёрдыми шагами, но с той собственнической, звериной уверенностью, которая не терпит возражений.

Он внёс её в спальню и опустил на кровать. Не бросил — именно опустил, почти бережно, почти нежно, будто она была сделана из хрупкого стекла. Но когда Лиана села, пытаясь отдышаться и прийти в себя, она увидела его лицо и поняла: бережность кончилась.

Адам метался по комнате, как загнанный зверь в слишком тесной клетке. Туда-сюда, туда-сюда — его шаги были резкими, нервными, почти истеричными. Он то сжимал кулаки так, что костяшки белели, то проводил руками по волосам, ещё сильнее их взлохмачивая, то снова сжимал кулаки. Глаза его горели лихорадочным огнём, дыхание было рваным, грудная клетка тяжело вздымалась.

Лиана смотрела на него и чувствовала, как внутри разрастается холодная, липкая тревога. Она видела его таким однажды — после того кошмара, когда ему приснилось, что она мертва, и он разнёс полкомнаты, круша всё подряд. Тогда ей удалось его успокоить, прижаться, прошептать нужные слова. Сейчас...

Она молча села, обхватив себя руками, и ждала. Знала: сейчас лучше не трогать, не приближаться, дать выплеснуться.

— Какого хрена? — вдруг взорвался он, останавливаясь напротив и нависая над ней. — Какого хрена ты уходишь?! Уходишь каждый раз, когда ты мне нужна?!

— Ты пьян, — тихо сказала она, глядя ему в глаза. — Адам, ты пьян.

— Да, чёрт побери, я пьян! — заорал он, и его голос сорвался на хриплый, почти звериный рык. — Я псих! Я псих, понятно?! Я преступник! Я убийца! Я, может быть, ещё маньяк! Кем ты меня ещё назовёшь сегодня?!

Лиана вздрогнула, но не отвела взгляда. Внутри неё закипало ответное раздражение.

— Ты привёл меня сюда, чтобы ругаться? Чтобы выплеснуть на меня свою злость? — она встала, оказавшись с ним лицом к лицу, и теперь они стояли, как два бойца перед схваткой.

— Нет, блин! — рявкнул он, нависая над ней. — Я хочу, чтобы ты была рядом! Чтобы моя девушка была рядом со мной! Чтобы, если она приняла меня, она приняла меня до конца, со всем этим дерьмом!

— А ты? — она шагнула ближе, и в её глазах загорелся ответный огонь. — Ты принял меня? Ты хоть раз попытался меня понять, а не просто тащить в свою постель, когда тебе плохо?

— У меня крыша едет! — закричал он, заметавшись по комнате с новой силой, пиная ногой кресло, стоявшее на пути.

— Ты постоянно что-то ломаешь! Остановись! — крикнула она.

— Нет, я не остановлюсь! — Он резко развернулся к ней, и в его глазах плескалось настоящее безумие. — А знаешь почему? Потому что меня всё выводит из себя! Этот сон! Этот ублюдок, который влез к моему отцу!

— Какой ублюдок? — насторожилась Лиана, делая шаг к нему. — Адам, о чём ты? Кто влез?

— Неважно! — отмахнулся он, но голос его дрогнул, и она увидела в его глазах что-то, похожее на боль.

— Неважно? — она шагнула ещё ближе, почти касаясь его. — Почему ты не хочешь поделиться со мной? Почему ты всегда всё держишь в себе, а потом взрываешься, как бомба?

— Потому что это, блин, неважно! Потому что я должен сам!

— Всё понятно, — она отступила, и в её голосе зазвенела усталость, смешанная с горечью. — Разговаривать с тобой бесполезно. Ты не слышишь. Ты вообще никого не слышишь, кроме себя.

— А ты не разговаривай! — рявкнул он. — Серьёзно, не разговаривай! Иди ложись и спи!

— Не указывай мне! — крикнула она в ответ, и её голос сорвался.

— Я не указываю, я прошу!

— Я не пойду спать!

— Нет, пойдёшь! — Он шагнул к ней и схватил за плечи, притягивая к себе. — Ложись, блядь, и спи! Хватит уже!

Она вырвалась, отскочила и рванула к двери.

Но он оказался быстрее. Поймал её в два шага, развернул к себе, прижал к груди так крепко, что она едва могла дышать.

— Не уходи, — выдохнул он, и в этом выдохе было столько отчаяния, столько боли, что у неё сердце разрывалось на части. — Я не вынесу, если ты уйдёшь. Слышишь? Не вынесу. Не сегодня.

Он поднял её на руки — на этот раз осторожно, почти нежно, — и отнёс на кровать. Опустил, сам рухнул рядом, тяжело дыша и глядя на неё мутными глазами.

— Адам, — она села, глядя на него. — Ты ведёшь себя неадекватно. Что с тобой происходит, чёрт возьми? Ты пугаешь меня.

Он замер. Смотрел на неё мутными глазами и, казалось, пытался сфокусироваться, понять, где он и что происходит.

В этот момент на полу что-то зажужжало и засветилось.

Лиана обернулась. Её телефон, выпавший из кармана джинсов, лежал на ковре и вибрировал, разбрасывая по комнате бледные отсветы. На экране засветился вызов.

Адам тоже посмотрел. Сначала равнодушно, потом с ленивым, пьяным интересом — кто мог звонить в такое время?

Вызов сбросился.

Через секунду пришло несколько сообщений подряд. Короткие уведомления вспыхивали на экране, одно за другим, освещая тёмный ковёр.

Потом телефон снова зазвонил.

— Кто тебе звонит? — спросил Адам, и голос его стал другим — тише, напряжённее. Опьянение никуда не делось, но в нём прорезалась настороженность, как у зверя, почуявшего опасность.

— Я не знаю, — Лиана потянулась к телефону, но Адам опередил её.

Он схватил телефон первым, поднёс к глазам, щурясь от яркого света. Экран осветил его лицо снизу, делая его похожим на зловещую маску — и она увидела, как меняется его выражение.

Сначала недоумение. Потом неверие. Потом ярость.

— Какого хрена? — прошептал он.

— Что? — Лиана попыталась заглянуть, но он резко повернул экран к ней.

На дисплее горело имя: Эрик.

И лицо. Его улыбающееся лицо с фотографии в контактах — то самое, которое она забыла удалить, потому что думать забыла об этом придурке.

Адам побелел. А потом кровь прилила к лицу, заливая щёки багровым румянцем.

— Что этому ублюдку от тебя нужно?! — заорал он, потрясая телефоном перед её лицом. — Какого чёрта он тебе звонит посреди ночи?!

Лиана вскочила, понимая, что сейчас произойдёт что-то страшное. Адам в таком состоянии — пьяный, злой, на грани, — а тут ещё Эрик со своим идиотским звонком.

— Я не знаю! — закричала она в ответ, пытаясь перекричать его. — Я клянусь тебе, я не знаю! Он никогда мне не звонил! Мы не общались всё это время, ни разу!

— НЕ ВРИ МНЕ! — взревел Адам.

Телефон в его руке с хрустом разлетелся на куски. Стекло брызнуло в стороны, осколки впились ему в ладонь, но он даже не почувствовал боли — только смотрел на неё бешеными глазами.

— Какого хрена он тебе звонит?! — снова заорал он, нависая над ней.

Лиана отшатнулась, испуганная этим взрывом ярости, но не сдалась.

— Я не знаю! — крикнула она, и в её голосе звучали слёзы обиды. — Ты мог бы поднять трубку и сам убедиться, что мы не общаемся! Но вместо этого ты выбрал разбить мой телефон!

— Я ЕГО ПРИКОНЧУ! — Адам заметался по комнате, пиная ногами осколки, которые хрустели под подошвами. — Ты же знаешь, я его прикончу! Ты с ним общаешься, да?!

— Ты слышишь меня?! — заорала Лиана, вскакивая и подходя к нему. — Я говорю: я с ним не общаюсь, чёрт возьми! Сколько можно повторять?!

Она со всей силы толкнула его в грудь.

Адам пошатнулся — пьяный, потерявший равновесие, — но устоял на ногах. И в следующую секунду его пальцы сомкнулись на её плече, сжав до боли.

— Не смей мне врать, Лиана! — прорычал он ей в лицо.

— Что значит врать?! — закричала она, пытаясь вырваться. — Я не вру тебе!

— Врёшь! — рявкнул он, тряся её за плечи. — Очевидно, что ты мне врёшь! Что вас связывает?!

Она замерла, не веря своим ушам. В его глазах была такая боль, такая ревность, такое отчаяние, что на секунду ей стало его жаль. Но только на секунду.

— Ты серьёзно? — выдохнула она. — Ты серьёзно сейчас?

Пощёчина обожгла его щёку — звонкая, хлёсткая, от души.

— Как ты смеешь! — закричала Лиана, и слёзы брызнули из её глаз. — Как ты смеешь обвинять меня в этом?! После всего, что было?!

Он схватил её за запястья, притянул к себе, не давая вырваться.

— Ты мне противен, — выдохнула она, глядя ему в глаза сквозь слёзы. — Ты просто ужасен. Ты мне противен, когда так себя ведёшь.

— А кого ты во мне полюбила? — усмехнулся он криво, но в этой усмешке не было веселья — только горечь и боль. — Я не менялся черт возьми! Каким был таким и остался !

— Меня удивляет то, что ты обвиняешь меня в том, чего я не делала! — закричала она, вырываясь. — Ты прекрасно знаешь, что я не такая! Что я никогда бы не стала тебе изменять!

— Тогда какого хрена он тебе звонит?! — снова заорал он, и в его голосе слышалась настоящая мука. — Какого чёрта?!

Она толкнула его изо всех сил, на какие только была способна.

Он пьяно покачнулся, наткнулся на кресло, чуть не упал и замер, глядя на неё мутными, непонимающими глазами. Казалось, он вообще перестал её видеть — провалился куда-то внутрь себя, в какую-то чёрную бездну.

— Я по-твоему кто? — крикнула Лиана, и голос её сорвался на рыдание. — Шлюха? Встречаюсь с одним, сплю с другим?

Он молчал. Смотрел на неё, и в этом взгляде не было ничего — только пустота и алкогольный ступор.

— Что ты молчишь?! — закричала она. — Скажи что-нибудь! Обвини меня ещё в чём-нибудь!

Он молчал.

Лиана смотрела на него — на этого человека, которого любила больше жизни, который сейчас стоял перед ней чужой, пьяный, обвиняющий её в невесть чём, — и внутри что-то оборвалось. Окончательно и бесповоротно.

— Всё кончено, — сказала она тихо, но твёрдо. — Адам. Между нами всё кончено.

Он даже не шелохнулся.

Она выбежала из комнаты, хлопнув дверью так, что стены задрожали, а с полки упала какая-то безделушка, разбившись вдребезги.

Адам остался стоять посреди комнаты.

Секунду. Другую. Третью.

А потом пол качнулся под ним, и он начал оседать. Сначала на колени — с глухим стуком, от которого, казалось, дрогнул пол. Потом на бок, заваливаясь на ковёр, усыпанный осколками стекла.

Тело била мелкая дрожь — не судороги, а что-то другое, похожее на озноб. Виски и адреналин сделали своё дело, вырубив его напрочь.

Он лежал на боку, поджав ноги, и смотрел в одну точку невидящими глазами. Потом веки его дрогнули и начали закрываться.

Тьма навалилась со всех сторон, затягивая в себя, обещая покой.

И он провалился в беспамятство.

_______________________________

Комната Эммы.

Крис стояла посреди комнаты, вцепившись руками в край футболки, и смотрела на закрытую дверь так, будто та могла взорваться в любую секунду. Пальцы её дрожали, дыхание сбилось, в груди колотилось сердце где-то у самого горла. Свет от ночника выхватывал из полумрака её бледное лицо с покрасневшими глазами и нервно подрагивающие губы. Она медленно опустилась на край кровати, обхватила себя руками и уставилась в одну точку на стене, где висела абстрактная картина — размытые синие и серые пятна, которые сейчас казались идеальным отражением хаоса у неё в голове.

Эмма прислонилась спиной к двери, закрыла глаза и попыталась унять дрожь в коленях. Древесина холодила кожу даже сквозь тонкую пижаму, но это было единственное, что удерживало её от того, чтобы сползти на пол. Она тяжело дышала, грудная клетка ходила ходуном, а перед глазами всё ещё стояло лицо Адама — дикое, пьяное, с горящими безумным огнём глазами. Его взлохмаченные волосы, расстёгнутая рубашка, этот звериный оскал — картинка впечаталась в память, как клеймо.

— Господи, — выдохнула Эмма, наконец отлипая от двери и делая несколько нетвёрдых шагов к кровати. Ноги подкашивались, и она рухнула на матрас рядом с Крис. — Ты видела его глаза? Он был как... как безумный. Как будто внутри него сидит кто-то другой.

Крис молчала. Она смотрела в стену, и внутри неё боролись два чувства: леденящий страх за сестру и странная, почти иррациональная надежда, что Адам не причинит ей вреда.

— Крис, — позвала Эмма. — Ты как?

Крис медленно повернула голову. Глаза у неё были красные, но сухие — она сдерживалась изо всех сил.

— Не знаю, — честно ответила она, и голос её прозвучал глухо. — Я просто... я надеюсь, что они разберутся.

— Разберутся? — переспросила Эмма с горечью. — Ты видела, в каком он состоянии? Он пьяный. Он злой. Он пришёл сюда и забрал её силой, Крис. Силой!

— Я знаю, — тихо сказала Крис.

— Я боюсь его, — выпалила Эмма. — Честно. Я боюсь Адама.

Крис взяла её за руку — пальцы у обеих были холодные, как лёд.

— Я знаю, — повторила она. — Я тоже иногда боюсь.

Крис перевела глаза на свой телефон, лежащий на тумбочке.

— Я пыталась дозвониться до Сантьяго, — сказала она тихо. — Весь день. Он не берёт трубку.

Эмма замерла.

— И я тоже, — призналась она. — И Винали не отвечает. Я уже раз десять набирала.

— Это не просто так, — Крис покачала головой. — Они исчезли в одну ночь. Оба. Это не совпадение.

— Думаешь, с ними что-то случилось? — в голосе Эммы появилась тревога.

— Не знаю.  Я боюсь, что они могли попасть в беду.

— Сантьяго не мог нас бросить, — твёрдо сказала Эмма. — Он бы не ушёл вот так, молча. Он бы предупредил.

— Если бы мог, — Крис сжала губы. — А если не мог?

Они замолчали. Тишина в комнате стала густой и давящей. Было слышно только их дыхание — неровное, прерывистое — и тиканье маленьких часов на тумбочке.

В этот момент тишину разорвал резкий, пронзительный звонок.

Обе вздрогнули.

— Что это? — Эмма завертела головой.

Крис схватила свой телефон — не её. Эмма потянулась к своему.

— Неизвестный номер, — сказала она, глядя на экран.

— Не бери.

Но Эмма уже нажала на зелёную кнопку и включила громкую связь.

— Алло?

— Эмма? — заплетающийся, пьяный голос Эрика. — Эмма, это Эрик. Я так скучаю по Лиане... она единственная, кто меня впечатлила...

Эмма и Крис переглянулись с выражением «только этого не хватало».

— Эрик, ты пьян. Положи трубку.

— Нет, подожди... я просто хочу, чтобы она знала...

— Вы что, все сговорились сегодня? — рявкнула Эмма.

Она нажала отбой и отшвырнула телефон.

— Ненормальные, — выдохнула Крис.

_______________________________

Лиана не помнила, как выбежала из спальни.

Ноги несли сами, пока сознание тонуло в горячей смеси слёз, обиды и отчаяния. Коридоры проплывали мимо, как в тумане — картины на стенах, тяжёлые портьеры, тусклые ночники, разбрасывающие призрачные блики. Она не знала, куда идти. К девочкам? Не могла. Они видели, как Адам унёс её, и вернуться к ним сейчас, вся в слезах, значило признать поражение.

Она не могла к ним. Не могла к нему.

Оставалась только кухня.

Лиана толкнула дверь и вошла в просторное помещение, залитое холодным светом встроенных светильников. Здесь было стерильно чисто — всё сияло, все поверхности блестели, и этот идеальный порядок казался насмешкой над хаосом, который творился у неё в душе.

У дальней стены стояли две женщины в форме горничных. Лиана узнала их — новенькие, которых приняли вместо Гретты и Гратты. Джессика — невысокая блондинка с тихим, незаметным лицом, которая всегда держалась скромно и старалась быть невидимой. И Эмбер — яркая брюнетка с длинными волосами, идеальным макияжем и фигурой, которая приковывала взгляды.

Джессика что-то прошептала Эмбер и быстро выскользнула через чёрный ход, даже не взглянув на Лиану. Эмбер же, напротив, шагнула ближе.

— Мисс Лиана? — осторожно спросила она мягким, участливым голосом. — Вы в порядке? Простите, если лезу не в своё дело, но вы выглядите... расстроенной.

Лиана только отмахнулась. Подошла к раковине, налила воды и начала пить, пытаясь унять дрожь. Руки её дрожали так сильно, что стакан звенел о край раковины.

— Может, присядете? — не отставала Эмбер. — Я могу чай сделать. Или воды ещё принести.

— Нет, спасибо, — голос Лианы дрожал. — Я просто... мне нужно прийти в себя.

— Понимаю, — кивнула Эмбер и подошла ближе, но не слишком — на почтительном расстоянии. — Знаете, я тоже через это проходила. С мужчинами всегда сложно. Особенно когда они... ну, такие, как ваш.

Лиана подняла на неё заплаканные глаза.

— Вы про что?

— Про мистера Харрингтона, — осторожно сказала Эмбер. — Я слышала, как о нём говорят в городе, и за пределами. Он жёсткий человек. Но иногда за этой жёсткостью прячется что-то другое. Просто они не умеют это показывать.

— Не умеют, — горько усмехнулась Лиана. — Или не хотят.

— Может, боятся? — предположила Эмбер. — Мужчины странные. Они боятся показаться слабыми. Думают, что если покажут чувства — их сожрут.

Лиана задумалась. В словах девушки было что-то... правильное, что ли. И говорить с ней было легко — она не лезла в душу, не задавала лишних вопросов, просто была рядом.

— А у вас было такое? — спросила Лиана, прислоняясь к стойке. — Чтобы мужчина... ну, не мог показать чувства?

— Было, — Эмбер  вздохнула. — Долго мучилась. А потом поняла, или принимаешь человека таким, какой он есть, или уходишь. Середины нет.

Лиана смотрела на неё и чувствовала, как внутри понемногу отпускает. Эмбер говорила спокойно, ровно, и это действовало как успокоительное.

— Спасибо, — сказала Лиана. — Ты очень добрая. Правда.

— Это моя работа, — улыбнулась Эмбер. — Я вообще люблю помогать людям. Знаете, когда я устраивалась сюда, мне сказали, что в этом доме все как одна семья. Я сначала не поверила, а теперь вижу — правда. Вы все так переживаете друг за друга.

Лиана кивнула, вытирая слёзы.

— Бывает по-разному, — сказала она тихо. — Но да, мы стараемся.

— А ваши сёстры? — продолжала Эмбер. — Они, наверное, очень за вас волнуются?

— Наверное, — Лиана посмотрела на дверь. — Я должна к ним вернуться. Они там сидят, переживают.

— Посидите ещё немного, — мягко сказала Эмбер. — Придите в себя. Им будет легче, если вы вернётесь спокойной, а не в слезах.

Лиана колебалась. С одной стороны, Эмбер была права. С другой — внутри росло смутное беспокойство.

Она посмотрела на часы. Прошло уже пять минут. Потом десять.

Эмбер рассказывала о своём детстве, о том, как росла в маленьком городке, как мечтала переехать в большой город и найти хорошую работу. Лиана слушала вполуха, но голос девушки действовал успокаивающе, как тёплое одеяло.

— ...а ещё я обожаю готовить, — щебетала Эмбер. — Может, завтра испеку вам что-нибудь? Ваши любимые пирожные? Вы какие любите?

— С шоколадом, — машинально ответила Лиана.

Пятнадцать минут. Она здесь уже пятнадцать минут.

— Мне правда пора, — сказала Лиана, ставя стакан и выпрямляясь. — Спасибо тебе за разговор. Ты очень помогла.

— Всегда пожалуйста, — улыбнулась Эмбер. — Заходите, если что. Я здесь буду почти каждую ночь.

Лиана развернулась и сделала шаг к двери.

И в тот же миг из-за угла, из темноты чёрного хода, бесшумно выскользнула фигура. Лоренцо двигался быстро и тихо, как хищник, выследивший добычу.

Лиана не успела даже вскрикнуть.

Сильные руки схватили её сзади, прижав к себе. Холодная мокрая ткань зажала рот и нос. Едкий сладковатый запах ударил в лёгкие, заставив её дёрнуться и забиться в отчаянной попытке вырваться.

— Тихо, тихо, красавица, — прошептал голос прямо над ухом — низкий, с сицилийским акцентом, от которого кровь стыла в жилах. — Не дёргайся, легче будет.

Лиана забилась сильнее, пытаясь ударить локтем, закричать — но ткань душила, не давала вздохнуть. Мир поплыл, свет в глазах померк и начал сужаться до одной яркой точки.

В последнюю секунду она увидела лицо Эмбер. Спокойное. Равнодушное. Без тени эмоций. Та смотрела на происходящее, как смотрят на скучное кино, и в её глазах не было ни капли сочувствия.

А за её спиной, в дверях чёрного хода, стояла Джессика, только что вернувшаяся. Их взгляды встретились, и Эмбер едва заметно кивнула — деловито, согласно.

— Молодец, — услышала Лиана голос Лоренцо прямо над ухом. — Хорошо сработали.

И сознание погасло.

Лоренцо опустил бессознательное тело девушки на пол и выпрямился, довольно усмехаясь. Повернулся к двум женщинам.

— Вы обе за мной, — сказал он тихо,

Настоящие горничные, которых прислало агентство сегодня утром, уже никогда не выйдут на работу. Они встретили Лоренцо на дороге, тот убил обеих. Джессика и Эмбер люди Лоренцо, которые искали подходящий момент для того, чтобы взять Лиану и привести план Лоренцо в действие. Кто же знал, что поймать девушку получится так скоро.

Джессика побледнела, но кивнула. Эмбер смотрела спокойно, без тени страха.

— Вы будете моими глазами и ушами в этом доме, — продолжил Лоренцо. — Слушать, смотреть, запоминать. Докладывать мне обо всём. И сегодня вы отлично справились. А теперь прикройте меня. Я отнесу её в старое крыло.

Он легко подхватил Лиану на руки и двинулся в темноту коридоров, которые знал лучше, чем охрана. Эмбер скользнула вперёд, проверяя путь, выглядывая из-за углов, подавая знаки. Джессика замыкала шествие, готовая в любой момент предупредить об опасности.

Они миновали кухню, прошли через подсобные помещения, где пахло моющими средствами и старой краской, миновали кладовки и технические коридоры, о существовании которых знали только старые слуги. Ни одной камеры, ни одного охранника — Лоренцо всё просчитал идеально.

Наконец они оказались перед тяжёлой металлической дверью с табличкой «Прачечная. Служебное помещение».

Эмбер толкнула дверь.

Внутри было темно, сыро и пахло плесенью. Старые стиральные машины, ржавые сушилки, горы ветхого белья, сваленного в углу. Лоренцо прошёл вглубь, туда, где в полу зиял тёмный проём — лестница, ведущая в подвал.

— Сюда, — бросил он.

Они спустились по скрипучим деревянным ступеням вниз.

Подвал оказался больше, чем можно было предположить. Низкие сводчатые потолки, голые каменные стены, покрытые плесенью, пол из утрамбованной земли. В углу стоял старый продавленный матрас, рядом с ним — пара одеял и пустые бутылки из-под воды. Ещё один матрас лежал у противоположной стены, и на нём, укрытый с головой рваным одеялом, кто-то спал.

Лоренцо аккуратно, почти бережно, опустил Лиану на матрас. Она даже не шевельнулась — только грудь мерно вздымалась, выдавая, что она жива.

Он выпрямился и повернулся к девушкам.

— Теперь слушайте меня внимательно, — сказал он тихо, но с той властностью, которая не терпит возражений. — Вы остаётесь в доме. Работаете, как ни в чём не бывало. Никто не должен знать, что вы связаны со мной. Смотрите, слушайте, запоминайте. Любую информацию — мне. Любое движение — мне. Всё, что касается Харрингтонов, их планов, их разговоров — мне.

— А с ней что? — кивнула Эмбер на Лиану.

— Она будет здесь. Никто в жизни не догадается искать её в старом подвале собственного дома. Это последнее место, куда они придут.

— Долго нам здесь быть? — спросила Джессика.

— Сколько потребуется, — отрезал Лоренцо. — А теперь идите. Вернитесь на кухню так же, как пришли. И чтобы ни одна живая душа не видела вас.

Девушки переглянулись и бесшумно исчезли в темноте лестницы.

Лоренцо проводил их взглядом, потом подошёл к матрасу, где спала фигура под одеялом. Резким движением он сдёрнул ткань.

На матрасе лежал человек. Истощённый, бледный, с впалыми щеками и дикими, безумными глазами, которые распахнулись и уставились на Лоренцо без всякого понимания. От него пахло потом, немытым телом и чем-то ещё — лекарствами, смешанными с дешёвыми наркотиками, которые Лоренцо подсовывал ему последние дни.

— Льюис, — позвал Лоренцо, и голос его стал почти ласковым. — Просыпайся, дружище. Я привёл тебе твою Марианну.

Льюис дёрнулся. Его глаза, безумные и пустые, вдруг сфокусировались — сначала на Лоренцо, потом на фигуре, лежащей на соседнем матрасе.

Из его горла вырвался звук — не то всхлип, не то смех, не то рыдание. Он попытался подняться, но руки не слушались, и он снова рухнул на матрас, глядя на Лиану расширенными, безумными глазами.

— Марианна, — прошептал он. — Моя Марианна вернулась...

Лоренцо улыбнулся — страшно, довольно, предвкушающе.

— Отдыхай пока, — сказал он, направляясь к лестнице. — Завтра будет весело.

Шаги его затихли в темноте, а Льюис всё смотрел на спящую девушку, и в его глазах горел тот самый огонь, который когда-то привёл его в психиатрическую клинику.

Подвал погрузился в тишину, нарушаемую только тихим дыханием Лианы и безумным бормотанием Льюиса.

Ночь только начиналась.