Во власти Мафии|18+

«Самое страшное наказание — видеть, как рушится твой мир, и не иметь возможности даже закричать.»

Адам медленно, почти неохотно, разжал руки. Отпустил Лиану.

Она почувствовала, как холод немедленно заполнил пустоту там, где только что было его тепло.

Он выпрямился во весь рост, завёл руки за спину — тот самый привычный жест абсолютного контроля, который она видела сотни раз. Лицо его стало каменным, непроницаемым, будто только что не было этой ссоры, этих слёз, этих пощёчин. Будто ничего не произошло.

— Вы как раз вовремя, — спокойно произнёс он, и голос его звучал ровно, даже буднично, словно он приветствовал опоздавших гостей на званом ужине. — Можете присоединяться.

Что-то внутри Лианы оборвалось.

Она резко развернулась к нему.

Схватила за руку — пальцы вцепились в его предплечье с такой силой, что, наверное, оставили бы синяки. Попыталась повернуть его к себе. Бесполезно. Он даже не шелохнулся — стоял, как скала, в которую врезается волна и разбивается в брызги.

Тогда она встала прямо перед ним, преграждая дорогу, заставляя смотреть на себя.

— Адам, не смей даже, — голос её дрожал — от гнева, от унижения, от страха, — но в глазах горела сталь. Настоящая, выкованная в тех испытаниях, которые он же ей и устроил. — Я не хочу, чтобы их видели. Даже не думай. Я не позволю тебе.

Она смотрела на него так, как будто впервые действительно бросала ему вызов. Не истерила, не умоляла — требовала. Как равная.

И что-то в этом взгляде остановило его.
Он закрыл глаза.
Медленно выдохнул — она видела, как опустилась его грудь, как расслабились на миг напряжённые плечи.

Секунда. Две.

Времени будто не существовало. Только этот вдох-выдох, только борьба, которую он вёл сам с собой.

— Поднимитесь наверх, — сухо сказал он, открывая глаза. Голос звучал устало — так, как не звучал никогда при посторонних.

В этот момент к холлу, привлечённая шумом и холодом, подошла Винали. Она замерла на пороге, оценивая ситуацию одним быстрым, профессиональным взглядом, который за десятилетия работы в этом доме научился считывать всё: напряжение, иерархию, опасность.

— Винали. — Адам повернул голову к ней. — Пока что — во другое крыло. Никому не показываться на глаза. Никому. — Он сделал ударение на последнем слове.

Женщина коротко кивнула — ни тени удивления, ни вопроса. Только принятие приказа.

Эван вдруг всхлипнул.

Звук получился тонким, жалобным, резанул по тишине, как ножом по стеклу. Он начал плакать — негромко, но отчаянно, что-то бессвязно говорить, упрямо мотая головой, утыкаясь лицом в рукав своей куртки. Маленький человек в огромном, враждебном мире, который ничего ему не обещал.

Мери Скотт резко наклонилась к нему. Что-то прошептала — строго, но с той особенной интонацией, которая бывает только у бабушек, когда нужно успокоить и заставить подчиняться одновременно. Выпрямилась, взяла его за руку, повела за собой.

Чемоданы тихо прокатились по мрамору — колёсики издавали мягкий, почти уютный звук, который казался чудовищно неуместным в этой напряжённой ауре.

Лиана смотрела им вслед.

Маленькая спина Эвана, сгорбленная, беззащитная. Бабушка, ведущая его куда-то вглубь этого чудовищного дома. Чемоданы с наклейками.

Она смотрела до тех пор, пока они не скрылись за поворотом коридора, пока звук колёсиков не стих вдали.

Потом повернулась к Адаму.

— Для меня ужин тоже закончен. — Голос звучал ровно, но в этой ровности чувствовалось что-то страшное — та пустота, которая остаётся, когда все эмоции уже вышли наружу. — Я иду спать. Разбирайтесь сами.

Она сделала шаг к лестнице.
Он схватил её за запястье.

Пальцы сомкнулись плотно, но не больно — скорее, удерживая, не давая уйти. Она знала это прикосновение. Знакомая тяжесть, знакомая власть.

— Хватит убегать, — сказал он тихо.

Она замерла. Не обернулась.

Смотрела на лестницу, на ступени, которые надо преодолеть, чтобы оказаться в безопасности. Чувствовала его пальцы на своей коже.

— Хватит меня держать и трогать меня. — Она выдохнула, и в этом выдохе было всё: усталость, боль, отвращение к себе за то, что до сих пор чувствует его прикосновения. — Хватит.

Она резко вырвала руку — так, что он не ожидал, не удержал. Развернулась, толкнула его ладонями в грудь — сильно, со всей злостью, что ещё оставалась, — и, не оборачиваясь, пошла вверх по лестнице.

Каблуки стучали по ступеням. Размеренно. Твёрдо. Каждый удар — как прощание.
Он сделал шаг вперёд.
Потом остановился.

Рука, которой он только что держал её, всё ещё была сжата в кулак. Пальцы побелели от напряжения.

Сейчас не время.

Мысль пришла холодная, отрезвляющая, как пощёчина. Он разжал кулак, заставил себя выдохнуть и повернулся обратно в столовую.

Все сидели на своих местах.

Никто не притронулся к еде. Бокалы стояли нетронутыми — вино в них  будто уже, выдохлось, потеряло вкус и аромат. Свечи догорали, оплывая воском на белоснежную скатерть.

Элеанора смотрела на него прямо.
Не отводя взгляда. Не скрывая ярости.

Она медленно поднялась — каждое движение было выверенным, экономным, полным достоинства женщины, которая привыкла, что её слушают.

— Я думаю, вы часто расстраиваете мою внучку, — произнесла она. Не спросила — констатировала.

Адам прошёл к своему месту.

Не спеша. Вразвалочку. С той особенной, наглой грацией, которая была его визитной карточкой. Отодвинул стул.

— Будете вмешиваться дальше, расстрою уже вас.

Стул скрипнул, когда он сел.

— Адам. — Голос Томми звучал низко, предупреждающе. — Не переходи границы.

Элеанора кивнула. Коротко, холодно, будто ставя точку в этом обмене любезностями.

— Мы думали снять гостиницу, — сказала она, и в её голосе не было ни капли сомнения. — Но я решила, что останусь здесь. Мне стратегически необходимо понять, куда попали наши дети. Нам покажут комнату?

Изабелла тоже поднялась, опираясь руками о край стола. В её взгляде не было злости — только глубокая, материнская тревога и усталость. Она перевела взгляд на Крис, потом на пустующее место Лианы, и в этом взгляде читалось всё: страх за девочек, непонимание, как они здесь оказались, и бессилие что-либо изменить.

Крис сидела напряжённая, как струна. Губы сжаты в тонкую линию, пальцы вцепились в салфетку. Она не смотрела ни на кого — только в одну точку перед собой.

Эмма избегала смотреть на Адама. Её взгляд был устремлён куда-то в сторону, на догорающие свечи, и в нём читалось то же, что и у сестры: желание оказаться где угодно, только не здесь.

Единственная, кто попыталась сохранить хоть какой-то нейтралитет, была Изабелла — она мягко кивнула Винали, которая уже стояла у дверей, готовая проводить гостей.

— Непременно, — спокойно ответил Адам.

Он даже не встал.

Просто сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел, как рушится этот вечер.

Вечер рассыпался.

Стулья отодвигались с глухим скрипом по паркету. Шаги гулко отдавались в коридорах — сначала тяжёлые, взрослые, потом лёгкие, девичьи. Кто-то переговаривался вполголоса, но слов было не разобрать.

Сантьяго попытался что-то пошутить — на автомате, по привычке, — но его голос повис в воздухе, никем не поддержанный, и он сам замолчал на полуслове, поняв бессмысленность попытки.

Томми коротко переговорил с Крис — наклонился к ней, что-то сказал, она кивнула, даже не взглянув на него. Он сжал её руку и ушёл — его шаги были быстрыми, деловыми, как всегда, но в них чувствовалась усталость.

Кевин задержался у лестницы, задумчивый. Он смотрел наверх, туда, где скрылась Лиана, потом перевёл взгляд на Эмму, которая поднималась следом за сестрой. В его глазах было что-то — может быть, сожаление, может быть, понимание, что этот дом, который он так любил, сейчас причиняет боль всем.

Дом будто выдохся.

______________________________

Когда Адам вошёл в спальню, свет был выключен.

Только слабый отсвет уличных фонарей проникал сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на полу длинные, бледные полосы.

Лиана лежала на боку, отвернувшись к стене.

Слишком неподвижно.

Он знал что Лиана притворялась спящей, чтобы не разговаривать. Чтобы не видеть его. Чтобы спрятаться в темноте от всего, что произошло.

Он снял пиджак — тяжёлая ткань упала на кресло. Расстегнул рубашку, бросил её следом. Прошёл в ванную.

Шум воды заполнил пространство — резкий, настойчивый, заглушающий мысли. Пар осел на зеркале, на кафеле, на стеклянных полках. Он стоял под струями дольше обычного — может быть, пытаясь смыть раздражение, может быть, оттягивая момент возвращения в комнату. Вода обжигала кожу, стекала по спине, по груди, уходила в слив, унося с собой напряжение этого бесконечного дня.

Он закрывал глаза — и видел её лицо. Слёзы, размазанная тушь, дрожащие губы. И этот взгляд, когда она ударила его во второй раз. Не ненависть — что-то другое. Разочарование? Боль?

Когда он вышел, в комнате было по-прежнему тихо.

Он лёг рядом.

Несколько секунд просто смотрел в темноту, на потолок, который тонул в сумраке, на отблески фонарей на стенах.

Он знал, что она не спит.

Слышал её дыхание — слишком поверхностное, слишком контролируемое. Чувствовал напряжение, которое исходило от неё, как жар от печи.

Медленно, очень медленно, чтобы не спугнуть, он придвинулся ближе. Протянул руку и притянул её к себе.

Лиана напряглась мгновенно.

Всё тело стало каменным, негнущимся. Она попыталась отстраниться, выскользнуть из его рук, податься вперёд, к спасительному краю кровати.

Он удержал.

Без резкости. Без грубости. Но крепко, надёжно, как держат самое дорогое, что есть.

Она сжалась, не поворачиваясь к нему лицом. Плечи дрожали едва заметно — мелкой, противной дрожью, которую невозможно контролировать. Он чувствовал эту дрожь всем телом.

Он обнял её со спины ещё сильнее, прижимая к себе, уткнувшись лбом в её волосы. Они пахли шампунем, чем-то цветочным, нежным — и этот запах разрывал ему сердце своей обыденностью, своей человечностью.

— Перестань, — тихо сказала она.

Голос звучал глухо, безжизненно.

Он не ответил.

Только крепче прижал к себе, обхватив руками, как ребёнка, как что-то бесконечно хрупкое, что нельзя отпускать ни при каких обстоятельствах.

Лиана замерла в этом кольце его рук, чувствуя, как тяжёлое тепло разливается по спине, проникает сквозь кожу куда-то глубоко, туда, где всё ещё дрожали остатки сегодняшней истерики. На секунду ей показалось, что сейчас он начнёт скользить ладонью ниже, что притянет её ещё ближе, перевернёт на спину — и всё снова сведётся к привычному, к телу вместо слов, к жару вместо извинений, и она даже внутренне напряглась, готовясь оттолкнуть, закричать, вырваться, потому что если он снова попытается заткнуть ей рот поцелуем вместо ответов, она этого не выдержит.

Но этого не случилось.

Его рука осталась на её талии — тяжёлая, тёплая, надёжная, и в этой неподвижности было что-то такое, отчего сжималось сердце. Его дыхание было ровным, глубоким, не требующим ничего взамен, не властным, не настаивающим — просто присутствие.

Она лежала неподвижно, прислушиваясь к тому, как его грудь прижимается к её спине, к тому, как его пальцы чуть сильнее сжались на её животе.

В голове крутились мысли, тягучие и беспокойные, как ночная река.

Я знала, что лёгких ситуаций не будет.

Она ведь правда знала это с самого начала, с той самой первой минуты, когда его взгляд остановился на ней в толпе, и она почувствовала, как земля уходит из-под ног. С таким человеком не бывает просто — будут вспышки, будут слова, от которых больно дышать, будут сцены, тяжёлые, неловкие, унизительные, и сегодняшний ужин — только первая ласточка в бесконечной череде испытаний, через которые им предстоит пройти.

Я слишком эмоционально отреагировала.

Она стиснула губы до боли, чувствуя, как снова подступают слёзы — бесполезные, глупые, женские слёзы, которые ничего не решают.

Плакать при нём бессмысленно. Истерики на него не действуют — они его раздражают, он не размягчается от слёз, не становится мягче и добрее, он от них каменеет, закрывается, уходит в ту ледяную крепость, из которой его потом не выманить никакими мольбами.

На него влияет только холод.

Эта мысль пронзила её резко, как удар током.

Холод в ответ на холод. Не кричать. Не плакать. Просто стать такой же непроницаемой, такой же каменной, такой же недосягаемой. Может быть, тогда что-то изменится? Может быть, тогда он увидит в ней не жертву, не игрушку, а равную?

Она почти усмехнулась про себя, но усмешка вышла горькой.

Нет, это глупость. Он как каменная глыба, вросшая в землю на миллион лет, — его нельзя перехолодить, нельзя передавить молчанием, он выдержит всё, потому что он Адам Харрингтон, и для него не существует преград.

И всё равно — она чувствовала его руки на себе, его близость, его тепло, его запах, смесь душа и чего-то терпкого, мужского, такого родного, что хотелось зарыться в него лицом и никогда не вылезать. Слышала его дыхание у себя в волосах, чувствовала, как медленно, в такт этому дыханию, поднимается и опускается его грудь.

И это, несмотря ни на что, вызывало внутри предательское тепло, тех самых бабочек, которых она так ненавидела за их нелогичность и упрямство. Даже сейчас. Даже после всего.

Постепенно её мысли начали путаться, терять остроту, расплываться в темноте. Его рука стала тяжелее — он тоже проваливался в сон, утяжелялся, растворялся в этом хрупком ночном перемирии.

Их дыхание выровнялось, слилось в один ритм, и комната наполнилась тишиной — не враждебной, не напряжённой, а той особенной, целительной тишиной, которая наступает после долгой бури.

________

Снова.

Лужа крови — тёмная, густая, липкая, растекающаяся по светлому мрамору, въедающаяся в поры камня, в память, в подкорку.

Выстрел. Один. Второй. Третий.

Гул в ушах — противный, высокий, заглушающий всё.

Он падает на колени, и ладони погружаются в эту тёплую, ещё живую жижу, и сердце стучит так, будто рвётся наружу, разбивая рёбра изнутри. Он разворачивается — медленно, очень медленно, потому что каждая мышца кричит от ужаса.

Лиана.

В крови.

Всё в крови — лицо, волосы, руки.

Глаза закрыты.

Он кричит — долго, громко, задыхаясь, — но звука нет, только этот проклятый гул, только пульс в висках, только темнота, наступающая со всех сторон.

А потом — темнота.

Адам резко вскинулся на кровати, и этот рывок был таким сильным, таким нечеловеческим, что Лиана подпрыгнула от неожиданности, мгновенно вырываясь из сна в реальность. Его лоб покрылся холодным липким потом, крупные капли скатывались по вискам, по шее, терялись в темноте, сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу, разорвать грудную клетку, освободиться от этого кошмара, который преследовал его каждую ночь.

Воздух с хрипом врывался в лёгкие, но не приносил облегчения — только разжигал то, что копилось внутри годами, десятилетиями, всей той болью, которую он никогда никому не показывал.

В этот раз он ожидал этот сон. Он знал, что увидит его — как знал  раньше каждую ночь, засыпая, что кошмар придёт снова. Был готов. Сжимал зубы и готовился.

Но злость накрыла сильнее, чем обычно.

Не та, контролируемая, холодная злость, которой он душил врагов годами, раскладывая по полочкам свои мести и расправы. Другая. Первобытная. Слепая. Та, что поднималась из самой глубины, где не работали никакие предохранители, где не было места разуму и логике, где жил только зверь, загнанный в угол и рычащий от боли.

Он тяжело дышал — грудь ходила ходуном, мышцы дрожали от перенапряжения, кулаки сжимались и разжимались сами собой, не находя цели.

— Опять?.. — тихо спросила она, и в этом одном слове поместилось столько: понимание, страх, усталость, и ещё что-то — может быть, жалость, которую она так старалась в себе подавить.

Он не ответил.

Резко встал с кровати, отшвырнув одеяло в сторону, и в следующую секунду она увидела, как ужас на его лице сменяется чем-то другим, более страшным, более разрушительным.

Гневом.

Он начал ходить по комнате — быстро, резко, почти рыча сквозь зубы, и ноги ступали по паркету, но в этом шаге не было ничего человеческого, только мера, намеренная дрожь животного перед прыжком, только напряжение, которое искало выхода и не находило.

Её сердце ускорилось, забилось сильнее.

Она знала этот взгляд. Знала это напряжение в его плечах, эту линию спины, эти сжатые кулаки.

Сейчас будет вспышка.

Страх сжал грудь холодными пальцами, перехватил дыхание, скрутил внутренности тугим узлом.

Она подтянула одеяло выше, почти к самому подбородку, словно тонкая ткань могла её защитить от того, что должно было случиться. Но одеяло было бесполезно — ничто не могло защитить от этого человека, когда демоны внутри него брали верх.

Он прошёл к бару, стоящему у дальней стены — массивному, дубовому, с хрустальными графинами и рядами бутылок, поблёскивающих в темноте.

Первая бутылка виски полетела в стену.

Удар был таким сильным, что, казалось, дрогнули стены. Стекло разлетелось вдребезги с тем особенным, визгливым звоном, который режет по нервам, как лезвием. Тёмная жидкость брызнула во все стороны, заливая светлые обои, пушистый ковёр, полированную мебель, оставляя на всём тёмные, маслянистые пятна. Осколки со звоном посыпались на пол, разлетаясь по всей комнате, поблёскивая в тусклом свете, пробивающемся из-за штор.

Вторая — следом. Коньяк. Затем ром.

Грохот разнёсся по комнате, отражаясь от стен, усиливаясь, множась.

Он перевернул кресло — тяжёлое, массивное, дубовое, обитое тёмной кожей, — одной рукой, будто оно весило не больше пушинки, и оно рухнуло на пол с глухим стуком, подломив подлокотник. Выругался — глухо, зло, с той особенной интонацией, когда слова уже не просто слова, а почти физическая боль, вырывающаяся наружу вместе с дыханием.

— Какого хрена! — заорал он в пустоту, и голос его сорвался на хрип, прозвучал неестественно, страшно. — Какого чёрта я должен это видеть каждую ночь?!

Её начало трясти.

— Господи... — прошептала она одними губами, вжимаясь в подушку, сжимаясь в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее, раствориться в темноте.

Он будто не слышал.

Ещё удар. Ещё осколки.

Он схватил тяжёлую хрустальную пепельницу, стоявшую на журнальном столике, и швырнул её в стену с такой силой, что та разбилась с звуком, похожим на выстрел из пистолета — резким, оглушительным, заставившим её вздрогнуть и вжать голову в плечи.

Потом — кулак в стену.

Так сильно, что ей показалось — стены дрогнули, и где-то в коридоре что-то упало, отозвалось глухим эхом. Гипсокартон треснул, прогибаясь под ударом, оставляя глубокую вмятину, и на костяшках выступила кровь, тёмная, почти чёрная в этом сумраке, но он даже, будто не заметил боли — или не чувствовал её, или она была просто каплей в море того, что разрывало его изнутри.

В нём сейчас было что-то не человеческое. Что-то демоническое, слепое, дикое, то, что живёт в каждом мужчине глубоко-глубоко, но редко вырывается наружу — только когда ломаются все барьеры, когда боль становится невыносимой, когда ночные кошмары смешиваются с реальностью до полной неразличимости.

— Каждую грёбаную ночь! — заорал он в пустоту, и голос его сорвался на хрип, прозвучал неестественно, страшно, и в этом крике было столько боли, что у неё защемило сердце.  — Почему?! Какого хрена я должен это видеть?!

Он схватил со стола ещё один бокал — тяжёлый, хрустальный, с тонкими стенками — и с размаху швырнул его в стену, не целясь, не глядя, просто высвобождая эту чудовищную энергию, которая распирала его изнутри.

И вдруг он остановился.

Медленно, очень медленно повернул голову.

Посмотрел на неё.

Этот взгляд она запомнит навсегда.

Не пустой, не холодный, не тот, которым он смотрел на врагов или на подчинённых.

Дикий.

В нём не было Адама — только животный, загнанный в угол зверь, который не понимал, где сон, а где реальность, где Лиана живая, а где та, что лежит в луже крови, которая снится ему каждую ночь.

На долю секунды ей стало по-настоящему страшно. Настолько, что захотелось зажмуриться, спрятаться, исчезнуть, провалиться сквозь кровать, сквозь пол, сквозь землю — куда угодно, только бы не видеть этого взгляда.

Но он резко отвернулся и направился в гардеробную.

Дверь распахнулась с такой силой, что ручка с хрустом врезалась в стену, оставляя глубокую вмятину в гипсокартоне, и створка жалобно скрипнула, ударившись о косяк.

Он ворвался внутрь, и она услышала, как он там дышит — тяжело, прерывисто, почти всхлипывая, но не от слёз, а от той чудовищной ярости, которая искала выхода и не находила.

Увидел её вещи.

Аккуратно сложенные на полках. Развешанные на плечиках. Чёрные, тёмно-синие, серые, бордовые — всё, что она носила в этом доме, всё, что напоминало ему о смерти, о крови, о том, что он боялся потерять.

Он сорвал первое платье с вешалки.

Треск ткани прозвучал как выстрел — резкий, разрывающий тишину. Ткань, тонкая, струящаяся, разошлась пополам от одного движения его рук, будто это была не дизайнерская вещь, а дешёвая бумажная салфетка.

Разорвал пополам. Ещё раз. Ещё.

Бросил на пол.

— Чёрт! — Лиана вскочила с кровати, забыв про осколки, забыв про страх.

Она осторожно обошла разбросанное стекло, хрустящее под босыми ногами, чувствуя, как холодные острые грани впиваются в кожу, оставляя мелкие порезы, но боли почти не ощущая — адреналин заглушал всё, заполнял кровь, стучал в висках, заставлял сердце биться где-то в горле.

Подошла ближе к гардеробной. Остановилась на пороге.

— Адам, что ты делаешь?! — крикнула она, и голос её прозвучал тонко, почти истерично.

Второе платье полетело в клочья.

— Ты на хрен не будешь это носить! — рявкнул он, и голос его звучал глухо, срываясь на хрип, почти незнакомо. — Никакого чёрного!

Он схватил её чёрный топ — тот самый, с тонкими бретельками, который она надевала, когда хотела выглядеть особенно соблазнительно, — и разорвал его одним движением, даже не глядя.

— Это мои вещи! — закричала она,

Джинсы — её любимые, тёмно-синие, идеально сидящие по фигуре — полетели на пол, и он наступил на них, будто на тряпку.

Он не слушал.

Ещё что-то тёмное — она уже не различала, что именно, — тёмно-синее пальто, кажется, или куртка, но он будто не разбирал, не видел цветов, не понимал, что рвёт. Разрывал всё, что было темным и попадалось под руку, с каким-то остервенением, с болью, с отчаянием.

— Прекрати!

Бросил всё на пол, на эту груду изорванной ткани, которая ещё час назад была её вещами, её жизнью, её попыткой быть красивой для него.

Достал зажигалку.

Щёлк.

Маленький огонёк вспыхнул в темноте, осветив его лицо снизу — страшное, перекошенное, с дикими глазами и сжатыми челюстями.

Она замерла.

— Ты с ума сошёл? — выдохнула она, и в голосе её не осталось истерики — только ледяной ужас. — Ты здесь пожар устроишь! Мы все сгорим!

Он шагнул к куче ткани, и пламя в его руке дрожало, готовое перекинуться на любую поверхность.

И в этот момент она бросилась к нему.

Схватила его за запястье обеими руками, пытаясь вырвать зажигалку, вцепилась в его пальцы, царапалась, кричала

— Адам, остановись! Остановись, черт возьми!

Он резко дёрнул рукой — освобождаясь, не глядя, не думая, просто рефлекторно, просто высвобождаясь от того, что мешало.

Он не рассчитал силы.

Она пошатнулась, её нога скользнула по разлитому виски, смешанному с осколками стекла, и она потеряла равновесие. Пытаясь удержаться, она схватилась за воздух, но не нашла опоры и со всего маха ударилась спиной и затылком о край тяжёлого дубового комода, стоящего у стены.

Удар был глухим, страшным, отдался эхом в висках, и на секунду перед глазами вспыхнули белые искры, рассыпающиеся в темноте фейерверком.

Она охнула, выдыхая сразу весь воздух из лёгких, и медленно, очень медленно сползла вниз, по стене, царапая кожу о торчащие ручки комода, пока не оказалась на полу, среди этого кошмара, среди битого стекла и разлитого алкоголя.

Голова гудела так, будто внутри били в колокол. В глазах потемнело на секунду, потом вернулось зрение, но картинка плыла, двоилась, не желая собираться в единое целое. К горлу подступила тошнота, и она зажмурилась, пытаясь справиться с этим ощущением.

Зажигалка выпала из его пальцев, покатилась по полу, погасла, ударившись о ножку кровати.

Он замер.

Медленно, очень медленно повернулся к ней.

Взгляд изменился.

Ярость схлынула, как вода, уходящая в песок, оставляя после себя пустоту, шок, ледяной ужас от того, что он только что сделал. Дикость в глазах сменилась сначала непониманием, а потом — настоящим, животным страхом.

— Лиана... — выдохнул он, и в этом выдохе было столько боли, что у неё сжалось сердце даже сквозь тупую пульсацию в затылке.

Он шагнул к ней.

И в этот момент в дверь заколотили.

Сначала тихо, нерешительно, а потом всё громче, настойчивее, отчаяннее — целый град ударов, от которых, казалось, дрожала массивная дубовая дверь.

— Адам! — голос Томми, приглушённый толстым деревом, но узнаваемый, встревоженный, срывающийся на крик. — Адам, какого чёрта там происходит?! Открой сейчас же!

Следом — Кевин. Более, более резкий, с паническими нотками, которые не скрыть никакой бравадой:

— Адам! Лиана! Вы там живы вообще?! Что за грохот?!

Они колотили в дверь кулаками, дёргали ручку, били плечом, и по звуку было слышно, что их как минимум двое, а может, и больше — прибежала вся охрана, все, кого разбудил этот грохот, все, кто слышал эти крики и звон стекла в ночной тишине.

Адам замер, не дойдя до неё двух шагов. Стоял, тяжело дыша, и смотрел на неё так, будто только что увидел призрака — бледный, с трясущимися руками, с кровью на костяшках, с этим ужасом в глазах.

— АДАМ! — Томми уже не стучал — он бил в дверь всем телом, с той отчаянной силой, которая бывает только у брата, когда тот не знает, что происходит за закрытой дверью, и рисовал в голове самые страшные картины. — Открой немедленно, мать твою! Если ты её тронул, я тебя пристрелю...

— НЕ ЛЕЗЬТЕ! — заорал Адам в сторону двери, и голос его прозвучал хрипло, сорванно, но с той властной интонацией, которая не терпела возражений. — КАТИТЕСЬ НА ХЕР ОТСЮДА! ОБА!

— Какого черта?! — Кевин ударил в дверь кулаком так, что та задрожала, и где-то в коридоре что-то упало, отозвавшись испуганным звоном. — Мы слышали грохот! Что ты там разнёс?!

— Лиана! — закричал Томми, игнорируя его полностью, перекрикивая, перекрывая своим отчаянным криком любые приказы. — Лиана, ты слышишь нас? С тобой всё в порядке?! Ответь!

Она с трудом подняла голову, опираясь спиной о стену, чувствуя, как каждый позвонок отдаётся болью, как затылок пульсирует тяжёлым, глухим ритмом. Всё болело — спина, затылок, рука, которой она ударилась, порезы на ступнях от стекла. Но она нашла в себе силы.

— Да! — крикнула она, и голос её прозвучал хрипло, слабо, но достаточно громко, чтобы её услышали за дверью. — Да, всё в порядке! Он меня не трогает!

Пауза.

Тяжёлая, напряжённая пауза за дверью, заполненная только тяжёлым дыханием и шёпотом.

— Ты уверена? — голос Кевина, с сомнением, с недоверием, с готовностью в любой момент выбить эту чёртову дверь.

— Уверена!

Ещё одна пауза. Шёпот за дверью — они советовались, переглядывались, решали, что делать. Кто-то что-то сказал резко, кто-то ответил.

— Мы будем за дверью! — крикнул наконец Томми, и в голосе его звучала сталь — та самая, которая досталась всем братьям от отца. — Если что — кричи! Мы здесь, слышишь? Мы не уйдём!

— Я поняла! — ответила она, и силы оставили её.

Адам стоял неподвижно, глядя на неё.

И вдруг, в этой тишине, его лицо начало меняться прямо на глазах.

Дикость уходила, ярость таяла, исчезала, как дым, и оставалось только одно — ужас. Настоящий, ледяной ужас от того, что он чуть не сделал. От того, что она лежит на полу, среди осколков, бледная, с расширенными зрачками, и не встаёт.

Он шагнул к ней — медленно, осторожно, будто подходил к раненому зверьку, который мог в любой момент сорваться и убежать, или умереть прямо у него на руках.

Опустился на колени прямо на осколки — даже не вздрогнув, даже не заметив, как они впиваются в кожу, прорезают плоть, оставляя кровавые следы.

Протянул руку. Остановился в сантиметре от её лица. Рука дрожала — крупно, заметно, неконтролируемо.

— Лиана... — выдохнул он, и в этом имени было всё. Вся боль, весь страх, вся любовь, на которую он был способен, всё отчаяние человека, который только что увидел, как его кошмар становится реальностью. — Прости меня...прости... я не хотел... я никогда бы...

Голос его срывался, ломался, уходил в хрип.

Она смотрела на него.

На этого великого, страшного, всесильного человека, который сейчас сидел на полу среди осколков, в крови, в разорванной одежде, и трясущимися руками тянулся к ней, боясь прикоснуться, боясь сделать больно, боясь, что она разобьётся, как те бутылки об стену.

И впервые за этот вечер она не чувствовала страха. Совсем.

Только боль. Только жалость. Только любовь — ту самую, дурацкую, нелогичную, которая заставляла её прощать то, что прощать нельзя, принимать то, что принять невозможно, оставаться там, откуда любая нормальная женщина сбежала бы давно и без оглядки.

Она сама протянула руку и коснулась его щеки.

Щетина колола ладонь — привычно, знакомо, почти уютно. Кожа была горячей, влажной от пота, и под её пальцами он закрыл глаза, будто это прикосновение было единственным, что удерживало его в реальности.

— Я знаю, — прошептала она. Голос звучал тихо, хрипло, но твёрдо. — Я знаю, что не хотел.

Она превозмогая боль в спине и затылке, потянулась к нему, обхватывая его плечи руками, притягивая к себе, прижимая его голову к себе.

Он уткнулся лицом в её футболку, в её ключицу,

Она гладила его по голове — медленно, ритмично, проводя пальцами по коротким волосам на затылке, спускаясь на шею, возвращаясь обратно.

Он сжимал её так, будто она была единственным якорем в этом шторме, единственным, что удерживало его на поверхности, не давало утонуть в том кошмаре, который преследовал его каждую ночь. Руки его дрожали, впиваясь в её спину, и она чувствовала эту дрожь всем телом.

В комнате стало очень тихо.

Только их дыхание — сначала рваное, прерывистое, а потом всё более ровное, сливающееся в один ритм.

За окном медленно плыли облака, закрывая и открывая луну. Тени двигались по комнате, по кровати, по разбросанным вещам, по их сплетённым телам, сидящим на полу среди этого разгрома.

Адам лежал, прижавшись к ней, и она чувствовала, как он постепенно успокаивается, как возвращается к реальности, как отпускает его этот кошмар.

Она не знала, простила ли она его до конца.

Но знала, что сейчас ему нужна была именно она.

______________________________

День начался тихо — той особенной, настороженной тишиной, которая всегда наступает после бурь, после ссор, после ночей, когда стены впитывают крики и звон стекла, а потом долго не могут отдать их обратно. Солнце пробивалось сквозь тяжёлые шторы тонкими, робкими лучами, рисовало на полу бледные полосы, и в этом свете комната казалась почти нереальной — слишком спокойной, слишком мирной для того хаоса, что творился здесь всего несколько часов назад.

Лиана проснулась и застала пустую комнату, его не было рядом.

Она спустилась к завтраку с лёгкой болью в голове, которая пульсировала где-то в затылке тупым, настойчивым ритмом, напоминая о вчерашнем ударе, и со странным ощущением пустоты внутри — будто кто-то вынул из неё что-то важное, оставив только оболочку, которая двигалась, говорила, улыбалась, но не чувствовала по-настоящему.

Она всё ещё надеялась, что телефон завибрирует. Всё ещё ловила себя на том, что тянется к нему каждые пять минут, проверяет экран, хотя знала — уведомлений нет. Что появится короткое, сухое, но от него — простое «С днём рождения», написанное тем особенным, рубленым стилем, которым он всегда писал сообщения, будто каждое слово стоило ему невероятных усилий.

Телефон молчал.

Первыми её поздравили Крис и Эмма — они словно караулили её появление в гостиной, синхронно поднялись с дивана, когда она вошла, и двинулись навстречу с той особенной, сестринской синхронностью, которая бывает только у самых близких людей. Крис обняла её крепко, по-настоящему тепло, прижимая к себе так, что Лиана на секунду зажмурилась от этого простого, человеческого тепла.

— Двадцать четыре, — улыбнулась Крис, отстраняясь и заглядывая ей в глаза с той особенной смесью нежности и насмешки, которая была её фирменным стилем. — Ты официально взрослая. Теперь можно всё.

— Кроме глупостей, — добавила Эмма с мягкой улыбкой, и вручила ей аккуратно упакованную коробку, перевязанную атласной лентой нежного персикового цвета.

Внутри оказался изящный серебряный браслет — тонкий, почти невесомый, с маленькой гравировкой на внутренней стороне. Лиана поднесла его к свету, вглядываясь в выгравированные буквы: «Будь смелой».

Она растрогалась — настолько, что к горлу подкатил тёплый ком, и пришлось моргнуть несколько раз, чтобы слёзы не испортили идеально нанесённый утренний макияж. Провела пальцами по надписи, чувствуя пальцами углубления в металле, и впервые за утро искренне улыбнулась — той улыбкой, которая идёт изнутри, а не рисуется на лице для окружающих.

— Это самое лучшее, что можно было пожелать, — сказала она тихо, и Эмма сжала её руку в ответ.

Затем появился Сантьяго — с громким, почти театральным «С днём рождения, детка!», которое разнеслось по всей гостиной, заставив Винали, проходившую мимо с подносом, покачать головой с едва заметной улыбкой. В руках у него был огромный букет белых пионов — пышных, нежных, пахнущих так сильно и сладко, что у Лианы на секунду закружилась голова.

— Это тебе, — провозгласил он, вручая цветы с поклоном, достойным придворного испанского двора. — Потому что ты заслуживаешь самого красивого. А я заслуживаю стоять рядом с самым красивым.

Он подарил ей дизайнерские солнцезащитные очки — в черепаховой оправе, с чуть затемнёнными стёклами, которые делали образ одновременно загадочным и дерзким, — и маленькую бархатную коробочку, в которой оказались серьги с россыпью мелких бриллиантов, переливающихся в утреннем свете всеми цветами радуги.

— Чтобы сияла ещё ярче, — подмигнул он, и Лиана рассмеялась — впервые за этот день по-настоящему, свободно, чувствуя, как отпускает внутреннее напряжение.

Кевин поздравил её неожиданно трогательно. Без шуток, без привычной лёгкости, без той самоуверенной улыбки, которая обычно не сходила с его лица. Он появился в гостиной чуть позже остальных, задержался в дверях, будто собираясь с мыслями, а потом подошёл к ней медленно, почти торжественно.

В руках он держал аккуратную кожаную коробку — тёмно-коричневую, с тиснением, дорогую на вид даже с расстояния.

— С днём рождения, Лиана, — сказал он спокойно, и в его голосе не было привычных игривых ноток — только искренняя теплота. — Я подумал... время — самая ценная вещь, которая у нас есть. Особенно в этом доме. Особенно в этой жизни.

Она открыла коробку.

Внутри, на бархатной подушечке тёмно-синего цвета, лежали винтажные часы — с тонким кожаным ремешком и изящным циферблатом, на котором не было ничего лишнего, только стрелки и тонкие римские цифры. Часы явно были старыми — в хорошем смысле этого слова, с той особенной аурой времени, которая появляется только у вещей, проживших долгую жизнь и впитавших в себя истории своих владельцев.

— Пусть оно будет к тебе добрым, — добавил Кевин тихо. — Время. Потому что ты заслуживаешь только доброго.

Она посмотрела на него благодарно — так, как смотрят на людей, которые понимают без слов.

— Спасибо, Кевин. Правда. Это очень... это невероятно.

А потом Кевин сделал то, чего она совсем не ожидала. Он обнял её — крепко, по-братски, но с той особенной нежностью, которая бывает только у людей, которые действительно заботятся. Прижал к себе на секунду, и в этом жесте было столько всего: поддержка, понимание, обещание, что он будет рядом, несмотря ни на что.

— Прости, что не смогу остаться на весь день, — сказал он, отстраняясь, и в его глазах мелькнуло сожаление. — Адам отменил мое наказание, и у меня слишком много дел сегодня.

И прежде чем она успела что-то ответить, он развернулся и направился к выходу — быстрым, деловым шагом, уже на ходу доставая телефон и набирая кому-то сообщение. Через минуту его фигура скрылась за поворотом коридора, и только звук захлопнувшейся входной двери подтвердил, что его действительно больше нет в особняке.

Лиана посмотрела на часы в коробке, потом на дверь, за которой он исчез, и почувствовала странный укол — то ли грусти, то ли благодарности, то ли просто осознания того, как быстротечно всё в этом доме.

Изабель подарила ей дорогой парфюм — тяжёлый флакон из матового стекла с позолоченной крышкой, внутри которого плескалась густая, маслянистая жидкость. Лиана брызнула каплю на запястье, вдохнула, и аромат окутал её — насыщенный, глубокий, с нотами жасмина и амбры, с чем-то тёплым и чувственным, что просыпалось где-то в самой глубине.

— Женщина должна пахнуть уверенностью, — улыбнулась Изабель, и в этой улыбке было столько материнской гордости, что у Лианы снова защипало в глазах. — Ты уже пахнешь. Теперь будешь пахнуть ещё и дорого.

Они рассмеялись, и этот смех разрядил атмосферу, сделал её легче, проще.

А вот Элеанора...

Элеанора почти не разговаривала с ней весь день. Держалась отстранённо, холодно, с тем особенным достоинством, которое умеют носить только женщины её поколения и её закалки. Она сидела в кресле с книгой, пила чай маленькими глотками, наблюдала за происходящим сквозь тонкие стёкла очков, но в разговоры не вступала.

Лиана уже решила, что бабушка так и проигнорирует её день рождения — в знак протеста, в знак неодобрения, в знак всего того, что она не могла выразить словами, но хотела донести своим молчанием.

Но ближе к обеду, когда Лиана как раз собиралась подняться к себе, Элеанора всё же подошла.

Медленно, величественно, с той особенной грацией, которая не покупается за деньги и не нарабатывается тренировками — она либо есть, либо её нет. Остановилась в полуметре, посмотрела поверх очков.

— С днём рождения, — произнесла она ровно, без улыбки, но в этом «с днём рождения» было столько всего, что Лиана на секунду растерялась.

И вручила длинный узкий футляр из тёмно-синего бархата, перетянутый старой, пожелтевшей от времени лентой.

Внутри, на выцветшем шёлке, лежало жемчужное ожерелье.

Безупречное. Сдержанное. Очень дорогое. Жемчужины были подобраны с идеальной точностью — одинакового размера, одинакового оттенка, с тем особенным, молочным свечением, которое бывает только у настоящего, речного жемчуга, прошедшего через десятилетия.

— Это принадлежало моей матери, — добавила Элеанора, и в её голосе впервые за всё время пребывания в этом доме мелькнуло что-то похожее на эмоцию. — Потом моей бабушке. Потом мне. Теперь — тебе.

Она сделала паузу, и Лиана видела, как дрогнули её тонкие, старческие губы.

— Носи с достоинством. Как женщина, которая знает себе цену.

Это было не примирение. Элеанора не просила прощения и не собиралась его давать. Это было признание — того, что Лиана теперь часть этой семьи, хочет она того или нет. Того, что жемчуг должен передаваться по женской линии, и если он переходит к ней, значит, она принята.

Лиана поблагодарила её тихо и уважительно, чувствуя, как тяжёлый бархат ложится в ладони, как прохладный шёлк касается пальцев, как внутри разливается странное, тёплое чувство — будто её наконец-то увидели.

Весь день проходил в поздравлениях, разговорах, смехе. Сантьяго рассказывал очередную историю из своей богатой событиями жизни, Эмма показывала фотографии, Крис комментировала каждое появление мужской части дома с неизменным сарказмом.

Но внутри у неё было одно ожидание.

Одно имя.

Один телефонный звонок, которого всё не было.

Телефон лежал рядом на диване, на столике, на подоконнике — она таскала его за собой повсюду, проверяла каждые пять минут, делала вид, что просто смотрит время или листает ленту.

Молчал.

Несколько раз она пыталась заговорить о вечере — осторожно, как бы невзначай, будто это не имело для неё особого значения.

— Может, вечером куда-нибудь выйдем? — спросила она за ланчем, ковыряя вилкой в тарелке. — Или просто отметим здесь? Небольшой ужин, ничего особенного...

Каждый раз тему мягко уводили.

Сантьяго начинал громко обсуждать погоду — с таким энтузиазмом, будто от завтрашнего прогноза зависела судьба человечества. Крис перебивала вопросом к Эмме — о чём-то неважном, несущественном, но таком срочном, что нельзя было отложить ни на минуту. Винали резко вспоминала о каких-то делах, хваталась  за телефон и исчезала в неизвестном направлении.

Слишком нарочито.

Слишком синхронно.

У Лианы возникло подозрение. Сначала лёгкое, почти незаметное, как щекотка где-то на периферии сознания. Потом всё сильнее, всё настойчивее.

«Они что-то задумали».

Но она сделала вид, что ничего не замечает. Просто улыбалась, кивала, пила предложенный чай и ждала — сама не зная, чего именно.

Ближе к вечеру странности усилились до такой степени, что игнорировать их стало просто невозможно.

Эмма уводила её в сторону «просто поболтать» каждый раз, когда кто-то из персонала появлялся в гостиной с подозрительным видом. Крис исчезала каждые десять минут — под самыми разными предлогами: то ей нужно было позвонить, то проверить почту, то просто «выйти на минутку». Сантьяго куда-то носился с такой скоростью, что за ним оставался только шлейф из его парфюма и загадочных улыбок, шептался с Винали в коридорах, и стоило Лиане приблизиться — замолкал и делал вид, что обсуждает меню на ужин.

Дом жил какой-то своей тайной жизнью. Воздух был наполнен недосказанностью, шорохами, быстрыми шагами, приглушёнными голосами за закрытыми дверями.

К шести вечера стало совсем очевидно — что-то происходит. Что-то, о чём ей не говорят. Что-то, в чём участвуют все, кроме неё.

И именно тогда Сантьяго взял её за руку.

Это случилось в тот момент, когда она в очередной раз собралась подняться к себе — устала от этого напряжения, от этой тайны, от постоянного ощущения, что она лишняя в этом дома.

— Пойдём со мной, — сказал он просто, и в его голосе не было привычной игривости.

Он привёл её в комнату.

Их комнату.

Лиана замерла на пороге, потому что внутри всё было... по-другому.

Ни следа вчерашнего хаоса. Ни осколков на полу — только идеально чистый паркет, блестящий в свете вечерних ламп. Ни разорванной одежды — только аккуратно застеленная кровать, на которой не осталось ни складочки. Ни пятен от виски на стенах — только свежие обои, которые, кажется, поменяли за сегодняшний день, пока её не было.

Будто вчерашней ночи не было.

Сантьяго протянул ей чехол с платьем — длинный, из плотной чёрной ткани, с молнией, застёгнутой до самого верха.

— Ты должна это надеть, — сказал он, и в его голосе не было места для возражений. — И через час спуститься вниз. Собранная. Идеальный макияж. Ты умеешь краситься, девочка, я знаю.

Она прищурилась, глядя на него с подозрением.

— Мы все будем ждать тебя, — добавил он, и улыбка его стала слишком загадочной, слишком многозначительной.

— Мы все — это кто?

Он улыбнулся — той самой улыбкой, которая означала только одно: он знает что-то, чего не знает она, и делиться не собирается.

— Мы все.

Она почувствовала, как внутри шевельнулось что-то — надежда? страх? предвкушение?

— То есть Адам всё-таки уехал на несколько дней? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Сантьяго сделал паузу. Совсем маленькую, почти незаметную — но она её уловила.

— Да, детка, — сказал он, и голос его звучал ровно, без единой запинки. — Уехал по делам. Он тебе что, разве не поздравил?

Она покачала головой. Медленно. Чувствуя, как внутри опять разрастается та самая пустота.

— Нет.

Сантьяго посмотрел на неё мягче — с той особенной теплотой, которая появлялась у него только в самые важные моменты.

— Ну ничего, — сказал он тихо. — Зато мы поздравим. Не грусти, детка. Мы тебя любим.

Он вышел, осторожно прикрыв за собой дверь, оставив её одну в этой комнате, которая пахла свежестью и почему-то — едва уловимо — её любимыми цветами.

Лиана медленно открыла чехол.

Платье было... безупречным.

Она выдохнула, когда ткань скользнула в её руки — белый шёлк, невесомый, прохладный, струящийся между пальцами, как вода. Короткое — но не вульгарно, а именно так, как носят женщины, уверенные в своей красоте. Идеально сидящее по бёдрам — будто его шили на неё, снимали мерки, подгоняли каждую складочку. Подчёркивающее талию, открывающее плечи, оставляющее ровно столько простора для воображения, сколько нужно, чтобы свести с ума.

Лаконичное. Дорогое. Вызывающе красивое в своей простоте.

Оно будто светилось в мягком вечернем освещении комнаты — переливалось, дышало, жило своей жизнью.

Она провела пальцами по ткани, и внутри кольнуло — остро, болезненно, сладко.

«Он правда уехал...»

Мысль пришла и ушла, оставив после себя только тихую грусть.

Она отложила телефон на тумбочку — подальше, чтобы не видеть чёрный экран, чтобы не ждать, чтобы не надеяться.

И начала собираться.

Ванная комната наполнилась паром и ароматом её любимого геля для душа. Она стояла под горячими струями дольше обычного, позволяя воде смывать остатки напряжения, остатки страха, остатки вчерашнего кошмара. Потом долго сушила волосы, укладывая их в мягкие, крупные локоны, которые спадали на плечи и спину живым, объёмным каскадом.

Макияж занял больше времени, чем обычно — но результат стоил каждой минуты. Тени делали взгляд глубже, почти мистическим, тушь удлиняла ресницы, создавая эффект распахнутых глаз, а помада — нежно-розовая, с лёгким блеском — делала губы мягче, соблазнительнее.

Она надела платье. Белый шёлк скользнул по телу, обнял его, подчеркнул каждый изгиб. Каблуки — изящные, тонкие, с ремешками вокруг щиколоток — завершили образ.

Когда она встала перед зеркалом, отражение показалось ей сильным.

Красивым.

Она глубоко вдохнула, расправила плечи, вскинула подбородок.

И направилась к двери, всё ещё не до конца понимая, что ждёт её внизу, но чувствуя, что этот вечер изменит всё.

Когда Лиана спустилась вниз, в доме было странно тихо — не просто тихо, а пусто, той особенной, звенящей пустотой, которая бывает только в помещениях, где всего несколько минут назад кипела жизнь, а теперь не осталось ни души, только отголоски недавнего присутствия. В холле горел свет, свечи у лестницы мерцали ровным, тёплым пламенем, отбрасывая на стены мягкие, танцующие тени, но ни голосов, ни шагов, ни привычного шороха одежды — ничего.

Только Сантьяго стоял у входа, безупречный. На нём был идеально скроенный тёмно-синий костюм — ткань мягко поблёскивала при каждом движении, подчёркивая ширину плеч и узость талии. Белоснежная рубашка сияла в полумраке, а тонкий шёлковый платок в кармане пиджака — небесно-голубой, с едва заметным узором — добавлял образу той особенной, небрежной элегантности, которую невозможно купить, можно только родиться с ней. Волосы уложены, запонки поблёскивали холодным серебром, и весь он выглядел так, словно сам собирался праздновать — причём не чей-то день рождения, а собственный триумф.

— Где все? — спросила она настороженно, оглядывая пустой холл, и голос её прозвучал в этой тишине неожиданно громко. — Где Крис? Эмма? Бабушка?

Он улыбнулся широко — той самой улыбкой, которая означала только одно: он знает что-то, чего не знает она, и наслаждается этим знанием, как кошка наслаждается видом запертой в клетке канарейки.

— Все уже на месте, детка. Просто не здесь.

— Мы всё-таки куда-то идём? — она прищурилась, пытаясь считать с его лица хоть какую-то информацию, но он был непроницаем, как хорошо обученный шпион.

— Увидишь. Для начала накинь вот это.

Он протянул ей изысканное белое пальто — мягкое, тяжёлое, с чёткой линией плеч и широким поясом, который должен был подчеркнуть талию. Ткань была настолько дорогой, что, казалось, дышала под пальцами.

— На улице холодно, — добавил он, и в этом «холодно» было столько заботы, что у неё на секунду защипало в глазах.

Она надела пальто, запахнула его, затянула пояс, всё ещё не понимая, что происходит, но чувствуя, как внутри разрастается то самое предвкушение, которое бывает только перед чем-то по-настоящему важным.

Они вышли вдвоём. У подъезда ждала только одна машина — чёрный внедорожник с тонированными стёклами, двигатель работал почти бесшумно, только лёгкое урчание выдавало присутствие жизни под капотом. Сантьяго открыл перед ней дверь, помог сесть, и через секунду они уже выезжали за ворота, оставляя позади освещённый особняк.

— А остальные? — спросила Лиана, оглядываясь на пустую дорогу позади. — Как же Крис, Эмма?

— Уже должны быть  там, — загадочно ответил Сантьяго, глядя вперёд на дорогу. — Мы едем последними. Они уехали раньше.

Дорога заняла около тридцати минут. Город постепенно остался позади — сначала исчезли высотки, потом малоэтажные здания, потом аккуратные пригородные домики, и наконец вокруг начался лес: тёмный, густой, таинственный. Фонари редели, становились всё реже, пока не исчезли совсем, и машина двигалась в полной темноте, освещая только узкую полосу асфальта перед собой.

И вдруг — свет.

Огромное здание появилось впереди, будто материализовалось из темноты, из ниоткуда, как мираж, как сказочный дворец, выросший за одну ночь. Роскошный ресторан на окраине, у самой линии леса, стоял в окружении вековых сосен, и его фасад был подсвечен тёплым золотым светом, струящимся из каждого окна, из каждой щели. Панорамные окна отражали огни, массивные деревянные двери были распахнуты настежь, и оттуда лилась музыка — тихая, ненавязчивая, но праздничная.

Лиана сразу уловила масштаб. Это было не просто заведение — это был уровень.

— Ресторан превосходный, — тихо сказала она, не отрывая взгляда от открывшейся картины.

Сантьяго усмехнулся довольно, с той особенной гордостью, которая появляется у людей, когда они показывают что-то по-настоящему ценное.

— Ещё какой. Наш.

Она резко повернулась к нему, забыв про пейзаж за окном.

— Наш?

— Харрингтоны выкупили месяца назад, — пояснил он небрежно, будто речь шла о покупке новой пары туфель. — И это первое мероприятие, которое здесь проводится. Ты — первопроходец, детка.

— То есть... ресторан принадлежит Харрингтонам? — переспросила она, всё ещё не веря.

— Именно. Адам сказал, что им нужно место, где можно принимать гостей, не светясь в чужих заведениях. Ну и... вот.

Он развёл руками, указывая на приближающееся здание.

Машина остановилась. Дверь для неё открыл водитель — бесшумно, профессионально, с лёгким поклоном. Холодный воздух коснулся щёк, ноздрей, губ, обжёг лёгкие, но внутри уже всё дрожало — от предвкушения, от волнения, от того особенного чувства, когда понимаешь: сейчас случится что-то невероятное.

Она поднялась по широким каменным ступеням, устланным красной ковровой дорожкой — когда только успели? — и двери перед ней распахнулись, будто по мановению волшебной палочки.

Она замерла.

Перед ней открылся огромный главный зал, и у неё перехватило дыхание. Высокие, уходящие в темноту потолки, с которых свисали тяжёлые хрустальные люстры — каждая размером с небольшую машину, каждая излучала тёплый, живой свет, преломляющийся в тысячах призм и разлетающийся по залу миллионами золотых зайчиков. В центре зала стоял длинный стол, накрытый белоснежной скатертью, уставленный хрусталём, серебром и живыми цветами в изящных вазах. Вокруг стола было расставлено не больше десяти стульев — и это в зале, который мог вместить сотни гостей.

Пространство вокруг было огромным, пустым, почти гулким. Зал был рассчитан на толпу, на шум, на сотни людей, а сейчас в нём царила та особенная, камерная тишина, которая бывает, когда в большом помещении собираются только свои. Каждый звук — шаги, звон бокалов, приглушённый смех — отражался от стен и уходил куда-то вверх, под самые своды, теряясь в хрустальном сиянии люстр.

И люди.

Их было мало. Совсем мало для этого огромного зала.

Лиана окинула взглядом пространство и насчитала... восемь человек включая ее.

Крис и Эмма стояли чуть поодаль, держась за руки, и улыбались так широко, что, казалось, сейчас лопнут от счастья. Изабель махала рукой, привлекая внимание, рядом с ней величественно восседала Элеанора — в кресле у стола, с бокалом в руке, и даже на расстоянии чувствовалась её королевская осанка. Чуть в стороне, у окна, стояла Маргарет — одна, в своём тёмно-зелёном платье, и ждала.

И Винали. В строгом тёмном платье, с идеально заколотыми седыми волосами, она стояла у стола, проверяя расстановку приборов, и в её движениях чувствовалась та особенная, домашняя забота, которая была её визитной карточкой.

Сантьяго, который только что вошёл следом за Лианой, уже растворился где-то в этом пространстве, направляясь к остальным.

Восемь человек. В зале, рассчитанном на сотни.

Первой Лиана увидела маму.

Маргарет шагнула к ней из своего угла, и мир вокруг сузился до одной точки — до этой женщины, которую она не видела, казалось десять лет.

— Мама... — выдохнула Лиана, и это слово прозвучало как молитва, как крик, как вздох облегчения.

Они столкнулись в центре зала, и Лиана вцепилась в маму так, будто та могла исчезнуть, раствориться, оказаться сном. Руками обхватила её плечи, прижалась щекой к её щеке, чувствуя знакомый с детства запах духов — те же самые, «Шанель», которые мама носила всегда, сколько она себя помнила.

— Ты здесь... — шептала Лиана сквозь слёзы, которые уже текли по щекам, не спрашивая разрешения. — Ты правда здесь... Я не верю... Как ты... Почему...

Маргарет гладила её по спине, по волосам, по плечам — успокаивающе, матерински, и сама дышала прерывисто, с трудом сдерживая слёзы.

— Доченька, — прошептала она в ответ. — Моя девочка. Как я могла не приехать? Как я могла пропустить твой день рождения?

— Но ты же говорила... ты сказала, что не хочешь... — Лиана отстранилась, чтобы заглянуть ей в глаза, и увидела в них то, чего не ожидала — раскаяние.

— Я была дурой, — твёрдо сказала Маргарет. —Но потом я поняла: моя дочь там, где она хочет быть. И если я хочу быть с тобой рядом, я должна принять твой выбор. Весь. Целиком.

— Мама...

— Я так скучала, Лиана. Ты даже не представляешь. Каждый день думала о тебе, каждый час. А гордость... гордость — плохая подушка в холодные ночи.

Лиана снова обняла её, чувствуя, как внутри тает тот ледяной ком, который, оказывается, жил там все эти месяцы. Ком отчуждения от самой родной женщины.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что приехала.

Маргарет поцеловала её в макушку и чуть отстранилась, вытирая слёзы тонкими пальцами.

— Ну-ну, не плакать, — сказала она с лёгкой улыбкой. — У тебя сегодня праздник. Двадцать четыре года.

— Это хорошие слёзы, — улыбнулась Лиана сквозь мокрые дорожки на щеках. — Самые хорошие.

Официанты уже начали выносить блюда — изысканные закуски на огромных серебряных подносах, морепродукты на ледяных подставках, пасты в глубоких керамических мисках, запечённое мясо, от которого исходил такой аромат, что слюнки текли у каждого. Десерты выстроились на отдельном столике — пирожные, торты, фрукты в шоколаде, маленькие безе, тающие во рту.

Шампанское лилось рекой.

Всё было безупречно организовано, до мельчайших деталей, и Лиана понимала, сколько сил и средств было вложено в этот вечер. И сколько любви.

Все были здесь.

Все.

Кроме одного.

Её взгляд невольно поднялся на второй этаж. Балконы, столики, отдельные кабинки с видом на зал — но пусто. Никого. Ни тени, ни силуэта, ни намёка на присутствие.

Сердце болезненно кольнуло.

И в этот момент двери снова открылись.

Она обернулась.

Вошёл Дэниел.

В строгом чёрном костюме, белоснежной рубашке и серебристом галстуке. Собранный, серьёзный, но с той особенной теплотой во взгляде, которая бывает только у отцов, когда они смотрят на дочерей. Он выглядел немного напряжённым — и дело было не только в Маргарет. Оглядев зал, он, кажется, тоже осознал, что здесь, среди всех этих женщин, он будет единственным мужчиной, не считая Сантьяго.

Лиана замерла на секунду — и почти бегом направилась к нему.

— Папа...

Она обняла его крепко, почти вжимаясь, чувствуя, как его руки смыкаются вокруг неё, защищая, оберегая, как в детстве.

— И ты здесь?

— Конечно, детка, — тихо сказал он, и голос его дрогнул. — Как я мог не быть? Моя девочка, двадцать четыре года...

Эмма побежала к ним, в этот момент она была как ребенок, за которым приехали родители в лагерь.

— Папа! — Крикнула она , обнимая Дэниела очень крепко и искренне.

— Милая , я так скучал. — Он поцеловал ее в лоб.

Она отстранилась, заглядывая ему в лицо, и вдруг резко повернулась в сторону Маргарет.

Их взгляды встретились через весь зал.
Много лет.
Много молчания.

Дэниел тоже посмотрел на неё. Его лицо слегка покраснело — может быть, от волнения, может быть, от неловкости, которую он явственно ощущал, оказавшись в этом женском кругу. Но он не отвёл взгляда.

— Да... я здесь, — повторил он, будто убеждая сам себя.

Он поздоровался со всеми — пожал руку Сантьяго, который тут же подлетел с сияющей улыбкой, явно радуясь появлению ещё одного мужчины в этой женской компании. Сантьяго буквально повис на Дэниеле, начав что-то оживлённо рассказывать, и было видно, что он пытается создать хоть какой-то мужской островок посреди этого моря женских голосов и духов.

— Дэниел, ты просто спасение! — шепнул он ему, когда они обменивались рукопожатием, и Дэниел едва заметно усмехнулся.

Он кивнул Винали, которая стояла чуть поодаль, обменялся короткими фразами с Изабель, почтительно склонил голову перед Элеанорой. Та ответила ледяным кивком, но, кажется, даже она смягчилась при виде его искренней неловкости.

Затем он подошёл к Маргарет.

Короткая пауза. Секунда. Две. Воздух между ними, казалось, загустел.

— Рад тебя видеть, — спокойно сказал он, и в этом «рад» было столько всего, что у Лианы сжалось сердце.

Маргарет не ответила словами. Только сдержанно улыбнулась, и в этой улыбке читалось то же, что и у него — годы, расстояние, несбывшиеся надежды и тихая, спокойная грусть.

И тут вмешалась Элеанора.

Она поднялась с кресла и подошла к ним — медленно, величественно, как королева, идущая на аудиенцию.

— Мы не совсем рады тебя видеть, — произнесла она сухо, глядя на Дэниела поверх очков.

В зале на секунду повисла тишина. Даже музыка, казалось, стала тише.

— Бабушка, — мягко, но твёрдо одёрнула её Крис, появляясь рядом.

— Сегодня не тот вечер, — добавила Изабель, беря мать под руку. — Сегодня праздник Лианы. Давай не будем.

Элеанора поджала губы, но спорить не стала. Только ещё раз окинула Дэниела холодным взглядом и отошла в сторону.

Дэниел лишь спокойно кивнул, принимая эту реакцию с достоинством человека, который понимает, что не всем нравится его присутствие, но это его не сломает.

— Я понимаю, — сказал он тихо.

Музыка заиграла чуть громче, сглаживая неловкость. Все начали рассаживаться за длинный стол, и как же отчётливо стало видно, как мало их здесь. Мало человек за столом, рассчитанным на тридцать персон. Стулья стояли на почтительном расстоянии друг от друга, и это расстояние подчёркивало не столько роскошь, сколько камерность, интимность этого вечера.

Сантьяго тут же усадил Дэниела рядом с собой, и весь вечер они о чём-то тихо переговаривались — Сантьяго явно пытался составить мужскую компанию единственному мужчине, оказавшемуся в этом женском царстве. Он шутил, рассказывал истории, подливал Дэниелу вино, и постепенно напряжение на лице Дэниела начало спадать.

Лиана кружилась между близкими, принимала поздравления, благодарила каждого, обнимала, смеялась, пила шампанское мелкими глотками. Крис рассказывала какие-то смешные истории, Эмма показывала фотографии на телефоне, Изабель восхищалась убранством зала, даже Элеанора пару раз позволила себе улыбнуться шуткам Сантьяго.

Маргарет и Дэниел несколько раз встречались взглядами через стол, но оба отводили глаза — слишком много всего было между ними, чтобы обсуждать это сегодня.

Лиана  была невероятно счастлива. Настояще, глубоко, до дрожи счастлива.

Но где-то внутри, в самом дальнем уголке сердца, оставалась тонкая игла. Она не исчезала, не таяла, не растворялась в шампанском и смехе — просто тихо сидела там, напоминая о себе каждый раз, когда взгляд падал на пустой балкон.

Лиана поймала момент и подошла к Дэниелу. Он сидел рядом с Сантьяго, и они о чём-то тихо беседовали, потягивая виски.

— Пап... — позвала она тихо, подходя ближе.

Сантьяго тактично отодвинулся, оставляя их наедине.

— Детка, — Дэниел повернулся к ней, и лицо его смягчилось. — Ты сегодня просто сияешь.

— Спасибо, — она улыбнулась, но улыбка вышла чуть натянутой. — Пап... Адам в пути? Ты не связывался с ним? Они правда уехали?

Дэниел на секунду растерялся. Совсем незаметно — только лёгкое движение желваков на скулах, только чуть более долгая пауза перед ответом. Но она уловила. Тем особенным чутьём, которое обостряется, когда речь идёт о самом важном.

— Да... в дороге, — ответил он, и голос его звучал ровно, но как-то... слишком ровно. — Он пока не на связи. Дела, сама понимаешь. Ничего от них не слышно.

Сердце сжалось — больно, остро, до физической боли где-то под рёбрами.

— Понятно, — тихо сказала она, и в этом «понятно» было столько всего, что Дэниел посмотрел на неё с тревогой.

— Ли...

— Всё хорошо, пап, — перебила она, улыбнувшись слишком ярко, слишком аккуратно.

Она выпрямилась, расправила плечи, глубоко вдохнула.

— Ну ничего. Значит, отметим без него.

Она чмокнула его в щёку и пошла обратно — к смеху, к свету, к своим.

Крис махала ей рукой, зовя присоединиться к какому-то тосту. Эмма смеялась над очередной шуткой Сантьяго. Изабель и Маргарет о чём-то тихо беседовали в уголке. Даже Элеанора выглядела почти расслабленной разговаривала с Винали.

Лиана  не хотела, чтобы кто-то увидел её грусть.
Не сегодня.
Не в тот вечер, когда ради неё собрались все, кого она любила.

Она улыбнулась — широко, искренне, как умела только она, — и шагнула в круг света.

_________________________________

К ресторану подъехали машины.

Первая. Вторая. Третья.

Чёрные внедорожники с тонированными стёклами выныривали из темноты леса один за другим, бесшумно скользя по гравийной дороге, и фары их резали ночь острыми лучами, выхватывая из мрака стволы вековых сосен. Двигатели работали с тем приглушённым, урчащим мощью звуком, который бывает только у по-настоящему дорогих машин — звуком, который не кричит, но заставляет оборачиваться.

Машины остановились у парадного входа идеально ровной линией, будто выстроились по струнке. Двери открылись одновременно, синхронно, словно по команде — и в свет фонарей, заливающих фасад ресторана золотым сиянием, начали выходить мужчины.

Из первой машины вышел Адам.

Чёрная рубашка из тяжёлого шёлка сидела на нём так, будто была второй кожей — ни одной лишней складки, ни миллиметра свободы, только идеальное облегание широких плеч. Поверх — чёрный пиджак, строгий, без единой лишней детали, с тем особенным кроем, который бывает только у вещей, сшитых вручную лучшими мастерами. Запонки блеснули холодным серебром, когда он поправил манжету — короткое, привычное движение. Всё в нём было тёмным, собранным. Он выглядел не просто хорошо — он выглядел опасно красиво. Слишком уверенно. Слишком спокойно. Слишком по-хозяйски, даже просто стоя на месте и оглядывая фасад ресторана.

Рядом с ним из той же машины вышел Томми — серый костюм идеальной посадки, белоснежная рубашка, тёмно-синий галстук. В нём чувствовалась та же порода, но с оттенком мягкости, которая всегда отличала его от старшего брата. Холодная сосредоточенность во взгляде, но в уголках губ — почти незаметная улыбка человека, который знает, что сегодня праздник, и готов этому празднику радоваться.

Из второй машины, низкой и хищной, цвета тёмного металла, выскользнул Кевин. Lamborghini урчала на холостых, когда он хлопнул дверью — резко, по-молодому, с той особенной самоуверенной грацией, которая бывает только у парней, которым ещё нет тридцати и которые знают, что весь мир у их ног. Он поправил пиджак, оглядел фасад ресторана с лёгкой усмешкой и присвистнул тихо:

— Неплохо. Совсем неплохо.

За ними одна за другой начали выходить остальные.

Первым из третьей машины выбрался Энцо — Тёмный костюм сидел на нём безупречно, с той особенной элегантностью, которая бывает только у людей, привыкших к дорогим вещам с рождения. Он вышел неторопливо, с ленивой грацией, засунув руки в карманы брюк, и окинул ресторан долгим, оценивающим взглядом. В том, как он держался, чувствовалась расслабленность — поза зверя, который не видит угрозы, но готов в любой момент вскочить и разорвать глотку.

Следом за ним, кряхтя, выбрался Доминик — Он поправил пиджак, который сидел на нём с некоторым трудом, но всё же идеально — дорогая ткань обтекала его грузную фигуру, не давая ни одной лишней складки. Он походил на старого мясника, который знает о своих клиентах всё — включая то, как они будут кричать.

Из четвёртой машины вышел Рэймонд.

Он не спешил. Не суетился. Просто появился в проёме двери, и его массивная фигура заслонила свет. Седые волосы, зачёсанные назад, тяжёлый подбородок, руки, сложенные на груди в привычном жесте. Он остановился у машины, оглядел всех коротким, цепким взглядом из-под нависших бровей, и в этом взгляде чувствовалась та особенная тяжесть, которая бывает у людей, видевших слишком много смертей. Он не двигался, не менял позы — просто стоял, как статуя, как живое напоминание о том, что этот мир хранит много секретов и все они однажды выходят наружу.

Рядом с ним, из той же машины, появился Халид В руках он перебирал чётки — пальцы двигались медленно, ритмично, почти медитативно, но в этом ритме чувствовалось напряжение, готовое в любой момент сорваться в действие. Он не улыбался, не хмурился — просто существовал в пространстве, занимая ровно столько места, сколько нужно, и не сантиметром больше.

За ними вышли ещё двое — мужчины из клана. Они замерли чуть поодаль, у высоких окон ресторана, и, не оборачиваясь на звуки, уставились в темноту леса. По тому, как напряглись их спины, как были опущены руки вдоль тела, готовые в любой момент метнуться к оружию, стало ясно: они всё слышат, всё видят, всё замечают.

Мужчины в тёмных костюмах, сдержанные, с тяжёлыми взглядами и чёткими, экономными движениями, собирались в плотную группу у входа, и их присутствие меняло атмосферу вокруг.

Доминик первым нарушил тишину, оглядывая фасад с профессиональным интересом и вытирая платком вспотевший лоб:

— Какого чёрта нельзя было сделать это в ресторане Hilton, Адам? Там хотя бы система охлаждения работает как надо, а не этот лесной холод.

Энцо хмыкнул, доставая из кармана незажжённую сигару и поворачивая её в тонких пальцах:

— Мы думали, ты в Италии. Серьёзно. Собирались, паковали чемоданы, ждали вылета. А ты, оказывается, вечеринки устраиваешь. — Произнес он с неприкрытым сарказмом в голосе.

— Без нас, — добавил один из мужчин у окна, даже не оборачиваясь. Голос его звучал глухо, с лёгким укором.

Адам спокойно застегнул пуговицу на пиджаке — движение было ленивым, почти скучающим. Он даже не повернул головы в их сторону, глядя куда-то вдаль, на освещённые окна ресторана.

— По правде говоря, я не в курсе, почему вас это волнует.

— Потому что встреча переносится, — резко сказал Энцо, и в его голосе зазвучали металлические нотки, хотя лицо оставалось всё таким же расслабленным. — Мы должны были быть в Италии. А вместо этого ты... — он кивнул на ресторан, на эти золотые огни, на музыку, доносящуюся изнутри, — устраиваешь бал.

— Это не бал, — ровно ответил Адам, и в этом «ровно» чувствовалась такая сталь, что Энцо на секунду притих, продолжая крутить сигару. — Это день рождения моей девушки.

На секунду повисла тишина. Тяжёлая, густая, как сироп.

Доминик усмехнулся — коротко, но с явным одобрением, и его маленькие глазки блеснули в свете фонарей.

— То есть ты отменил ежегодную встречу, которая готовилась полгода, ради вечеринки? Ради дня рождения девушки?

— Я ничего не отменял. — Адам наконец повернул голову и посмотрел на него. Взгляд был холодным, спокойным, но от него веяло такой уверенностью, что Доминик невольно выпрямился, насколько позволяла его грузная фигура. — Я перенёс формат. Они приедут сюда. Через два дня. И мы всё обсудим за столом переговоров. А сегодня — сегодня мы отдыхаем. Если вы, конечно, умеете.

Энцо и Доминик переглянулись. Халид, стоявший чуть поодаль, продолжал перебирать чётки — пальцы двигались всё так же медленно, ритмично, но в глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство.

— Мы могли бы отметить это вместе с вами, — осторожно сказал Энцо, поднося сигару к носу и вдыхая запах табака. — Если бы нас пригласили.

— Пригласили, — пожал плечами Адам. — Вы здесь.

Адам посмотрел на них медленно, оценивающе, как смотрят на стаю волков, прежде чем впустить их в свой круг. В этом взгляде было всё: сила, власть, предупреждение.

— К чёрту, — сказал он наконец, и в голосе его мелькнуло что-то почти человеческое. — Ведите себя хорошо, мальчики.

Томми, стоявший рядом, тихо фыркнул.

— Постарайтесь не пугать гостей, — добавил он с лёгкой улыбкой. — Особенно пожилых дам. У нас там Элеанора, она кусается.

Энцо хмыкнул, но в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. Рэймонд, не проронивший ни слова, чуть качнул головой — то ли одобрительно, то ли просто отмечая информацию.

— Ладно, — буркнул Энцо, засовывая сигару обратно в карман. — Раз уж мы здесь... будем культурными.

Они двинулись ко входу — плотной группой, плечом к плечу, как армия, идущая на захват территории. Рэймонд замыкал шествие, его массивная фигура двигалась с неожиданной для его размеров лёгкостью. Халид продолжал перебирать чётки, и этот тихий, ритмичный звук сопровождал их шаги.

Двери распахнулись перед ними, и тёплый свет хлынул наружу, смешиваясь с холодом ночи.

Внутри зала официанты как раз подносили очередное блюдо — огромное серебряное блюдо с запечённой рыбой, украшенной дольками лимона и веточками розмарина, — когда массивные дубовые двери распахнулись с тихим, но отчётливым стуком.

Всё за столом обернулись.

Слишком много мужчин. Слишком внезапно. Слишком много тёмных костюмов и тяжёлых взглядов для одного маленького семейного ужина.

В зал вошёл Адам.

Первое, что увидела Лиана — его глаза. Они нашли её сразу, мгновенно, будто между ними была невидимая нить, которая вела его сквозь толпу, сквозь свет, сквозь пространство. Он смотрел только на неё, игнорируя всех остальных, от его взгляда у нее перехватило дыхание.

За ним — Томми и Кевин. Ещё несколько человек остались чуть позади, держась в тени у входа, но их присутствие ощущалось физически — давящее, тяжёлое, неотвратимое.

Гул за столом стих мгновенно.

Лиана замерла. Он здесь.
Не в дороге. Не в Италии. Не «на связи».
Здесь. Сейчас. В трёх метрах от неё.

Её глаза округлились, и в груди всё вспыхнуло — сложный коктейль из облегчения, радости, удивления и того особенного, сладкого тепла, которое появлялось только при виде его. Она едва удержалась, чтобы не вскочить и не побежать к нему через весь зал, забыв про все, про Элеанору, про всех.

Но не двинулась.
Сдержанно. Внешне спокойно.

Томми первым подошёл к Крис. Он двигался быстро, уверенно, и через секунду уже обнимал её, прижимая к себе так крепко, будто не видел неделю, а не несколько часов. Поцеловал в висок, шепнул что-то, отчего Крис улыбнулась той самой особенной улыбкой, которую Лиана видела только рядом с ним.

— Ты думала, я пропущу это? — услышала Лиана его голос.

Кевин подошёл к столу, поздоровался со всеми по очереди — с Изабель, с Маргарет, с Эммой, задержавшись на ней чуть дольше, чем требовали приличия. Потом протянул руку Дэниелу.

— Рад тебя видеть, Дэни, — сказал он уважительно.

Дэниел кивнул и искренне ему улыбнулся, почти по отцовски.

Тем временем мужчины из клана остановились чуть в стороне, у входа. Их присутствие ощущалось физически — давящее, тяжёлое, неотвратимое. Даже не двигаясь, они занимали пространство, меняли атмосферу, делали воздух плотнее.

Элеанора мгновенно напряглась. Её спина, и без того прямая, стала похожа на натянутую струну. Губы сжались в тонкую линию, и она окинула вошедших таким взглядом, будто прикидывала, скольких из них можно уложить одним ударом.

Маргарет тихо, почти беззвучно, сказала:

— Это уже перебор.

Сантьяго, сидевший рядом с Дэниелом, тут же вмешался — с широкой, сияющей улыбкой, которая, казалось, могла растопить даже арктические льды.

— О, расслабьтесь, дамы, — сказал он, театрально взмахнув рукой. — Они безобидные. Почти. Ну, может, парочка из них и убийцы, но сегодня у всех выходной. Правда, мальчики?

Он подмигнул в сторону мужчин, и кто-то из них — кажется, Реймонд — усмехнулся. Напряжение чуть спало.

Энцо поздоровался только с Винали, на что она тепло ответила кивком.

Адам тем временем шёл прямо к Лиане.
Он не спешил.
Он не улыбался широко, не махал рукой, не пытался казаться радостным.

Он просто смотрел на неё.

Каждый его шаг отдавался у неё в сердце.

Подойдя вплотную, он впервые при всех обнял её. Руки легли на талию уверенно, но не грубо — с той особенной собственнической нежностью, которая была его фирменным знаком. Он притянул её к себе и поцеловал в лоб — долгим, тёплым поцелуем, от которого у неё по спине побежали мурашки.

Зал будто замер.

Маргарет наблюдала за этой сценой, и в её глазах мелькнула тёплая, одобрительная улыбка. Она видела, как смотрит этот мужчина на её дочь — и этот взгляд говорил больше любых слов.

Дэниел, напротив, слегка напрягся. Его челюсть сжалась, и он перевёл взгляд с Адама на Лиану и обратно. В этом взгляде читалась борьба — между отцовским инстинктом защищать и пониманием, что дочь уже выбрала.

— С днём рождения, — тихо сказал Адам, и эти два слова, произнесённые так, что слышала только она, прозвучали интимнее любого признания.

— Ты никуда не уехал? — так же тихо спросила она, глядя в эти серые глаза, которые сейчас казались почти прозрачными.

— Как видишь.

Он обнял её ещё раз. Коротко. Уверенно. И в этом жесте было столько всего — и извинение за вчерашнюю ночь, и обещание, и то самое тепло, которое она так редко в нём видела, но которое значило для неё больше, чем любые слова.

Она чувствовала себя так, будто внутри всё распускается светом. Как будто солнце взошло посреди ночи.

— Ты красива, — добавил он чуть громче, отстраняясь, и в его голосе мелькнули те самые нотки — хрипловатые, собственнические, от которых у неё подкашивались колени. — Это платье я с тебя сегодня сниму. Зубами.

Она вспыхнула до корней волос.

— Адам! — прошептала она, но улыбка уже расползалась по лицу.

Элеанора, сидевшая достаточно близко, чтобы услышать, фыркнула — громко и неодобрительно.

Сантьяго, сидевший рядом, закашлялся, пытаясь скрыть смех, но у него не очень получилось.

— Мадам Элеанора, — вмешался он с самым невинным видом, — может быть, выпьете ещё вина? Оно просто божественное.

— Вино мне сегодня не поможет, — отрезала она, но бокал всё же пригубила.

Адам тем временем жестом показал мужчинам подниматься на второй уровень. Те двинулись вверх по лестнице, занимая балкон — оттуда открывался идеальный вид на весь зал, и они могли наблюдать за происходящим, не вмешиваясь в семейное торжество.

Перед тем как подняться, Энцо подошёл к столу. Остановился напротив Лианы, окинул её взглядом — оценивающим, но не наглым, скорее любопытным.

— С днём рождения, красавица, — сказал он с лёгкой ехидцей в голосе. — Надеюсь, тебя не заставили ждать слишком долго. Мой вам совет — не привыкайте. Эти Харрингтоны вечно где-то пропадают.

— Энцо, — предупредительно бросил Томми, но без злости, скорее для порядка.

Энцо усмехнулся, подмигнул Лиане и отступил, направляясь к лестнице.

Дэниел тоже поднялся вместе с ними — не из желания, а из принципа. Он не собирался оставлять этот уровень без своего присутствия. Если уж эти люди здесь, он будет там, где сможет за ними наблюдать. На лестнице он на секунду задержался, повернул голову назад встретился  взглядом с Адамом. Адам чуть кивнул — уважительно. Дэниел ответил тем же и продолжил подъём.

Внизу за столом остались Адам, Томми, Кевин — и все женщины.

Атмосфера была напряжённой, но управляемой. Как натянутая струна, которая вот-вот зазвучит, но пока молчит в ожидании.

Официанты, теперь разносили напитки мужчинам на балконе.

Сантьяго, оставшись за столом с женщинами, взял на себя роль главного аниматора. Он рассказывал истории, подливал вино, комментировал каждое движение мужчин на балконе с таким юмором, что даже Элеанора пару раз позволила себе улыбнуться.

— Смотрите, смотрите, — шептал он, — Энцо сейчас пытается произвести впечатление на Винали. Бесполезно, парень. Она видела таких, как ты, сотнями.

— Сантьяго, — шикнула на него Винали,

За столом постепенно становилось шумнее — тот самый приятный, тёплый гул, который возникает, когда компания, наконец, расслабляется, отпускает контроль и позволяет вечеру течь свободно, без оглядок на приличия и напряжённые паузы.

Во главе стола сидел Адам. Справа от него — Кевин, слева — Томми. На противоположном конце — Лиана, и между ними тянулся длинный стол, уставленный таким количеством еды, что глаза разбегались: хрустальные тарелки с устрицами на льду, серебряные блюда с тонко нарезанным карпаччо из говядины, приправленным руколой и пармезаном, запечённый лосось целиком, украшенный дольками лимона и веточками розмарина, паста с чёрным трюфелем в глубокой керамической миске, от которой исходил такой аромат, что слюнки текли у каждого, кто проходил мимо. Салаты с грушей и пармезаном, с вялеными томатами и руколой, с креветками и авокадо — все они стояли ровными рядами, переливаясь цветами и текстурами. Вино лилось ровно и мягко — официанты двигались бесшумно, как тени, наполняя бокалы ровно в тот момент, когда они пустели, и этот ритуал повторялся снова и снова, создавая ощущение бесконечного праздника.

Лиана подняла бокал — тонкий, на высокой ножке, с золотистым шампанским, пузырьки поднимались вверх медленной, ленивой вереницей.

— За меня, — улыбнулась она, и улыбка эта была тёплой, искренней, той самой, которая появлялась на её лице только в редкие минуты полного счастья.

Бокалы звякнули — многоголосо, радостно, и этот звон разнёсся по залу, отражаясь от высоких потолков и хрустальных люстр.

Первый тост. Второй. Третий.

Через какое-то время Лиана протянула руку за очередным бокалом — жест получился чуть более порывистым, чем обычно, потому что внутри уже разливалось то самое приятное, пузырчатое тепло, которое делает мир мягче, добрее, проще.

— Мне ещё, — сказала она, и в голосе её звучала та особая, капризная нотка, которая появлялась только когда она чувствовала себя абсолютно в безопасности.

Маргарет тут же строго посмотрела на неё через стол, и её материнский взгляд был красноречивее любых слов.

— У тебя плохая привычка, дочка, — сказала она с той особенной интонацией, которая бывает только у матерей, — слишком много пить в свой день рождения.

Лиана усмехнулась, откидывая волосы назад плавным, чуть замедленным движением.

— Потому что вы всегда меня ограничивали, — парировала она, и в голосе её звучала лёгкая, игривая дерзость. — А в этот день я отрывалась. Это традиция.

Элеанора качнула головой — величественно, как королева, делающая замечание неразумной фрейлине. Её серебристые волосы блестели в свете свечей, и даже сидя за столом, она умудрялась выглядеть так, будто позирует для парадного портрета.

— Лиана, не увлекайся, — произнесла она тоном, не терпящим возражений. — Ты не в той компании, чтобы терять контроль на глазах у всех.

И тут прозвучал спокойный голос Адама.

Он сидел на своём месте, откинувшись на спинку стула, с бокалом красного вина в руке, который он даже не подносил к губам — просто держал, наблюдая за происходящим с той особенной, ленивой сосредоточенностью, которая была его визитной карточкой. Он посмотрел сначала на Маргарет, потом на Элеанору — долгим, спокойным взглядом, в котором не было ни вызова, ни желания понравиться. Потом лениво подмигнул — одними уголками губ, почти незаметно — и сказал:

— Она под моим присмотром.

В его голосе не было вызова. Только абсолютная, непоколебимая уверенность. И что-то ещё — та особенная, собственническая нотка, от которой у Лианы каждый раз подкашивались колени.

Маргарет на секунду замерла, встретившись с ним взглядом. Потом медленно кивнула — как будто принимая этот факт, как будто соглашаясь, что этот мужчина действительно может присматривать за её дочерью.

Элеанора ничего не сказала, только поджала губы и отвернулась. Но в этом молчании чувствовалось — она тоже приняла.

Вечер постепенно раскручивался, как тяжёлый маховик, который сначала идёт с трудом, а потом уже не остановить.

Все начали пить. Смех становился громче, раскатистее, заполняя зал. Разговоры оживлённее, перебивающие друг друга, переходящие в шёпот и снова в смех. Кто-то вставал, чтобы подойти к другому концу стола, кто-то обменивался тостами через весь зал, кто-то просто сидел и улыбался, глядя на это веселье.

Томми и Адам почти не пили — максимум по бокалу за вечер, и тот растягивали на часы. Оба оставались абсолютно трезвыми, наблюдающими, контролирующими пространство. Их взгляды то и дело скользили по залу, по балкону наверху, по входным дверям, по лицам присутствовующих. Они не расслаблялись — это было не в их природе. Но сегодня это расслабление им и не требовалось. Сегодня они были здесь, и этого было достаточно.

Зато Крис, Эмма и Лиана постепенно уходили в отрыв.

Прошёл час.

Девочки уже смеялись так, что привлекали внимание всего зала — их смех разносился под высокими сводами, отражался от стен, смешивался с музыкой и звоном бокалов. Лиана поймала тот самый вайб — лёгкость, беззаботность, ощущение, что сегодня всё можно. Что никаких запретов, никаких ограничений, никаких «надо» и «должна». Только сегодня, только этот вечер, только это счастье.

Она резко встала — так резко, что стул чуть не опрокинулся, и Крис вовремя его подхватила, залившись смехом.

— Я хочу музыку! — объявила Лиана громко, на весь зал, и в голосе её звучала та самая решимость, которая бывает только у людей, твёрдо знающих, что сейчас произойдёт нечто прекрасное.

Сантьяго, уже порядочно подвыпивший — его щёки горели румянцем, а глаза блестели тем особенным блеском, который появляется после третьего бокала, — тут же поддержал. Он вскочил со своего места так стремительно, что чуть не опрокинул стул, и заорал:

— Вот! Наконец-то! Я уже думал, мы тут будем весь вечер как на похоронах сидеть!

Он подлетел к администратору — грузному мужчине в строгом костюме, который стоял у входа с таким видом, будто всю жизнь только и ждал, когда к нему подойдут с такими требованиями.

— Нам нужен танцпол, — заявил Сантьяго тоном, не терпящим возражений. — Прямо сейчас. Живо. И диджея. Самого лучшего. Самого громкого. Чтобы стены дрожали.

Администратор открыл рот, чтобы что-то сказать, но Сантьяго уже махнул рукой:

— Не важно. Просто сделайте.

Со второго этажа за всем этим наблюдали мужчины сидящие за отдельными столами на балконе, с идеальным обзором на весь зал. Они потягивали виски, курили сигары, переговаривались вполголоса, но взгляды их то и дело опускались вниз, на эту странную компанию, на этого странного босса, который ради какой-то девушки перенёс встречу, от которой зависели миллионы.

— Вот это у вас стратегическая встреча, — хмыкнул Доминик, поправляя пиджак на своём грузном теле и вытирая платком вспотевший лоб. — А я-то думал, мы будем обсуждать серьёзные вещи.

Энцо лениво отпил виски, поворачивая в пальцах незажжённую сигару, и усмехнулся — той особенной, понимающей усмешкой человека, который видел в этой жизни слишком многое, чтобы чему-то удивляться.

— Похоже, босс сегодня не в Италии по очень серьёзной причине, — сказал он, и в его голосе звучало что-то похожее на иронию. — Очень серьёзной.

Халид, сидевший чуть поодаль, продолжал перебирать чётки — пальцы двигались медленно, ритмично, но взгляд его был прикован к фигуре Адама внизу. Он изучал, анализировал, запоминал.

Рэймонд, стоявший у перил балкона, не проронил ни слова. Его массивная фигура застыла в полной неподвижности, только глаза из-под нависших бровей скользили по залу, фиксируя каждое движение, каждый шаг, каждый взгляд.

Свет в зале постепенно приглушили — тяжёлые люстры потускнели, уступив место мягкому, рассеянному сиянию от настенных бра и точечных светильников. Центральную часть зала быстро освободили от столиков — официанты работали слаженно, без лишних звуков, и через несколько минут на этом месте образовалось пустое пространство, идеально подходящее для танцев.

Яркий прожектор ударил в центр, выхватывая из полумрака круг света, который тут же превратил обычный ресторанный зал в подобие ночного клуба — дорогого, эксклюзивного, только для своих.

Появился диджей — молодой парень в наушниках, с ноутбуком и профессиональным оборудованием, которое ему помогали устанавливать два ассистента. Видимо, его вызвали заранее, на всякий случай, и теперь он лихорадочно подключал провода, понимая, что от его выбора музыки зависит настроение этого вечера.

Сантьяго подлетел к нему, как ураган, размахивая руками и что-то быстро, эмоционально объясняя, игнорируя косые взгляды Винали, которая стояла у стола с таким видом, будто всё это действо происходило не в ресторане Харрингтонов, а в сумасшедшем доме.

— Сейчас Лиана разорвёт этот танцпол, ты понял? — говорил Сантьяго, тыча пальцем в диджейский пульт. — Чтобы было громко, чтобы было драйвово, чтобы ноги сами в пляс шли! И никакой попсы, понял? Никакой этой современной хрени!

Диджей кивал, но по его лицу было видно — он не очень понимает, чего от него хотят. Тогда Сантьяго схватил его за плечи, развернул к себе и произнёс медленно, чётко, с выражением:

— "Hit the Road Jack". Рэй Чарльз. Классика. Ты знаешь эту песню?

Диджей закивал уже с облегчением — это он знал.

И через секунду заиграла "Hit the Road Jack" — Ray Charles.

Первые же аккорды — тот самый узнаваемый, джазовый, чуть хулиганский ритм — мгновенно наполнили зал энергией. Контрабас зарокотал, фортепиано вступило своим жизнерадостным стаккато, и знакомый, хрипловатый голос Рэя Чарльза разнёсся под сводами ресторана:

Сантьяго взвизгнул от восторга, схватил под руки Лиану, Эмму и Крис и потащил их в центр, прямо в этот яркий круг света.

— Давайте, девчонки! — заорал он. — Покажем этим скучающим, как надо веселиться!

И они вышли.

Лиана выглядела просто потрясающе. Белое шёлковое платье мягко скользило по её фигуре при каждом движении, облегая бёдра и подчёркивая талию, а когда она кружилась, лёгкая юбка взлетала, открывая стройные ноги. Каблуки делали её походку ещё более уверенной, ещё более летящей. Волосы рассыпались по плечам и спине живым, объёмным каскадом, ловили свет прожектора и вспыхивали золотыми искрами.

Она смеялась — громко, открыто, запрокидывая голову назад, и этот смех разносился по залу, заражая всех вокруг. Кружилась, двигалась свободно, без стеснения, отдаваясь музыке целиком, как будто никто на неё не смотрел, как будто не было этого балкона с тяжёлыми взглядами, не было этого стола, за которым сидел он.

Сантьяго танцевал с ней ярко, экспрессивно, размахивая руками, пародируя движения из старых клипов, изображая то ли Фреда Астера, то ли самого Рэя Чарльза. Он выделывал такие коленца, что Эмма и Крис, танцующие рядом, давились смехом, но продолжали двигаться в такт, подхватывая ритм.

Эмма, в своём красном безупречном платье, двигалась более сдержанно, но с той особенной грацией, которая была у неё в крови. Крис, в тёмно-изумрудном платье, отрывалась по полной, забыв про свой обычный сарказм и холодность — она просто танцевала, смеялась, жила.

Смех. Музыка. Свет.

Даже официанты, стоящие у стен, улыбались, глядя на это безумство. Даже Винали, которая сначала смотрела с неодобрением, постепенно смягчилась и позволила себе чуть заметно покачивать головой в ритм.

Адам сидел за столом и смотрел.

Не отводя взгляда.

На его лице не было улыбки — только напряжённая  сосредоточенность. Взгляд скользил по ней медленно, будто он впитывал каждый её поворот, каждый смех, каждое движение, каждое взметнувшееся в танце платье. Бокал в его руке замер на полпути к губам — он даже не замечал, что держит его.

В этом взгляде была тяга.

Не показная. Не театральная.

Глубокая. Тёмная. Такая, от которой у нормальных людей подкашиваются колени.

Он наблюдал, как она смеётся с Сантьяго, как откидывает голову назад, как её волосы ловят свет прожектора и превращаются в жидкое золото. Как платье облепляет бёдра при каждом повороте. Как губы шевелятся, подпевая знакомым словам.

И чем свободнее она становилась в танце, чем громче смеялась, чем ярче сияла — тем тяжелее, тем темнее становился его взгляд.

Томми, сидевший рядом, покосился на брата и тихо усмехнулся.

— Ты как псих, — сказал он вполголоса. — Сейчас проглотишь её взглядом.

Адам не ответил. Даже не моргнул.

Кевин, сидевший с другой стороны, тоже заметил это напряжение. Он перевёл взгляд с брата на Лиану, потом обратно, и в его глазах мелькнуло понимание.

— Остынь, — тихо сказал он. — Она просто танцует.

— Я знаю, — ответил Адам, и голос его звучал ровно, но в этом «знаю» чувствовалось что-то такое, отчего Кевин предпочёл больше не комментировать.

Со второго этажа Энцо наклонился к Доминику, кивая в сторону Адама:

— Он сейчас либо убьет, либо устроит драку. Я такие взгляды знаю.

Доминик усмехнулся, отпивая виски

Халид, перебиравший чётки, чуть заметно кивнул, соглашаясь.

Рэймонд по-прежнему стоял неподвижно, но его взгляд тоже был прикован к фигуре Адама. Он видел этого мальчишку ещё ребёнком, видел, как он рос, как превращался в того, кем стал сейчас..

А Лиана внизу танцевала.

Она чувствовала этот взгляд — кожей, затылком, каждой клеточкой тела. Это было невозможно не чувствовать. Это давило, притягивало, заставляло сердце биться быстрее, а движения становиться чуть более плавными, чуть более чувственными.

Но она не оборачивалась.

Не сейчас.

Сейчас она хотела просто быть счастливой. Танцевать. Смеяться. Жить.

Музыка продолжала играть, и "Hit the Road Jack" сменялась другими хитами, но настроение уже было задано — лёгкое, свободное, праздничное.

Лиана кружилась в центре этого света, среди смеха и музыки, и чувствовала, что этот вечер — действительно лучший в её жизни.

Даже с этим тяжёлым, тёмным, обожающим взглядом, который прожигал её насквозь.

Они вернулись к столу уже разгорячённые — дыхание сбилось, щёки горели румянцем, волосы растрепались после танцев, но глаза сияли тем особенным светом, который бывает только когда вечер удался.

Бокалы снова наполнялись — официанты работали без устали, и виски лилось рекой, сменяя шампанское, которое уже успело порядком надоесть.

Виски за виски. Потом ещё виски.

Смех становился громче, раскатистее, заполняя зал. Движения — свободнее, разговоры — менее сдержанными. Кто-то уже с трудом держался на стуле, кто-то говорил громче, чем следовало, кто-то просто сидел и блаженно улыбался, глядя на происходящее.

Через какое-то время мужчины со второго этажа начали спускаться вниз. Сначала Энцо — неторопливо, с ленивой грацией, зажав в зубах незажжённую сигару. Потом Доминик — кряхтя, поправляя пиджак, вытирая платком вспотевший лоб. За ними потянулись остальные — Халид с чётками, Рэймонд, массивный и молчаливый, остальные мужчины из клана.

Пространство окончательно превратилось в общую вечеринку — уже никто не делился на «верх» и «низ». Иерархия растворилась в алкоголе и музыке, остались только люди, которые хотели веселиться.

Маргарет поймала Лиану за запястье, когда та проходила мимо, направляясь к столу за очередной порцией.

— Хватит, — сказала она твёрдо, но без злости. Голос матери, которая видит, что дочь переходит границы. — Ты уже достаточно выпила. Серьёзно, Лиана. Посмотри на себя — ты еле стоишь.

Лиана мягко, но упрямо высвободила руку. Улыбнулась той особенной, пьяной улыбкой, которая появляется, когда человек чувствует себя абсолютно счастливым и неуязвимым.

— Мам, сегодня можно, — протянула она, чуть растягивая слова. — Сегодня мой день. Я имею право.

Элеанора, сидевшая рядом, поджала губы и вставила своё веское слово:

— Право не означает необходимость, Лиана. Мы не с теми людьми, с кем можно так беззаботно отдыхать.

— Бабушка, — Крис встряла, обнимая Лиану за плечи, — расслабься. Мы просто веселимся.

Элеанора одарила её таким взглядом, что любая другая на месте Крис провалилась бы сквозь землю. Но Крис только шире улыбнулась.

И тут за спиной Лианы появился Адам.

Он возник бесшумно, как всегда — просто материализовался из полумрака, и его присутствие изменило атмосферу вокруг. Он наклонился ближе, его голос был тихим, почти тёплым — таким, каким он говорил только с ней наедине.

— Хотя бы бери перерыв, — сказал он, и в голосе его звучала та особенная, собственническая забота. — Ты скоро в отключке будешь.

Она засмеялась и, повернув голову, так же тихо ответила ему, глядя прямо в эти серые глаза, которые сейчас казались почти прозрачными:

— Я ещё хочу танцевать. Ты же не запретишь мне танцевать?

Он посмотрел на неё серьёзно. Очень серьёзно.

Но Крис уже влетела между ними, схватила Лиану под руку и потащила в сторону зала.

— Пойдём! — заорала она, перекрывая музыку. — Мы должны разорвать этот танцпол, как и всегда. Ты и я. Ты и я!

И они снова ушли в центр зала, оставив Адама стоять с бокалом в руке и смотреть им вслед.

Веселье было уже в самом разгаре — таким, какое бывает только когда компания окончательно теряет берега и перестаёт контролировать происходящее.

Дэниел сидел за столом, сжав челюсть так, что желваки ходили ходуном. Рука его сжимала бокал с виски, но он даже не пил — просто держал, как якорь, удерживающий его в реальности.

Сантьяго, явно в кондиции, снова подлетел к диджею. Он двигался с той особенной, пьяной уверенностью, которая бывает у людей, когда координация уже нарушена, но энтузиазм зашкаливает.

— Слушай, — говорил он, слегка покачиваясь и хватаясь за диджейский пульт, чтобы не упасть. — Они хотят танцевать. Нам нужно что-то... что-то такое. Понимаешь?

Он наклонился ближе к парню, чуть не ткнувшись носом в его плечо, и произнёс с заговорщицким шёпотом:

— Включи "Let Me Think About It" от Ida Corr. Немедленно, мальчик. Это приказ. Если не включишь, я тебя поцелую!

Диджей, судя по лицу, уже привык к странностям этого вечера. Он кивнул, быстро застучал по клавишам, и через секунду зал взорвался ритмом.

Тяжёлый бас прокатился по полу, заставив вибрировать бокалы на столах. Свет стал ярче, агрессивнее, замигал в такт музыке. Знакомый бит заполнил пространство, и тело само начало двигаться в ритме.

Лиана уже была «никакая» — счастливая, раскрасневшаяся, глаза блестят тем особенным блеском, который бывает после четвёртого-пятого бокала. Крис — в том же состоянии. Они двигались в центре зала, и казалось, что для них больше никого не существует.

И вдруг — то, чего никто не ожидал.

Они одновременно, будто сговорившись, забрались на один из столов.

Прожектор, под управлением диджея, который явно вошёл во вкус, мгновенно скользнул к ним. Стол оказался в центре света — яркого, слепящего, как на концерте.

— Ого! — заорал кто-то из мужчин.

— Давай, девочки! — поддержал другой.

Они начали танцевать — свободно, смеясь, с поднятыми руками, подпевая словам, которые знали наизусть. Лиана откидывала голову назад, и её волосы разлетались во все стороны, ловя свет прожектора. Крис крутилась вокруг неё, и её изумрудное платье вспыхивало при каждом повороте.

Томми вскочил первым.

— Нет-нет-нет! — закричал он.

Он подлетел к столу и, даже не глядя на девушек, резко повернулся к Энцо и остальным мужчинам, которые уже вовсю наслаждались представлением. Томми вытянул руку с указательным пальцем и начал водить им из стороны в сторону, как учитель, разнимающий драку.

— Не смотреть туда! — заорал он. — Не туда! В другую сторону смотрите! Вы! Все! Отвернулись!

Энцо расхохотался — громко, раскатисто, запрокинув голову.

— Ты серьёзно, Томми? — прокричал он сквозь смех. — Мы тут всё видели в этой жизни. И не такое.

— Я серьёзно! — огрызнулся Томми, одновременно пытаясь ухватить Крис за руку, которая танцевала на столе, абсолютно игнорируя его потуги.

Крис выдёргивала руку и продолжала двигаться в ритме.

— Томми, уйди! — крикнула она, смеясь. — Ты мне мешаешь!

— Спускайся! Немедленно! — орал он.

Но она только крутилась, смеялась, поднимала руки вверх, и её юбка взлетала при каждом движении.

В какой-то момент её юбка резко задралась выше, чем планировалось — значительно выше.

Томми выругался — грязно, сочно, от души. Мгновенно снял пиджак и начал буквально прикрывать её, двигаясь вместе с ней влево-вправо, потому что она не стояла на месте. Он прыгал вокруг стола, размахивая пиджаком, как тореадор, пытающийся закрыть быка от зрителей.

Зал уже смеялся в голос. Кто-то хлопал, кто-то свистел, кто-то просто держался за животы.

Энцо чуть ли не хлопал в ладоши, пританцовывая на месте.

— Это лучшее шоу за вечер! — заявил он. — Я готов заплатить, чтобы это повторилось!

Доминик, вытирая слёзы, добавил:

— Томми, друг мой, ты только что выиграл «Оскар» за лучшую мужскую роль в комедии!

Изабель наблюдала за Томми с совершенно другим выражением. В её взгляде не было смеха — только мягкость и что-то очень тёплое. Она видела не комичность ситуации, а то, как этот парень, не думая о себе, о своём имидже, о том, как он выглядит со стороны, пытается защитить достоинство её дочери. Как он заботится.

Крис смеялась ещё громче, видя его отчаянные прыжки.

— Томми, прекрати! — кричала она.

— Я с тобой потом поговорю! — рявкнул он в ответ.

Лиана тоже не отставала — подпрыгивала, поднимала руки вверх, и её белое шёлковое платье взлетало при каждом прыжке, открывая длинные ноги.

И вот теперь уже её платье начало задираться от прыжков — слишком высоко, слишком откровенно.

Адам до этого стоял неподвижно, наблюдая за происходящим с каменным лицом.

Но в какой-то момент его плечи напряглись. Челюсть сжалась. Глаза потемнели.

Ещё секунда.
И он двинулся.

Он не бежал — он шёл спокойно, уверенно, но в каждом его шаге чувствовалась такая сила, что все  расступались перед ним. Подошёл к столу, за которым всё ещё танцевала Лиана, — без резких движений, без спешки.

Протянул руки, обхватил её за талию и просто снял со стола , будто поднимать пьяных девушек со столов было его повседневной работой.

Она удивлённо посмотрела на него сверху вниз, пока он держал её на весу.

— Эй... — выдохнула она, и в голосе её было удивление пополам с восторгом.

Он аккуратно поставил её на пол.

Но рук не убрал. Так и стоял, придерживая её за талию, глядя прямо в глаза.

— Хочу сказать тост, — произнёс он спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась такая сила, что все вокруг замерли.

Музыку чуть приглушили — диджей понял намёк мгновенно.

Все уже начали подходить к столу — не организованно, не чинно, а так, как подходят люди после долгого и весёлого танца: кто-то обмахивается салфеткой, кто-то допивает на ходу остатки виски, кто-то поправляет растрепавшуюся одежду и смеётся над тем, как глупо они, наверное, сейчас выглядят. Мужчины заняли места значильно дольше от стола, переговариваясь вполголоса, но в их глазах горел тот особенный огонь, который бывает, когда суровые мужчины неожиданно для себя начинают получать удовольствие от происходящего. Энцо всё ещё улыбался, покручивая в пальцах сигару, Доминик вытирал платком лоб, но глаза его смеялись, Халид спрятал чётки в карман и теперь просто шёл, наблюдая за этой странной, тёплой компанией.

Кевин двигался быстрее остальных.

Он буквально влетел в пространство рядом с Эммой, остановился напротив неё, и его лицо расплылось в той самой улыбке, которая делала его похожим на мальчишку, несмотря на всю серьёзность, которую он пытался носить. Эмма стояла, опираясь на спинку стула, раскрасневшаяся после танцев, с выбившимися из причёски прядями, которые падали на лицо, и смеялась чему-то своему — тому особенному, пьяному и счастливому, что переполняло её изнутри.

Кевин наклонился к ней, чуть ближе, чем требовали приличия, и сказал с той особенной, хрипловатой теплотой, которая появлялась у него, когда он забывал контролировать свои эмоции:

— Я не ожидал, что вы столько пьёте. Честно. Думал, вы, девушки из приличных семей, по бокалу шампанского за вечер и всё.

Эмма расхохоталась — громко, заливисто, запрокинув голову, и в этом смехе было столько жизни, что Кевин замер, просто глядя на неё.

— А я не ожидала, что... — она сделала паузу, пытаясь поймать ускользающую мысль, и, не найдя ничего лучше, ткнула пальцем ему в грудь, — что я тоже много чего не ожидала от тебя, Кевин Харрингтон.

Он приподнял бровь, явно заинтригованный.

— Например?

Она закатила глаза, но улыбка её стала ещё шире.

— Кевин, — она ткнула его в грудь уже настойчивее, — лучше налей мне ещё. А то разговоры эти твои...

Он рассмеялся, покачал головой и тут же, подчиняясь, потянулся к бутылке виски, стоящей на столе. Налил щедро, почти до краёв, и протянул ей бокал.

— Держи. Но потом не говори, что я тебя спаиваю.

— Ты меня не спаиваешь, — парировала Эмма, принимая бокал. — Я сама себя спаиваю. Ты просто создаёшь условия.

Они чокнулись — тихо, почти интимно, и этот звон бокалов растворился в общем гуле голосов, потому что все уже собирались вокруг стола, занимая свои места, пододвигая стулья, пересмеиваясь и переговариваясь.

Лиана подошла к Адаму.

Она двигалась чуть неуверенно после всех танцев и выпитого, но в этой неуверенности была какая-то особая, пьяная грация. Платье всё ещё струилось при каждом шаге, волосы разметались по плечам, глаза сияли так, что, казалось, освещали всё вокруг.

Все уже собрались вокруг стола — кто-то стоял, кто-то присел на краешек стула, кто-то просто опирался на спинку, потому что ноги после танцев уже гудели, а алкоголь делал своё дело. Гул голосов постепенно стихал, потому что все заметили: Адам поднял бокал.

Томми, стоявший рядом с Крис, толкнул её локтем:

— Ты это видишь? Он сейчас что, тост скажет? Серьёзно?

Крис только плечами пожала, но глаза её горели любопытством.

Адам выдержал паузу. Посмотрел на Лиану. Потом на всех остальных. Коротко. Сухо.

— За Лиану, — сказал он ровно, без тени эмоций. — Рад, что она есть.

И всё.

Он даже не улыбнулся. Просто поднёс бокал к губам и сделал глоток.

Томми чуть не поперхнулся.

— Это всё? Два слова? Я ради этого замирал?

Энцо хмыкнул, затягиваясь сигарой:

— Для него это целая поэма.

Но тут вперёд шагнула Лиана.

Она качнулась — ощутимо, заметно, и Крис даже сделала движение, чтобы подхватить её, но Лиана устояла. Белое шёлковое платье облегало её фигуру, волосы растрепались после танцев, глаза смотрели куда-то в пространство с той особенной, расфокусированной теплотой, которая бывает у людей, которые уже перестали контролировать себя, но продолжают держаться на чистом энтузиазме.

— Я хочу, — объявила она громко, на весь зал, и голос её прозвучал чуть громче, чем следовало. — Я тоже хочу тост. Это мой день рождения, вообще-то.

Она подняла бокал. Рука дрожала, жидкость плескалось через край, капая на скатерть.

— Я хочу сказать... — начала она, запнулась, посмотрела на потолок, будто там был написан текст, потом снова на гостей. — Я хочу сказать, что... что вы все здесь... это просто...

Она замолчала, пытаясь собраться с мыслями, и выдала:

— Это просто охренеть как классно. Реально супер.

Кто-то засмеялся, Крис начала снимать на телефон.

— Я хочу сказать про маму, — продолжила Лиана, поворачиваясь к Маргарет. — Мама приехала. Мама, которая не хотела ехать. А приехала. Это... это просто... я так рада.

Маргарет улыбнулась, смаргивая слёзы.

— И про бабушку, — Лиана перевела взгляд на Элеанору. — Она хоть и ведет себя надменно, она классная. Бабушка держится молодцом.

Элеанора закатила глаза, но в уголках её губ дрогнуло что-то похожее на улыбку.

— И про Крис, — Лиана ткнула в нее бокалом. — Крис — моя сестра. Не по крови, но по жизни. Она всегда со мной.

Крис рассмеялась и подняла бокал в ответ.

— И про Эмму, — Лиана повернулась к младшей сестре. — Эмма, ты такая красивая.

Эмма искренне улыбнулась.

— Пап — Она повернулась к Дэниелу, который стоял чуть в стороне. — Я люблю тебя.

Он мягко улыбнулся и кивнул.

— И про Сантьяго, — Лиана перевела взгляд на него, и тут её лицо расплылось в пьяной, но искренней улыбке. — Сантьяго, ты гей. Это все знают. Но ты мой лучший друг. И я тебя люблю. Ты всегда рядом.

Сантьяго прижал руку к сердцу:

— Детка, я тебя тоже люблю. И спасибо, что напомнила всем про мою ориентацию. А то вдруг кто-то забыл.

Все засмеялись. Даже Элеанора позволила себе короткий выдох, похожий на смешок.

— И про вас, — Лиана обвела бокалом балкон, где стояли мужчины из клана. — Надеюсь вы лучше, чем выглядите.

Энцо рассмеялся и поднял бокал:

— Живи долго.

Лиана кивнула, удовлетворённая, и снова повернулась к столу.

К Адаму.

Он стоял рядом — спокойный, неподвижный, руки в корманах. В его взгляде не было насмешки, только то особенное, тёплое внимание, которое он редко показывал при людях.

— И... — Лиана запнулась. — И за него.

Она посмотрела на Адама. Долго. Очень долго.

— Я правда... — начала она, и вдруг голос её дрогнул, а глаза наполнились слезами. — Я правда его очень люблю.

В зале повисла тишина. Кто-то шмыгнул носом. Кажется, Изабель. Маргарет прижала руку к груди. Даже Элеанора смотрела на них с неожиданной мягкостью.

— Я не уверена что не пожалею об этом, — продолжала Лиана, и слёзы уже текли по щекам, размазывая тушь. — Я пьяная, я танцевала на столе, у меня, наверное, уже нет макияжа на лице... Но я говорю искренне, я правда его люблю.

Она шагнула к Адаму и начала легонько хлопать ему по плечу, словно пыталась разбудить.

— Ты слышал? — спросила она шмыгая носом. — Я тебя люблю. Ты же слышал?

Адам медленно вытянул руку и положил ей на талию, словно пытаясь сохранить ее равновесие.

— Да, — сказал он тихо. — Я слышал.

— Точно слышал? — она подняла на него заплаканное лицо.

— Точно.

Адам смотрел на неё. И в его глазах было что-то такое, чего никто из присутствующих никогда не видел.

Он наклонился к её уху. Так, чтобы слышала только она.

— Пора закругляться, — тихо сказал он. — Поехали в особняк.

Лиана замерла. Отстранилась, посмотрела на него с искренним возмущением.

— Что? — переспросила она громко, на весь зал. — Нет. Никакого особняка. Мы только начали!

Адам выдохнул. Длинно, с лёгким скрипом, как человек, который понимает, что спорить бесполезно.

— Лиана...

— Давайте ещё! — объявила она, поднимая бокал. — Всем налить!

И, не дожидаясь реакции, схватила ближайшую бутылку виски и начала разливать — щедро, через край, не глядя, кому сколько попадает. Томми едва успел подставить бокал, Крис засмеялась, подставляя свой, Эмма протянула руку.

Адам только покачал головой и отошёл чуть в сторону, наблюдая за этим безумством с выражением человека, который уже сдался и просто ждёт, когда стихия утихнет сама.

Вечер окончательно потерял берега.

Все были выпившие. Абсолютно все.

Томми, который весь вечер пил по миллилитру, вдруг расслабился и догнал компанию — сидел, обняв Крис за талию, и тупо улыбался в пространство. Крис хохотала над каждой его фразой, даже если фраза была «надо бы ещё хлеба». Маргарет и Изабель, забыв про всё танцевали у стола под какую-то медленную музыку, которая вообще не подходила для танцев. Элеанора сидела с бокалом, который держала уже час, но так и не допила — просто наблюдала за этим сумасшествием с выражением королевы, которую заточили в доме умалишённых, но она решила не сопротивляться.

Мужчины поднялись наверх и тоже тоже расслабились. Энцо курил сигару и комментировал каждое движение внизу, Доминик хохотал так, что его грузное тело тряслось, а Халид даже убрал чётки и просто смотрел, иногда покачивая головой в такт музыке. Рэймонд стоял у перил, и на его каменном лице впервые за вечер появилось что-то похожее на улыбку.

Кевин и Эмма сидели в углу, на небольшом диванчике, который кто-то притащил поближе к танцполу. Кевин был хорош. Не то чтобы в хлам, но достаточно, чтобы его обычная собранность дала трещину. Галстук съехал набок, рубашка расстёгнута на верхнюю пуговицу, волосы растрепаны, и он смотрел на Эмму с той особенной, пьяной нежностью, которая не скрывает ничего.

Эмма была не лучше. Раскрасневшаяся, с выбившимися прядями, которые падали на лицо, она смеялась каждому его слову, даже когда он просто говорил: «А давай ещё по одной».

— Я не ожидал, — сказал Кевин, глядя на неё. — Серьёзно. Ты меня напоила.

— Я тебя напоила? — Эмма ткнула его в грудь пальцем. — Ты сам пил. Я только предлагала.

— Ты предлагала каждые пять минут.

— Потому что ты соглашался каждые пять минут.

Кевин рассмеялся и откинулся на спинку дивана.

— Знаешь что? — сказал он, глядя в потолок. — Мне хорошо. Реально хорошо.

— Мне тоже, — тихо ответила Эмма.

Повисла пауза. Тёплая, пьяная, уютная.

Кевин вдруг сел прямо и посмотрел на неё.

— Пойду покурю, — сказал он. — На улицу. Там холодно, но надо.

— Я с тобой, — тут же ответила Эмма, вставая.

Кевин поднял бровь.

— Ты куришь?

— Ага, — она улыбнулась с вызовом. — Сюрприз.

Он усмехнулся, покачал головой и протянул ей руку.

— Пошли.

Холод ударил в лицо сразу, как только тяжёлая дверь ресторана закрылась за их спинами — резкий, обжигающий контраст с духотой зала, с этим гулом голосов и музыки, от которых уже гудело в висках. Ночной воздух был чистым, прозрачным, пахло сосновой смолой и морозной свежестью, и Эмма глубоко вдохнула, чувствуя, как лёгкие наполняются чем-то настоящим после нескольких часов затхлой атмосферы праздника.

Кевин шёл чуть впереди, уверенно, даже несмотря на выпитое — или, может быть, холод просто отрезвлял быстрее. Он остановился у своей машины — той самой Lamborghini, тёмно-металлической, хищной, которая урчала, когда они подъезжали. Открыл дверь, жестом приглашая Эмму сесть.

— Замерзнешь, — сказал он просто.

Она забралась внутрь, и салон тут же обволок её теплом и запахом кожи, смешанным с едва уловимым ароматом его парфюма, который, кажется, въелся в обивку навсегда. Кевин обошёл машину, сел за руль, опустил стекло ровно настолько, чтобы можно было высунуть руку с сигаретой, и достал пачку.

— Будешь? — спросил он, протягивая ей.

— Ага.

Она взяла сигарету, покрутила в пальцах, наблюдая, как он прикуривает от зажигалки — щелчок, огонёк, и его лицо на секунду освещается изнутри, делая черты ещё резче, ещё привлекательнее. Потом протянул зажигалку ей.

Эмма поднесла сигарету к губам, щёлкнула, попыталась прикурить — и закашлялась сразу, с первого же вдоха. Сигарета выпала из пальцев, и она замахала рукой, прогоняя дым.

Кевин рассмеялся — негромко, но искренне, запрокидывая голову назад.

— Я так и знал, — сказал он, всё ещё улыбаясь. — Я так и знал, что ты врёшь.

— Я не вру! — возмутилась Эмма, но улыбка уже расползалась по её лицу. — Я просто... ну, иногда курю. Очень редко. Раз в год. Вот сейчас как раз год прошёл.

— Ага, — он покачал головой, всё ещё смеясь. — И поэтому ты сейчас чуть лёгкие не выкашляла.

Эмма закусила губу, глядя на него с притворной обидой. Потом тихо сказала:

— Я просто хотела побыть с тобой. Под любым предлогом.

Кевин замер.

Сигарета застыла в его пальцах на полпути к губам.

Он посмотрел на неё — долго, внимательно, и в этом взгляде не осталось ничего от прежней лёгкости. Только что-то тёмное, глубокое, настоящее.

— Эмма... — начал он.

Но она не дала ему договорить.

Она подалась вперёд сама — резко, не думая, просто повинуясь тому, что кипело внутри весь вечер. Её губы нашли его, и Кевин замер на секунду — всего на секунду, а потом ответил.

Поцелуй был мягким. Неожиданно мягким. Его губы двигались медленно, осторожно, будто он боялся спугнуть, будто она была чем-то таким, что нельзя сломать.

Эмма придвинулась ближе, запустила пальцы в его волосы — они оказались мягче, чем она представляла, — и углубила поцелуй.

Кевин выдохнул ей в губы — длинно, прерывисто — и его руки нашли её талию. Не грубо, не собственнически, а почти робко, будто спрашивая разрешения.

Она ответила, прижимаясь сильнее.

Поцелуй становился глубже, жарче, теряя ту первоначальную нежность и превращаясь в что-то более дикое, более голодное. Эмма чувствовала, как его пальцы сжимаются на её талии, как он притягивает её ближе, и это было именно то, чего она хотела.

— Иди сюда, — прошептал он ей в губы, и она поняла, что сидеть на соседнем сиденье — не вариант.

Эмма ловко перебралась к нему, устраиваясь сверху, коленями по бокам его бёдер, и это движение вышло естественным, будто они делали так сотни раз. Кевин выдохнул, запрокидывая голову назад, и она воспользовалась моментом, чтобы прижаться губами к его шее.

Он пах сигаретами, виски и чем-то тёплым, мужским, от чего у неё внутри всё переворачивалось.

— Эмма... — выдохнул он, и в его голосе было столько всего, что у неё перехватило дыхание.

Его руки скользнули под платье. Пальцы были тёплыми, чуть шершавыми, и каждое прикосновение оставляло на коже дорожку мурашек. Он целовал её шею — медленно, чувственно, и каждый поцелуй отдавался где-то глубоко внутри сладкой, тянущей болью.

— Кевин... — прошептала она, запрокидывая голову, отдаваясь этим ощущениям.

Его руки поднимались выше. Медленно. Осторожно. Как будто он боялся, что она остановит его в любой момент. Ткань платья скользила под его пальцами, и когда его ладони коснулись её бёдер, Эмма вздрогнула всем телом.

— Кажется, мы делаем что-то неправильное, — выдохнула она, но в голосе не было ни грамма уверенности.

Кевин усмехнулся ей в губы и поцеловал снова — долго, глубоко, так, что мысли разлетелись в стороны.

— А какая разница? — прошептал он, когда оторвался от неё на секунду.

И снова прильнул к её губам.

Она ёрзала на нём, не в силах усидеть на месте, потому что каждое движение, каждое прикосновение отзывалось внутри таким жаром, что хотелось кричать. Его руки уже не просто лежали на её бёдрах — они сжимали, гладили, подбирались всё выше, задирая край платья.

— А как же твоя девушка? — вдруг выпалила Эмма, замирая.

Кевин остановился. Посмотрел на неё серьёзно, внимательно.

— В прошлом, — сказал он коротко. — Давно в прошлом.

И поцеловал её снова, не давая возможности задавать вопросы.

Эмма выдохнула в его губы с облегчением и подался вперёд, прижимаясь ещё теснее. Его руки уже смело скользили по её обнажённым бёдрам, поднимая платье всё выше, и она чувствовала, как его дыхание сбивается, становясь таким же прерывистым, как её собственное.

— Ты же совсем молодая, — вдруг сказал он, останавливаясь, и в голосе его мелькнуло сомнение. — У тебя...

— У меня уже всё было, — перебила она твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — Можешь за это не переживать.

Кевин смотрел на неё секунду, другую. Потом усмехнулся — но в этой усмешке не было насмешки, только облегчение.

— Ну тогда...

Он не договорил.

Потому что она сама впилась в его губы с такой страстью, что все слова стали лишними.

Стекло машины запотело изнутри, отрезая их от внешнего мира. Там, за этим стеклом, был холодный лес, пустая парковка, далёкий свет ресторана. А здесь, в тёплой темноте салона, был только он и она, и этот поцелуй, который обещал стать чем-то гораздо большим.

________________________________

Винсент лежал неподвижно, как и всегда. Глаза его были открыты — они редко закрывались полностью, потому что даже сон не приносил ему облегчения. Он смотрел в потолок, где играли тени от ночника, и слушал тишину. Слушал, как тикают часы где-то в коридоре. Как ветер шуршит за окном. Как его собственное сердце бьётся — медленно, но ровно, напоминая, что он всё ещё жив.

Дверь открылась без звука.

Совсем без звука.

Винсент не услышал шагов, но почувствовал — кожей, затылком, тем особенным чутьём, которое не атрофировалось даже после того, как тело перестало слушаться. В комнате кто-то был.

Фигура в чёрном капюшоне двигалась медленно, крадучись, но в этой крадущейся походке не было ничего от вора или убийцы, прячущегося в тени. Было что-то другое. Дикое. Хищное. Звериное.

Человек подошёл ближе, и тусклый свет ночника упал на его лицо.

Серые глаза.

Те самые серые глаза, которые Винсент знал так же хорошо, как свои собственные.

Лоренцо.

Винсент не мог пошевелиться, не мог закричать, не мог даже моргнуть чаще — но сердце его забилось быстрее. Пульс подскочил мгновенно, и тонкий писк аппарата участился, выдавая его состояние с головой. Единственное, что ещё могло говорить за него.

Лоренцо услышал этот писк. Усмехнулся — криво, зло, одними уголками губ.

— Слышу, слышу, — прошептал он, подходя ближе. — Рад меня видеть? Или не очень?

Он остановился у кровати, глядя на неподвижное тело, на лицо, которое когда-то было властным и сильным, а теперь превратилось в застывшую маску с живыми только глазами. В этих глазах читался страх. Настоящий, животный страх.

— Представляешь, — Лоренцо наклонился ближе, опираясь руками о край кровати, и Винсент увидел, что на руках у него не хватает пальцев — культи были аккуратно замотаны бинтами, но отсутствие фаланг бросалось в глаза. — У меня есть свои люди в твоём доме.

Он обошёл кровать медленно, с той особенной, ленивой грацией, которая когда-то делала его таким похожим на Адама. Остановился с другой стороны, присел на край матраса, прямо рядом с неподвижным телом.

— Живи мыслью о том, что не всё так хорошо, как тебе кажется, — продолжил он, глядя на Винсента в упор. — Что пока твои сыновья там празднуют дни рождения, пьют виски и трахают своих девок, я здесь. И жду.

Он замолчал. Смотрел долго. Очень долго.

Винсент не мог отвести взгляд. В этих серых глазах, таких знакомых, сейчас плескалась такая ненависть, что у него внутри всё обрывалось.

— Первый раз, — сказал Лоренцо тихо, почти ласково, и от этой ласковости по коже шли мурашки, — первый раз я могу тебе сказать это прямо в лицо. Потому что ты больше не откроешь свой грёбаный рот и не скажешь это кому-то другому.

Он наклонился ещё ближе. Взял Винсента за воротник больничной рубашки и притянул его к себе. Голова Винсента безвольно мотнулась, но глаза остались открытыми, смотрящими прямо в лицо Лоренцо.

— Я рождён от шлюхи, не так ли? — прошипел Лоренцо, и голос его сорвался на хрип. — Поэтому ты никогда в жизни не признаешь это?! Поэтому ты лучше сдохнешь, чем признаешь это?! Да, отец?

_________________________________

Благодарю за поддержку ♥️
Не забывайте ставить ⭐️💫