Во власти Мафии|18+

«Богатство — это не отсутствие бедности, а отсутствие необходимости думать о деньгах»
— Дэн Кеннеди

Лиана резко открыла глаза и уставилась в потолок — высокий, белый, с лепниной по краям, такой же безупречный и чужой, как и всё в этом доме. Часы на телефоне показывали 12:00 ровно, и эта цифра ударила по сознанию, как сигнал тревоги.

Секунда — и на неё обрушились воспоминания вчерашнего вечера. Сон Адама. Его глаза, полные такого ужаса, какого она никогда не видела у этого человека. Его руки, сжимающие её плечи слишком сильно, почти до боли. Его слова — пугающе серьёзные, произнесённые тем особенным тоном, каким говорят только самые важные вещи. Всё это всплыло в голове разом, как тревожный отрывок из чужой жизни, как фильм, который прокручивают на ускоренной перемотке.

Она повернула голову.

Пусто.

Подушка рядом была холодной, смятой ровно настолько, чтобы напоминать: он был здесь. Он лежал здесь. Он держал её в объятиях. Но теперь его нет.

На тумбочке лежала карта. Не просто банковская карта — она была почти зеркально-золотой, тяжёлой на вид, с тем особенным глянцевым металлическим блеском, который бывает только у премиальных продуктов для избранных. Поверхность переливалась мягким тёплым светом, словно её действительно отлили из чистого золота, словно она впитала в себя все те богатства, которыми владел этот дом. Минималистичная гравировка — только его фамилия, выгравированная тонким, почти незаметным шрифтом. Ни лимитов, ни надписей, ни ограничений.

Лиана приподнялась на локтях — и только в этот момент осознала, что абсолютно голая. Простыни спутались, одеяло сбилось в комок у ног, и утренний свет безжалостно освещал каждый сантиметр её тела, напоминая о том, какой бурной была ночь. Она на секунду замерла, прислушиваясь к себе — мышцы приятно ныли, низ живота тянул едва заметно, и от этих ощущений по телу пробегала тёплая, сладкая дрожь.

Потом потянулась за телефоном.

Сообщение от Адама.

«Это твоя карта. Она безлимитная.»

И всё.

Ни «доброе утро». Ни «как ты спала». Ни «как ты себя чувствуешь после вчерашнего». Просто информация к сведению.

Лиана всё равно улыбнулась.

Она уже начинала понимать этот язык. Это был его язык заботы. Не цветы, не нежные смс, не утренний кофе в постель. Деньги. Абсолютная свобода в мире, где деньги решают всё. Карта, с которой она может купить что угодно, где угодно, когда угодно. Его способ сказать: «Я о тебе позаботился. Ты ни в чём не будешь нуждаться».

Она отложила телефон, ещё раз посмотрела на карту — та переливалась на солнце, притягивая взгляд, — и встала с кровати, чувствуя, как прохладный воздух комнаты касается разгорячённой кожи.

Душ был тёплым, почти горячим — она специально сделала воду погорячее, чтобы смыть не только остатки ночи, но и ту липкую тревогу, которая всё ещё сидела где-то глубоко внутри. Тёплая вода стекала по плечам, по спине, по груди, пар заполнял кабинку, делая мир размытым, нереальным, безопасным. Она долго стояла под струями, закрыв глаза, чувствуя, как напряжение уходит из мышц, как расслабляется тело, как успокаиваются нервы.

Пыталась убедить себя, что всё под контролем.

Пыталась поверить, что кошмар Адама — просто совпадение.

Пыталась забыть, как он смотрел на неё, когда говорил: «Если кто-то посмеет забрать тебя у меня, я сожгу этот мир».

Потом — резко.

Вещи.

Мысль ударила в голову, как электрический разряд. Её одежда. Она оставила её в кабинете Винсента. Всю. Халат, пижаму, трусы — всё, что он с неё стянул в порыве той безумной, неистовой страсти.

Сознание будто ударило током.

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Она быстро высушила волосы полотенцем, потом схватилась за фен — горячий воздух путал мокрые пряди, заставляя их виться мягкими локонами, которые падали на плечи и спину живым, объёмным каскадом. Макияж — минимум, но эффектно: чуть туши, чтобы сделать взгляд глубже, немного хайлайтера на скулы, блеск для губ. Сдержанно, но так, чтобы не остаться незамеченной.

Тёмно-коричневые брюки клёш идеально облегали бёдра, подчёркивая каждый изгиб, и вытягивали силуэт, делая ноги бесконечными. Чёрный топ из мягкого, струящегося материала обнимал талию, открывая ключицы и плечи — ровно настолько, чтобы быть соблазнительным, но не вульгарным. Образ получился строгий, но женственный. Уверенный.

Она всегда старалась выглядеть красиво.
Не для всех.
Для него.

Зная, что Адам уже на работе — уехал рано утром, пока она ещё спала, пока её сознание плавало в той сладкой дымке после ночи любви, — она всё равно выпрямила плечи, вскинула подбородок и расправила спину, словно он мог увидеть её в любую секунду. Словно каждая камера в этом доме транслировала картинку прямо ему на телефон.

Лиана почти бегом вылетела из комнаты — каблуки звонко стучали по паркету, отдаваясь эхом в пустых коридорах, — и направилась к кабинету Винсента. Сердце колотилось где-то в горле, когда она толкнула тяжёлую дубовую дверь.

Пусто.

Ни сумки. Ни одежды. Ни следа того, что здесь происходило прошлой ночью. Стол был идеально чист, документы, которые они смахнули на пол, снова лежали аккуратными стопками. Даже запах — их запах, страсти и чего-то интимного — исчез, выветрился, будто его никогда и не было.

— Проклятье... — прошептала она одними губами, чувствуя, как краска заливает щёки.

Значит, близняшки уже убрали. Пришли утром, увидели этот бардак, этот разгром, эти разбросанные вещи — и всё собрали. Или...

Ещё хуже, если это сделала Винали.
Лиана зажмурилась на секунду, прогоняя эту картину, выдохнула и спустилась вниз.

Картина, открывшаяся ей в гостиной, была настолько неожиданной, что она замерла на последней ступеньке.

Сантьяго и Крис сидели на огромном диване — том самом, кожаном, который занимал полгостиной — и смеялись так громко, что их было слышно, наверное, на всём первом этаже. Сантьяго буквально заливался смехом, запрокинув голову и хлопая себя по колену свободной рукой, вторая была занята бокалом с шампанским, из которого уже почти ничего не выплеснулось, несмотря на его конвульсии.

Крис выглядела... другой. Не той собранной, идеальной Крис, которая всегда была при полном параде, с безупречным макияжем и укладкой. Сейчас на ней были короткие джинсовые шорты, открывающие длинные загорелые ноги, и простой белый топ на тонких бретельках. Волосы собраны в небрежный пучок на макушке, из которого выбивались отдельные пряди. Почти без макияжа — только лёгкий блеск на губах. Она выглядела абсолютно расслабленной. По-домашнему. По-настоящему. И при этом — странное дело — всё равно эффектной. Может быть, даже более эффектной, чем когда старалась.

Крис заметила Лиану первой — у неё был какой-то шестой чувство на появление людей.

— Ну наконец-то! — закричала она, вскакивая с дивана и чуть не расплескав своё шампанское на белоснежную обивку. Она подбежала к Лиане и обняла её крепко, по-настоящему, так, как обнимают только самых близких. — Спящая красавица наконец-то соизволила проснуться! Мы уже думали, ты проспишь до вечера!

Лиана улыбнулась в ответ, обнимая Крис, и вдруг поймала себя на мысли, которая пришла откуда-то из глубины, без спроса, без разрешения: Крис — хозяйка жизни. Ей не нужно стараться. Не нужно подбирать идеальный образ. Не нужно думать, как выглядеть. Она просто живёт. Дышит. Смеётся. И этого достаточно, чтобы быть в центре внимания.

С неё стоило брать пример.

Винали, словно по волшебству появившаяся из неоткуда, принесла им завтрак прямо в гостиную — огромный серебряный поднос, который она водрузила на низкий стеклянный столик. На подносе теснились тарелки с нарезанными фруктами — сочная клубника, дольки манго, зелёный виноград, киви, — хрустящие тосты с золотистой корочкой, несколько сортов сыра под стеклянным колпаком, крошечные пирожные, кофейник с дымящимся кофе и, конечно, шампанское в ведёрке со льдом.

— Присоединяйся, — Крис чмокнула её в щёку и потащила к дивану. — Мы тут уже второй час обсуждаем мужчин, и твоё мнение критически важно.

— А где Адам и Томми? — спросила Лиана, оглядывая гостиную, будто они могли материализоваться из воздуха.

— На работе, естественно, — фыркнул Сантьяго, закатывая глаза с такой театральностью, что это было заметно даже с лестницы. — Где же ещё могут быть два трудоголика, которые не понимают, что жизнь проходит мимо них? В то время как мы тут наслаждаемся шампанским и приятной компанией, они там решают судьбы мира. Или что-то типа того.

Он подмигнул Лиане и похлопал по дивану рядом с собой.

— А вот ты, дорогая моя, выглядишь так, будто у тебя была очень, очень бурная ночь, — протянул он, прищурившись с видом профессионального детектива. — Не спала до утра? Или, может быть, наоборот — спала, но совсем не одна?

Лиана захихикала, и села рядом с ним, поджав под себя ноги.

— Санти, ты неисправим, — закатила глаза Крис, плюхаясь обратно на диван и подливая себе ещё шампанского. — У тебя одна тема на уме.

— Во-первых, не одна, а несколько, — парировал Сантьяго, поднимая указательный палец вверх с видом лектора. — Во-вторых, это самая интересная тема. А в-третьих, вы посмотрите на неё! Она светится! Это медицинский факт — после хорошего секса женщины светятся.

Хотя часы показывали уже далеко за полдень, Сантьяго категорически настоял на том, что это не имеет никакого значения.

— Мы обязаны открыть еще шампанское, — заявил он тоном, не терпящим возражений. — Крис ночевала в этом доме впервые. Это исторический момент! Это событие войдёт в летописи семьи Харрингтонов! Надо отметить!

Первая бутылка ушла быстро — они даже не заметили, как.
Вторая — ещё быстрее.

Лёгкое, приятное тепло разлилось по телу, растворяя остатки утренней тревоги, смывая воспоминания о кошмаре Адама, о его страшных словах, о той напряжённой ночи. Мир стал мягче, добрее, проще.

Лиана откинулась на спинку дивана, чувствуя, как шампанское приятно пузырится в голове, и посмотрела на Сантьяго.

— Ну и как прошло твоё свидание с Матео? — спросила она, растягивая слова. — Мы так и не узнали подробностей. Ты нас держишь в напряжении.

Сантьяго драматично вздохнул — так, как вздыхают только великие трагики, пережившие великую любовь и великое разочарование одновременно. Он прижал руку к груди, закатил глаза и начал:

— Очень странно. Очень, очень быстро. Он прекрасный, правда. Невероятный. У него такие глаза... вы бы видели. И улыбка. И акцент. Боже, этот акцент. Я таял, девочки, я просто таял. Но что-то было... не так. Я, кажется, влюбился. По-настоящему. В первый раз за последние лет пять. Может, даже больше.

Он сделал паузу для драматического эффекта.

— Но мы не спали.

Крис поперхнулась шампанским.

— В смысле не спали? — переспросила она, вытирая подбородок. — Ты же Сантьяго. Ты на первом свидании...

— Знаю! — перебил он, вскидывая руки. — Я всё знаю! И он даже не пытался ко мне притронуться! Представляете? Весь вечер мы разговаривали. Просто разговаривали! Как два подростка на свидании в церковной школе! Я не понимаю, для кого я делаю эпиляцию, если никто не собирается это оценить?!

Крис прыснула со смеху, чуть не подавившись очередным глотком.

— Бедный Санти, — выдавила она сквозь смех. — Его таланты остались невостребованными.

— Это трагедия! — подтвердил Сантьяго. — Настоящая трагедия! Я уже начал сомневаться, а нормальный ли он вообще? Может, ему нравятся женщины? Но он же сам сказал, что нет! Я в замешательстве.

— Я рада, что вы подружились, — сказала Лиана, переводя взгляд с одного на другую. — Честно. Вы двое — это гремучая смесь.

— У меня выбора особо нет, — усмехнулась Крис, косясь на Сантьяго с притворной суровостью. — Он сам ко мне приклеился. Как банный лист. Хотя утром мы успели обменяться парочкой ядовитых фраз, так что всё идёт по плану.

— Я был абсолютно культурен, — закатил глаза Сантьяго с видом оскорблённой невинности. — В отличие от некоторых, кто с порога начал критиковать мой выбор одежды для завтрака.

— Ты был в халате! — парировала Крис. — В шёлковом халате! В полдень!

— Это был не халат, а дизайнерский пеньюар от Gucci, — поправил Сантьяго с достоинством. — И это называется «комфортное самовыражение».

Он указал пальцем на Лиану, прищурившись с хитрым прищуром:

— Ну хотя бы ты расскажи. Мы тут всё о себе да о себе. А ты молчишь. Давай, колись. Что у вас с Адамом? Он тебя хоть завтраком в постель балует?

— Нет, — Крис махнула рукой раньше, чем Лиана успела открыть рот. — Она никогда не расскажет. Она скромница. Всё в себе держит.

— А я расскажу! — неожиданно заявила Крис, и в её глазах загорелся тот самый опасный огонёк, который появлялся, когда она собиралась выдать какой-нибудь сногсшибательный секрет. — Если вам интересно, конечно.

Сантьяго подался вперёд, как хищник, почуявший добычу.

— Детка, мы во внимании.

Крис отставила бокал, приняла более удобную позу и начала, явно наслаждаясь эффектом:

— Есть две проблемы с Томми. Первая — он ужасно храпит. Я вчера думала, что не усну вообще. Это какой-то промышленный храп, как будто рядом работает бетономешалка.

Сантьяго захихикал.

— А вторая?

Крис выдержала паузу для драматического эффекта.

— Вторая... у него слишком большой.

Сантьяго замер. Его лицо застыло на секунду, переваривая информацию, а потом медленно начало наливаться краской.

— Я был абсолютно уверен, — выдавил он наконец, — что у него сморчок! Маленький, как у всех приличных мужчин! Откуда?!

Они начали смеяться ещё громче — Сантьяго буквально сползал с дивана, хватаясь за живот, Крис заливалась смехом, запрокинув голову, Лиана не могла сдержаться, прикрывая рот ладонью.

— Не верю, девочка, — качал головой Сантьяго, вытирая выступившие слёзы. — Не верю. Ты меня разыгрываешь. Так не бывает.

— Я тоже особо не рассчитывала, — пожала плечами Крис с самым невинным видом. — Думала, средний, как у всех. А вышло... куда болезненнее, чем кажется. И да, он хорош. Очень. Приходится признать.

Лиана слегка напряглась, услышав, как Крис хвалит Томми. Крис редко кого-то хвалила.

— Первый раз слышу, чтобы ты кого-то так хвалила, — заметила она осторожно. — Он зазнается, если узнает.

— О, он уже в курсе о моих впечатлениях, — Крис ухмыльнулась той своей особенной ухмылкой. — Я ему сказала под конец. Поворачиваюсь к нему и говорю самым невинным голосом: «Томми, эта чёртовщина слишком большая».

Она сделала паузу, давая им предвкусить кульминацию, а потом идеально скопировала голос Томми — его интонации, его манеру говорить:

— А он такой, «Я ждал, когда ты это скажешь.».

Сантьяго буквально рухнул на пол от смеха — он сполз с дивана и сидел на ковре, держась за живот и трясясь всем телом.

— Повтори! — взмолился он сквозь слёзы. — Повтори ещё раз, умоляю!

Крис снова изобразила Томми, на этот раз добавив ещё больше самоуверенности в голос:

— «Я ждал, когда ты это скажешь.»

Теперь смеялись все трое — их хохот, наверное, было слышно во всём особняке. Лиана смеялась до слёз, чувствуя, как отпускает последнее напряжение, как тают остатки страха, как мир снова становится простым и понятным.

— Но это ещё не всё, — сказала Крис, когда они немного успокоились, вытирая слёзы.

— Что может быть лучше? — простонал Сантьяго, всё ещё сидя на полу.

— Когда я делала ему... приятное, — Крис сделала многозначительную паузу, — он был в полном восторге. А потом, когда всё закончилось, открывает глаза, смотрит на меня таким охреневшим взглядом и выдаёт, самую дурацкую фразу в моей жизни : «Вот чёрт, Крис, где ты этому научилась?»

Она снова повторила его голос, и Сантьяго, который только начал подниматься с пола, рухнул обратно, трясясь от смеха.

— То есть он тебя поддержал своим большим братом? — выдавил он сквозь слёзы. — Прямо поддержал? Сказал, что ты лучшая?

— Ага, — кивнула Крис, сияя. — Я теперь официально лучшая.

Сантьяго перевёл взгляд на Лиану, и в его глазах заплясали чертики.

— Ну а ты? Давай, признавайся. По размеру? Адам чем порадовал? Тоже гигант?

Лиана покраснела до корней волос — шампанское сделало своё дело, сняв внутренние барьеры, но не настолько, чтобы она могла обсуждать это абсолютно спокойно.

— Каждый раз... — она замялась, подбирая слова, — каждый раз немного больно. Вначале. Потом проходит, но вначале...

Сантьяго трагично вздохнул, воздевая руки к потолку:

— Да что ж это за гены такие проклятые? Они там все с конвейера сходят с одним размером? Это какая-то семейная реликвия?

Они снова взорвались смехом — трое взрослых людей, которые валялись на диване и на полу посреди роскошной гостиной, напившись шампанским в середине дня, и смеялись над тем, над чем нормальные люди смеяться не должны.

Их смех ещё не успел стихнуть, не успел раствориться в воздухе этой огромной гостиной, наполненной солнечным светом и ароматом дорогого шампанского, как вдруг тишину разорвал резкий, властный мужской голос, прозвучавший как удар хлыста:

— Сантьяго, какого чёрта ты делаешь на полу?

Все трое вздрогнули так, будто их застали за чем-то неприличным — хотя, учитывая тему их разговора, так оно, в общем-то, и было. Сантьяго молниеносно вскочил на ноги, одёргивая рубашку и поправляя воротник с такой скоростью, будто его жизнь зависела от того, насколько презентабельно он сейчас выглядит. В его глазах мелькнуло искреннее, почти детское опасение — вопрос, который крутился у всех троих в головах, отразился на его лице с полной ясностью: слышал ли он всё? Сколько именно из их разговора дошло до его ушей?

В дверях, залитый светом из высоких окон, стоял Томми.

На нём был белоснежный костюм — идеально скроенный, сидящий по фигуре так, будто его сшили прямо на нём, ни одной лишней складки, ни одного изъяна. Ткань мягко поблёскивала на солнце, подчёркивая ширину плеч и стройность фигуры. В руке он держал строгий чёрный кейс из матовой кожи — тот самый, с которым никогда не расставался в деловых поездках. Лицо было серьёзным, собранным, деловым — ни намёка на ту расслабленность, с которой он всего несколько часов назад целовал Крис в коридоре. Только профессиональная, холодная собранность человека, который привык решать вопросы.

За ним вошёл Адам.

И Лиана, как ни старалась сохранить хотя бы видимость спокойствия, снова поймала себя на том, что задержала дыхание. Лёгкие просто отказались работать, когда её взгляд упал на него.

Широкие плечи, обтянутые тёмной тканью идеально скроенного костюма, который сидел на нём так, будто был второй кожей. Тёмно-серый, почти чёрный, с едва заметной текстурой, которая играла на свету, когда он двигался. Галстук завязан идеальным узлом, рубашка безупречно белая — ни пылинки, ни складочки. Спокойная, абсолютная уверенность чувствовалась в каждом его шаге, в каждом движении, в самом том, как он нёс себя через эту гостиную.

Он шёл так, будто весь этот дом — не просто место, где он живёт, а продолжение его самого. Будто стены здесь выстроены вокруг него, будто воздух подчиняется ему, будто само пространство расступается перед ним, признавая хозяина.

За ним, как тени, следовали Рэймонд и Мэтт — оба с папками в руках, оба о чём-то быстро и сосредоточенно переговаривались вполголоса, их лица были напряжены той особой деловой озабоченностью, которая бывает у людей, решающих вопросы жизни и смерти. Несколько охранников держались чуть позади, образуя живой коридор, готовый в любой момент сомкнуться и защитить.

Атмосфера в гостиной изменилась мгновенно. Резко, без предупреждения, будто кто-то щёлкнул выключателем. Вместо игривого настроения, шампанского и беззаботного смеха воздух наполнился деловой напряжённостью, той особенной тяжёлой энергией, которая всегда сопровождает людей, принимающих серьёзные решения.

Крис и Сантьяго инстинктивно выпрямились — Сантьяго даже плечи расправил, пытаясь придать себе более респектабельный вид, хотя на его щеках всё ещё горел румянец от недавнего смеха, а в глазах плясали чертики, которые никак не хотели прятаться.

Адам на секунду — всего на одну короткую секунду — повернул голову в сторону дивана. Его взгляд встретился с взглядом Лианы. Серые глаза, холодные и сосредоточенные, вдруг потеплели ровно настолько, чтобы это заметила только она.

И он едва заметно подмигнул.

Одно короткое движение века. Почти незаметное. Почти неуловимое.

У неё перехватило дыхание.

Он уже поднимался наверх, даже не замедлив шага, не обернувшись, не сказав ни слова. Только этот взгляд. Только это подмигивание — тайное послание, понятное им двоим, интимный жест в мире, полном посторонних глаз.

Рэймонд и Мэтт остались внизу, застыв у подножия лестницы в ожидании дальнейших указаний, их фигуры напоминали статуи — неподвижные, внимательные, готовые к действию.

Томми подошёл к Крис быстрым, деловым шагом, наклонился и поцеловал её в лоб — коротко, почти машинально, но в этом жесте чувствовалась та особенная нежность, которую он позволял себе только с ней.

— Мы очень торопимся, — сказал он коротко, и голос его звучал мягче, чем можно было ожидать от человека с таким напряжённым лицом.

И тоже поднялся наверх, даже не оглянувшись.

— В кабинет, — бросил он Мэтту и Рэймонду через плечо, уже на полпути к лестнице. — Адам у себя.

Как только их шаги стихли в глубине коридора — тяжёлые, уверенные, мужские, — Сантьяго вдруг фыркнул. Сначала тихо, сдерживаясь, зажимая рот ладонью. Потом ещё раз. И внезапно его прорвало — он снова залился смехом, тем самым, от которого только что едва не лопнул, сгибаясь пополам и хватаясь за живот.

— "Я ждал, когда ты это скажешь..." — передразнил он Томми, копируя его интонации с удивительной точностью, но добавляя в голос столько театральности, что это звучало карикатурно.

Крис зашипела на него, как рассерженная кошка, но сама едва сдерживалась — уголки её гут подрагивали, выдавая борьбу между желанием сохранить серьёзность и потребностью смеяться до упаду.

— Тише ! — прошептала она, оглядываясь на лестницу. — Они же могут услышать!

— А вдруг он правда слышал? — прошептала Лиана, и в её голосе звучала такая искренняя тревога, что Сантьяго замер на секунду.

— Тогда мне конец, — драматично выдохнул он, прижимая руку к груди. — Придётся просить политического убежища в другой стране. Может, в Канаде? Как думаете, в Канаде ценят остроумных геев?

Они переглянулись, и в этом взгляде было всё: общее веселье, общая тревога, общее ощущение, что они втроём — заговорщики в этом огромном, опасном доме.

— Что за дела с утра  пораньше? — тихо спросила Крис, провожая взглядом лестницу, на которой только что скрылись мужчины. — Они как будто кого-то спасать собрались. Или войну планировать. У них такие лица были...

— Или кого-то уничтожать, — мрачно добавил Сантьяго, и его шутливый тон вдруг куда-то исчез, сменившись той особенной серьёзностью, которая иногда прорывалась сквозь его обычную маску клоуна. — Я такие лица видел только перед большими разборками.

В этот момент из служебного коридора, ведущего в кухонную зону, вышли Гретта и Гратта.

Близняшки.

Их появление было почти синхронным — они двигались с той особенной, нарочитой медлительностью людей, которые хотят быть замеченными, но делают вид, что просто выполняют свою работу. В руках у них были тряпки и спреи для мебели — необходимый реквизит для того, чтобы находиться в гостиной, не вызывая подозрений.

Но они не спешили.

Они двигались медленно, очень медленно, протирая уже идеально чистые поверхности, переставляя предметы, до которых никто не дотрагивался. И смотрели.

Прямо на Лиану.

Их взгляды скользили по ней с головы до ног, цеплялись за каждую деталь, перешёптывались, обменивались понимающими усмешками. В этих взглядах не было ничего от служебной почтительности — только презрение, насмешка и какое-то злорадное удовлетворение.

Лиана почувствовала, как внутри закипает раздражение — горячее, жгучее, требующее выхода. Она узнала этот взгляд. Так смотрят люди, которые видели тебя уязвимой и теперь чувствуют своё превосходство.

Она бросила на них косой взгляд — холодный, предупреждающий, но они даже не отвели глаз.

— Детка, — тихо произнёс Сантьяго, наклоняясь к ней так, чтобы его слова слышали только свои, — почему эти две ядовитые змеи смотрят на тебя так, будто ты украла у них что-то очень ценное? У них взгляды как у голодных пираний.

Лиана наклонилась ближе к Крис и Сантьяго, чувствуя, как щёки начинают гореть от воспоминаний, и быстро, вполголоса, пересказала вчерашний момент в кабинете. Как они с Адамом переспали в кабинете Винсента. Как потом он нёс её на руках по коридору. Как одна из близняшек — она до сих пор не знала, Гретта или Гратта — вышла из-за угла и застала их. Её. Абсолютно голую. На руках у него.

Сантьяго открыл рот.

Буквально. Челюсть отвисла, глаза расширились до размеров блюдец.

— Прости... — выдохнул он, и голос его сорвался на фальцет. — ЧТО?

— Да, — выдохнула Крис, и в её глазах заплясали те самые чертики, которые появлялись, когда она узнавала что-то по-настоящему скандальное. — Вот поэтому они так и смотрят. Они видели шоу. Бесплатно. И теперь чувствуют себя обладательницами компромата.

— Они видели... — Сантьяго схватился за голову обеими руками, драматично взъерошивая свои идеально уложенные волосы. — О боже. Они видели тебя голой. Они видели Адама, несущего тебя... О БОЖЕ. Да они теперь будут это обсуждать до самой пенсии! Это станет легендой среди прислуги!

Тем временем Гретта и Гратта, словно чувствуя, что говорят о них, приблизились ещё ближе. Они нарочито тщательно, с преувеличенным усердием, протирали и без того сияющий стеклянный столик рядом с диваном, снова и снова водя тряпками по одному и тому же месту, косясь на Лиану с таким выражением, будто они знают о ней нечто такое, что переворачивает всё с ног на голову.

— Вообще, по правде говоря, — процедил Сантьяго сквозь зубы, провожая их взглядом, — хорошо бы этих двух стерв отсюда выгнать. Давно. Уже сейчас. Или лет десять назад.

— Их? — уточнила Крис, хотя и так было понятно.

— Да. Их, — подтвердил Сантьяго, и в его голосе впервые за всё утро прозвучала настоящая, не наигранная злость. — Вы бы видели, как они обращаются с Винсентом. Я с ними чуть не сцепился на днях, честное слово. они называют его овощем. Представляете? «Этот овощ всё равно ничего не понимает, можно не спешить».

Лиана и Крис одновременно возмутились — две пары глаз округлились, два рта приоткрылись.

— Что?! — Лиана резко повернулась к нему, и в её голосе прозвучала сильная злость. — Почему ты не сказал об этом Адаму? Или Томми? Они должны знать!

Сантьяго развёл руками в жесте бессилия.

— Они работают здесь с их пелёнок, — сказал он устало. — С самого детства. Винали их считает почти семьёй. Я пробовал намекнуть пару раз — меня просто не услышали. Скорее всего, максимум, что им грозит — это строгое замечание. И всё. Они останутся. Будут продолжать улыбаться в лицо и поливать грязью за спиной.

Что-то щёлкнуло внутри Лианы.

То ли шампанское, которое всё ещё приятно пузырилось в крови.
То ли уверенность, которая пришла откуда-то изнутри.
То ли просто усталость от того, что в этом доме всем всё сходит с рук.

Она медленно поднялась с дивана.

Движения были плавными, спокойными — ни намёка на агрессию, только абсолютная, ледяная уверенность.

Она подошла к столику, за которым старательно делали вид, что работают, близняшки, и остановилась прямо перед ними.

— Что-то не так? — спросила она спокойно, глядя прямо на Грету. Голос звучал ровно, без эмоций, но в нём чувствовалась та самая сталь, которую она видела у Адама.

Грета улыбнулась — тонкой, неприятной, скользкой улыбкой, от которой хотелось помыться.

— Нет, мисс, — ответила она с приторной вежливостью. — Мы просто выполняем свою работу. В отличие от некоторых.

— Да, — добавила Гратта, и её улыбка была точной копией сестринской. — Хотя не все здесь, кажется, понимают, что такое настоящая работа. И ответственность.

Намёк был слишком прозрачным. Слишком очевидным. Слишком наглым.

Лиана выпрямилась во весь рост.

— Вы обе уволены, — сказала она. Голос прозвучал громко, отчётливо, так, что эхо отразилось от стен гостиной.

Тишина стала абсолютной.

Даже Сантьяго, который всегда находил, что сказать, замер с открытым ртом.

В этот момент из кухни, словно почувствовав неладное, вышла Винали. Она замерла на пороге, переводя взгляд с Лианы на близняшек и обратно.

— Что? — переспросила она, и в её голосе смешались удивление и недоверие.

Сантьяго и Крис замерли, превратившись в статуи.

Но Лиана уже не собиралась отступать. Шампанское сделало своё дело, но не только оно — внутри неё поднялась волна той самой решимости, которую она так долго в себе подавляла.

— Повторяю, — сказала она, чеканя каждое слово. — Вы двое уволены. Можете уточнить это у Адама, если хотите. Хотя я бы на вашем месте не стала.

Она прекрасно понимала, что они ничего не будут уточнять. И что, скорее всего, их никто не уволит — не сегодня, не завтра, не послезавтра. Но сейчас ей нужно было одно — чтобы они испугались. Чтобы хоть на минуту почувствовали то же, что чувствовали другие, когда на них смотрели эти змеиные глаза.

— Что?! — взорвалась Гретта, и её приторная улыбочка мгновенно исчезла, сменившись злобной гримасой. — Мы здесь работаем столько лет, сколько ты ещё не жила на свете! Это будет решать какая-то проходная девчонка, которая появилась здесь вчера?

— Да, — холодно ответила Лиана, не отводя взгляда. — Это буду решать я.

Гратта фыркнула — резко, презрительно.

— Сейчас мистер Харрингтон спустится, — процедила она, — и мы обязательно расскажем ему, какое дерзкое решение вы тут вынесли без его ведома. Посмотрим, как быстро вас поставят на место.

Винали нахмурилась, и в её глазах мелькнуло беспокойство.

— Лиана... — начала она осторожно, — это... странно. Очень странное решение. Адам бы обязательно поставил в известность меня или Томми, если бы хотели что-то менять в штате.

— Лиана ничего не решает, — усмехнулась Грета, и в её голосе звучало такое торжество, будто она уже выиграла этот спор. — Она вообще никто здесь. Просто очередная игрушка босса. Не имеет никакого права ничего решать.

Лиана повернулась к Крис и Сантьяго.

Она встретилась с ними взглядом — и едва заметно улыбнулась. Так, чтобы близняшки не поняли, блеф это или нет. Так, чтобы у них появилась тень сомнения. Так, чтобы они хоть на секунду задумались: а вдруг?

Потом прошла мимо них — медленно, с достоинством, даже не взглянув в их сторону.

— Можете начинать собирать вещи, — бросила она через плечо, уже направляясь к лестнице. — Долго вы здесь не задержитесь.

Сантьяго и Крис тихо прыснули от смеха — коротко, сдавленно, прикрывая рты ладонями.

Лиана поднялась по лестнице, чувствуя на себе их взгляды — злые взгляды близняшек, тревожный взгляд Винали, восхищённые взгляды друзей. адреналин бурлил в крови, но она не позволяла себе обернуться.

— Господи, — пробормотала она себе под нос, когда скрылась от их глаз за поворотом коридора. — Надеюсь, однажды вас действительно отсюда выставят. И я буду на это смотреть.

Она поднялась на второй этаж и направилась к комнате.

Коридор второго этажа встретил Лиану приглушённым светом и тишиной, нарушаемой только собственным учащённым пульсом, который всё ещё отдавался где-то в висках после стычки с близняшками. Она почти физически ощущала, как адреналин медленно покидает кровь, оставляя после себя приятную опустошённость и лёгкую, пьянящую уверенность в собственной правоте. Шаги мягко тонули в толстом ковре, когда она завернула за угол — и едва не столкнулась с Кевином, который вышел из бокового коридора буквально в нескольких метрах от неё.

Он шёл навстречу своей обычной, расслабленной походкой, в которой чувствовалась та особая уверенность, что бывает только у людей, выросших в этом доме и впитавших его атмосферу с молоком матери. Белая кофта из мягкого, плотного хлопка облегала плечи, подчёркивая их ширину, но при этом сидела свободно, без намёка на официальность. Чёрные джинсы сидели идеально — не слишком узко, не слишком мешковато, именно так, как носят те, кто не думает о моде, потому что мода думает о них. Он выглядел свежо — настолько, что Лиана невольно задержала на нём взгляд дольше, чем следовало. Тёмные круги под глазами, которые ещё вчера делали его лицо почти болезненным, сегодня почти исчезли, сменившись здоровым, ровным тоном кожи. Он будто наконец-то выспался — по-настоящему, глубоко, без тех кошмаров, которые, как она подозревала, мучили всех Харрингтонов время от времени.

В руке он держал телефон, и когда она его заметила, он как раз заканчивал разговор — коротко, по делу, без лишних слов.

— Нет, я сказал — проверь ещё раз, — голос его звучал ровно, но в нём чувствовались те командные нотки, которые достались всем братьям от отца. — Да, я перезвоню.

Он убрал телефон в карман, и когда его взгляд упал на Лиану, выражение лица мгновенно изменилось. Исчезла деловая собранность, сменившись чем-то гораздо более тёплым, почти домашним.

— Привет, — сказал он просто, но в этом одном слове поместилось столько, сколько другие вкладывают в длинные речи.

Она поймала себя на том, что рада видеть его таким. Живым. Собранным. Присутствующим в моменте, а не где-то в своих тяжёлых мыслях. И, конечно, привлекательным — как всегда.

— Привет, — улыбнулась она в ответ, и улыбка получилась искренней, тёплой. — Рада тебя видеть. Выглядишь намного лучше. Серьёзно.

Кевин кивнул, принимая комплимент с той естественной грацией, которая была у него в крови.

— Спасибо. Да, ночь помогла. И ещё кое-что, — он замолчал на секунду, и в его глазах мелькнуло что-то — не боль, но та тихая, глубокая нежность, которую она редко видела у мужчин. — Я вчера долго сидел у отца. Просто сидел и разговаривал с ним.

Он сделал паузу, будто собираясь с мыслями, а потом добавил тише, почти доверительно:

— Он моргает. Знаешь, когда я спрашиваю — если согласен, он моргает один раз. Если нет — два. Мы нашли этот способ пару недель назад.

В его голосе не было истерики. Ни грамма той жалости к себе, которую Лиана иногда ловила в голосах людей, оказавшихся в похожей ситуации. Только тихая, упрямая надежда — та, что двигает горы, та, что не даёт сдаваться, даже когда всё вокруг говорит, что пора.

— Я буду делать всё, чтобы он пришёл в себя, — продолжил Кевин, пожимая плечами. — Всё, что в моих силах. Но даже если нет... даже так я понимаю, что он всё равно рядом. Понимаешь? Он слышит. Он реагирует. Это... это облегчает. Очень.

Лиане стало тепло. То особенное тепло, которое разливается в груди, когда видишь что-то настоящее. Что-то, чему нельзя научиться, что можно только прочувствовать самой.

Ей нравилось, что он может говорить об этом открыто. Без пафоса, без лишней бравады, без той маски крутого парня, которую так любили носить мужчины в этом доме. Он просто говорил — о любви, о боли, о надежде. И в этом было что-то удивительно правильное.

«Вот бы я могла так же спокойно говорить о том, что чувствую», — мелькнуло у неё в голове, и мысль эта кольнула где-то глубоко, напоминая о собственных блоках и барьерах.

— Я слышал, сегодня приезжает твоя семья, — сказал Кевин, меняя тему, но сохраняя ту же тёплую интонацию. — И Эмма. Все готовятся, Томми уже полдома на уши поставил.

Она улыбнулась шире, чувствуя, как при одном упоминании сестры внутри разливается предвкушение.

— Да. Эмма приедет. Я так рада, ты даже не представляешь. Мы не виделись... — она задумалась на секунду, — слишком долго. В этом доме всё происходит так быстро, что теряешь счёт времени.

— Она тоже будет рада тебя видеть, — сказал Кевин, и в его голосе прозвучало что-то, заставившее её внимательнее посмотреть на него.

— Правда? — спросила она, и в этом вопросе не было кокетства, только искреннее любопытство.

— Правда, — он улыбнулся, и улыбка эта была особенной — теплее, чем просто вежливость. — Мы с ней хорошо общаемся. Она очень... настоящая. Знаешь, когда человек не притворяется, не пытается казаться кем-то другим. Такое редко встречается в нашем мире.

— Я знаю, — тихо ответила Лиана. — Эмма особенная.

Кевин чуть склонил голову, глядя на неё с лёгким прищуром, в котором читалось что-то почти братское, но с оттенком той особенной мужской теплоты, которая бывает у хороших друзей.

— Я отношусь к ней ещё лучше, чем ты думаешь, — сказал он, и в его голосе прозвучала такая искренность, что Лиана на секунду задумалась, не скрывается ли за этими словами что-то большее.

Он снова подмигнул — быстро, легко, не давая ей времени на расспросы — и прошёл мимо, оставляя после себя только лёгкий запах парфюма и это странное, тёплое чувство, которое всегда возникало при общении с ним.

Лиана ещё пару секунд смотрела ему вслед, наблюдая, как его широкая спина удаляется по коридору, как он достаёт телефон и снова становится тем деловым, собранным Кевином, который решает вопросы и отдаёт распоряжения. Но в памяти остался другой образ — тот, что только что говорил об отце с такой нежностью, что у неё самой защипало в глазах.

Она тряхнула головой, прогоняя нахлынувшие эмоции, и направилась к своей комнате. Разговор с Кевином немного успокоил её после стычки с близняшками, но в то же время добавил новую пищу для размышлений — об Эмме, о Кевине, о том, что происходит между ними, и о том, почему её это вообще волнует.

Дверь в комнату была приоткрыта — совсем чуть-чуть, на пару сантиметров, но из щели пробивался свет и слышался низкий, размеренный голос.

Она толкнула дверь — и остановилась на пороге.

В комнате был Адам.

Он стоял спиной к ней, и первое, что она увидела — это его широкие плечи, обнажённый торс с уже знакомой татуировкой ворона, которая при каждом движении мышц будто оживала, расправляя крылья. Чёрные брюки сидели на нём идеально, подчёркивая длину ног и узкие бёдра. На кровати были разбросаны какие-то вещи — рубашки, кажется, и ещё что-то тёмное — очевидно, он собирал дорожную сумку, вытаскивая одежду из шкафа и прикидывая, что взять с собой.

Он ходил по комнате — мелкими, быстрыми шагами, какие бывают у людей, которые привыкли решать вопросы на ходу, не теряя ни секунды, — и разговаривал по телефону. Голос звучал раздражённо, с теми металлическими нотками, которые она научилась распознавать как предвестник бури.

— Нет, — говорил он, и каждое слово падало, как удар молота. — Вы перепутали город. Это не Флоренция, чёрт возьми, это Болонья. Болонья, слышите разницу? Наши люди не будут ехать через полстраны из-за вашей элементарной невнимательности. Мне плевать, кто там что напутал в документах. Исправляйте. Сегодня. Чтобы к вечеру всё было готово.

Он отключился резким движением и на секунду замер, проводя рукой по волосам — жест, который выдавал усталость, даже когда он сам её не признавал.

Лиана невольно смутилась. Хотя между ними уже было слишком много всего, чтобы краснеть при виде его обнажённого торса. Но видеть его вот так — в этом странном, полуделовом-полудомашнем состоянии, между телефонными звонками и сборами, между жёсткостью и усталостью — всё равно заставляло сердце биться быстрее.

Он повернулся, заметил её.

И в то же мгновение выражение его лица изменилось. Исчезла жёсткость, ушло раздражение, осталось только то, что она видела только для себя — тёплая, почти домашняя расслабленность.

Он подошёл ближе — три быстрых шага, и вот он уже рядом. Мимоходом, почти машинально, наклонился и поцеловал её в лоб.

Коротко. Тепло. Спокойно. Так, как целуют, когда человек стал частью повседневности, частью жизни, чем-то естественным и необходимым, как утренний кофе или вечерний свет.

Она улыбнулась. И поймала себя на том, что улыбается просто от этого короткого прикосновения. От того, как его губы коснулись её кожи. От того, как он смотрит на неё сейчас.

— Что происходит? — спросила она мягко, кивая на разбросанные вещи. — Что за сборы?

— Я говорил тебе, — ответил он, возвращаясь к кровати и беря в руки чёрную рубашку. — Мне нужно уехать. Дела. Не отложить, не перенести, только решить лично.

— Но сегодня приезжают... — начала она, и в голосе её прозвучала та нотка, которую она не могла контролировать — смесь разочарования и надежды.

— Сегодня я ещё здесь, — перебил он спокойно, но в этом спокойствии не было холода. Только констатация факта.

Он накинул рубашку, не застёгивая её до конца — ткань свободно лежала на плечах, открывая полоску груди с тёмными волосами. Подошёл к зеркалу, поправил воротник, одёрнул рукава. Взгляд, который он бросил на своё отражение, был цепким, сосредоточенным — он будто сканировал себя, проверяя, всё ли на месте, всё ли готово к тому, что ждёт его там, за стенами этого дома.

Потом перевёл этот взгляд на неё.

— Ты что-то хочешь сказать? — спросил он.

Она помолчала, чувствуя, как слова застревают где-то в горле.

— Ты нервничаешь? — добавил он, и в голосе его прозвучала та редкая, почти нежная забота, которая появлялась только когда они были наедине.

Лиана сглотнула.

— Ты не можешь уехать завтра, — выпалила она, и слова прозвучали твёрже, чем она ожидала.

Он остановился. Медленно, очень медленно повернулся к ней. Одна бровь чуть приподнялась — тот самый жест, который означал искреннее любопытство.

— Почему? — спросил он просто.

Она сделала глубокий вдох, собираясь с духом. Сейчас или никогда.

— Потому что завтра мой день рождения.

Пауза повисла между ними — густая, тягучая, наполненная.

Он подошёл ближе. Положил руки ей на талию — аккуратно, но уверенно, той особенной хваткой, которая говорила о праве собственности, но не давила. Притянул к себе. Смотрел внимательно, изучающе, будто видел её в первый раз.

— И... для тебя это что-то важное? — спросил он.

В его тоне не было насмешки. Ни грамма. Только искреннее, почти детское непонимание — как будто он действительно не знал, что дни рождения могут значить для кого-то больше, чем просто дата в календаре.

— Да, — ответила она твёрдо, глядя прямо в эти серые глаза, которые сейчас казались почти прозрачными. — Для меня это важно. Мне исполняется двадцать четыре. И я хотела бы... я очень хочу, чтобы ты был здесь. Со мной.

Он смотрел на неё долго. Очень долго. В глазах мелькнуло что-то — размышление, борьба, попытка совместить несовместимое: долг и желание, обязанности и... это.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать — она видела, как дрогнули его губы, как набрал воздуха в грудь, —

В дверь постучали.

Резко. Настойчиво. По-деловому.

— Можно? — раздался голос Томми из-за двери. — У нас реально мало времени, брат. Надо решить вопрос до вечера.

Адам не отвёл взгляда от Лианы.

Ни на миллиметр.

— Да, заходи, — сказал он, не повышая голоса, но в этих двух словах слышалось то, что Томми мог войти, но разговор с ней ещё не закончен.

Дверь открылась, и в комнату вошли Томми, а за ним — Рэймонд с папками, набитыми бумагами. Атмосфера мгновенно переключилась — личное ушло на задний план, уступив место деловому, напряжённому, тому, ради чего эти люди жили.

Лиана тихо сказала, почти шёпотом, понимая, что сейчас не время и не место:

— Я... потом поговорим.

Он едва заметно кивнул. Одно короткое движение — но она прочитала в нём обещание.

Она вышла из комнаты, чувствуя, как внутри всё перемешалось в какой-то сложный коктейль из тревоги, ожидания и странной, почти иррациональной надежды. Надежды на то, что он всё-таки останется. Что её день рождения окажется для него важнее всех дел на свете. Что она — важнее.

Дверь за ней закрылась, отрезая её от голосов, от планов, от того мира, в котором она была всего лишь частью его жизни, но не центром.

В комнате Крис пахло лёгким парфюмом с нотками ванили и сандала, смешанным с той особенной свежестью, которая остаётся после душа, когда горячая вода только что смыла усталость и напряжение, но в воздухе ещё витает тонкий аромат геля и шампуня. За окнами уже сгущались сумерки, окрашивая небо в глубокий синий цвет с багровыми проблесками на горизонте, и в комнате горел мягкий, приглушённый свет — ровно настолько, чтобы создать уют, но не разрушить ту особую интимность, которая всегда появляется в преддверии вечера.

Крис сидела на огромной кровати, застеленной шёлковым бельём, поджав под себя ноги и обхватив колени руками. Она листала телефон, и экран бросал холодный голубоватый свет на её лицо, делая черты ещё более выразительными.

— Нет, я тебе серьёзно говорю, — начала она, откидывая волосы назад плавным, привычным жестом, за которым скрывалась целая жизнь уверенной в себе женщины. — Если твой день рождения пройдёт без драмы, я буду искренне разочарована. Это уже становится традицией. Сначала чуть не сожгли ресторан, потом ты чуть не утонула в бассейне, в прошлом году ты чуть не подралась с официанткой... Я уже жду чего-то эпичного.

Лиана сидела у туалетного столика перед огромным зеркалом в тяжёлой деревянной раме и поправляла локоны

— Спасибо за поддержку, — усмехнулась она, поправляя выбившуюся прядь. — Мне как раз не хватает катастроф в жизни. Всё слишком спокойно.

— Катастрофы ты притягиваешь сама, — Крис прищурилась, и в её глазах заплясали те самые чертики, которые появлялись, когда она собиралась сказать что-то важное. — Особенно когда смотришь на него вот так... будто он единственный человек во вселенной. Будто кроме него никого не существует.

Лиана замерла. Рука с расчёской остановилась на полпути.

— Я не смотрю на него «вот так», — сказала она, но в голосе не было уверенности.

— Смотришь, — Крис улыбнулась мягче, откладывая телефон в сторону. — И я не осуждаю, правда. Я понимаю. Он... он умеет быть тем, от кого невозможно оторваться. Но я просто хочу, чтобы ты была осторожна. Он сложный, Ли. Очень сложный.

Лиана отвела взгляд, уставившись куда-то в угол комнаты, где тени сгущались особенно густо.

— Я знаю, — тихо ответила она. — Я знаю это лучше, чем кто-либо.

В этот момент за окном послышался низкий, мощный гул двигателя — тот особенный звук, который издают только по-настоящему дорогие машины, когда их заводят. Лиана инстинктивно повернула голову к окну, хотя с того места, где она сидела, ничего не было видно, кроме тёмного неба и отражения собственной комнаты.

Внизу, у парадного входа, уже стояла чёрная машина — огромный внедорожник с тонированными стёклами, блестящий свежей полировкой даже в сгущающихся сумерках. Водитель в тёмном костюме держал заднюю дверь открытой, застыв в почтительной позе.

Томми спускался по ступеням, на ходу застёгивая пиджак и поправляя галстук — движения быстрые, привычные, отточенные годами деловых встреч и внезапных отъездов. На его лице не было улыбки — только сосредоточенность человека, который знает, что впереди долгий и непростой вечер.

Следом, чуть медленнее, шёл Адам.

Он двигался с той особенной, ленивой уверенностью, которая была его визитной карточкой — каждый шаг, каждое движение говорили о том, что этот человек никуда не спешит, потому что весь мир подождёт. Чёрная рубашка с расстёгнутой верхней пуговицей сидела на нём идеально, подчёркивая ширину плеч и узость бёдер. Тёмные брюки, идеально выглаженные, завершали образ человека, который одинаково комфортно чувствует себя и на деловой встрече, и на поле боя.

И тут со стороны сада, из-за аккуратно подстриженных кустов, почти бегом появились Гретта и Грата.

Они двигались быстро, даже слишком быстро. Их лица раскраснелись, дыхание сбилось — они явно спешили, боясь опоздать, боясь упустить момент. Платья на них были аккуратные, форменные, но в их движениях чувствовалась та особенная нервозность, которая бывает у людей, когда они боятся потерять всё.

Они буквально подбежали к лестнице, запыхавшись, и остановились прямо перед Адамом и Томми, преграждая им путь.

— Девочки, — Томми приподнял бровь с лёгкой насмешкой, — что с вами? За вами кто-то гонится? Или вы решили пробежаться перед ужином?

Они проигнорировали его полностью, даже не взглянув в его сторону. Все их внимание было сосредоточено на Адаме.

— Сэр... — начала Гретта, делая глубокий вдох, чтобы успокоить дыхание. — Ваша... девушка... она сказала, что мы уволены.

Адам даже не остановился полностью. Его корпус уже был развёрнут к машине, нога занесена над ступенькой. Он замер лишь на долю секунды — ровно настолько, чтобы осознать услышанное.

— Дальше? — спросил он спокойно, даже не поворачивая головы.

Грата вспыхнула. Краска залила её щёки, шею, даже уши.

— Она сказала, что мы можем собирать вещи, — выпалила она, и в её голосе звучало искреннее возмущение. — Что это её решение. Без вашего ведома. Она просто взяла и вынесла вердикт, будто она здесь хозяйка.

Адам медленно, перевёл на них взгляд.

Равнодушный. Холодный. Такой, от которого у нормальных людей подкашиваются колени.

— И чего вы ждёте? — спросил он.

Обе замерли. Воздух вокруг них будто загустел.

— Мы... — Гретта сглотнула, и её кадык дёрнулся. — Мы ждали вашего слова. Вашего приказа. Мы думали, вы не позволите какой-то...

— Моего слова? — переспросил Адам чуть тише, и в этой тишине послышалось нечто опасное.

В этот момент на ступени вышла Винали, привлечённая шумом. Она стояла чуть поодаль, сложив руки перед собой, и на её лице читалось беспокойство — не за близняшек, нет, за порядок в доме, за ту гармонию, которую этот внезапный конфликт мог нарушить.

— Адам, — осторожно начала она, делая шаг вперёд, — возможно, произошла ошибка. Лиана была расстроена, на эмоциях. Может быть, стоит обсудить это...

— Я спрашиваю, — перебил Адам, даже не взглянув на Винали, глядя только на близняшек, — чего вы ждёте?

Они переглянулись. В их глазах мелькнула паника.

— Мы... думали, вы опровергнете это решение, — прошептала Грата. — Что вы скажете, что она не имеет права...

Он сделал шаг к ним.

Один шаг. Всего один.

Никакой агрессии, никакого крика. Только тяжесть в голосе, только давление, которое они физически ощущали.

— Её слова достаточно, — сказал он. Коротко. Ясно. Не оставляя пространства для сомнений.

Даже Винали, побледнела. Её руки сильнее сжались перед собой, и она перевела взгляд с Адама на близняшек и обратно.

— Но... — прошептала Гретта, и в её голосе звучало отчаяние. — Мы здесь с вашего детства. Мы помним вас ещё мальчиком. Мы заботились о вас, мы...

— Собирайте вещи, — повторил он спокойно. — И покиньте дом до вечера. Чтобы к закату вас здесь не было. Оплату за прошлый месяц увеличим в пять раз, компенсация за неожиданность

Пауза. Длинная, мучительная пауза.

Потом он повернулся к Винали:

— Начните искать новых девушек. Сегодня же. Я хочу, чтобы к концу недели у нас был новый штат.

— Да... конечно, — растерянно ответила она, и в её голосе впервые за многие годы послышались нотки неуверенности.

Гретта и Грата стояли, будто их ударили. Будто земля ушла из-под ног. В их глазах читалось неверие, шок, унижение.

— Сэр, вы не можете... — начала одна, но осеклась под его взглядом.

— Могу, — сказал он.

Томми, стоявший рядом и наблюдавший за всей этой сценой с нарастающим удивлением, нахмурился. Когда близняшки, наконец, поняв, что спорить бесполезно, отступили в сторону, пятясь, как побитые собаки, он тихо спросил:

— Адам, ты серьёзно? Ты их увольняешь? Они же с нашего детства здесь. Я помню их, когда мы ещё в коротких штанишках бегали.

Адам посмотрел на него. Коротко. Спокойно.

— Да, — ответил он. — У тебя есть возражения?

Томми на секунду задумался. Он перевёл взгляд на удаляющиеся фигуры близняшек, на их сгорбленные спины, на то, как они, спотыкаясь, уходили в сторону служебного входа.

— Нет, — сказал он наконец, и в его голосе появилась усмешка. — Они меня всегда раздражали. Слишком много лезли не в свои дела. И эти их взгляды... будто они знают все секреты семьи.

Адам хмыкнул. Коротко, почти беззвучно.

— Вот и всё.

Он сел в машину — в тёплый салон, пахнущий кожей и дорогим парфюмом. Томми последовал за ним, устроившись на соседнем сиденье.

Двери захлопнулись с мягким, почти неслышным стуком. Двигатель заурчал глубже, мощнее, и автомобиль медленно, плавно тронулся от особняка, оставляя позади освещённые окна, тенистый сад и две женские фигуры, застывшие у служебного входа.

Внутри машины повисла короткая тишина, нарушаемая только тихим шумом двигателя и шорохом шин по гравию.

— Ты же понимаешь, — сказал Томми, глядя вперёд на дорогу, уходящую в темноту, — что она это сделала на эмоциях. Лиана. Скорее всего даже не подумала.

— Возможно, — коротко ответил Адам.

— И ты просто... поддержал? Не стал разбираться, не стал выяснять, что произошло? Просто принял её решение как истину в последней инстанции?

Адам смотрел в окно на проплывающие мимо деревья, на огни города вдалеке.

— Если она решила что-то в этом доме, — сказал он медленно, — её решение должно что-то значить. Иначе какой смысл? Иначе она просто декорация.

Томми усмехнулся, качая головой.

— Ты её разбалуешь. Совсем. Она привыкнет, что все её капризы исполняются.

Адам едва заметно улыбнулся — той самой редкой, тёплой улыбкой, которую никто, кроме самых близких, никогда не видел.

— Пусть, — сказал он тихо.

Машина выехала за тяжёлые кованые ворота, которые медленно, с лёгким гулом электропривода, закрылись за ними, отрезая особняк от остального мира.

______________________________

Собор возвышался над городом тяжёлым серым монолитом, простоявшим здесь не одну сотню лет и впитавшим в свои столько молитв, проклятий и тайных сделок, что они, казалось, сочились из каждого камня, пропитывая сам воздух чем-то древним и незыблемым.

Внутри уже собрались все, кто имел вес в этой семье — те, чьи слова что-то значили, чьи голоса могли повлиять на ход событий. Они не молились, не просили прощения, не искали утешения. Они пришли сюда, потому что это место было нейтральным, потому что стены этого собора видели слишком многое, чтобы удивляться чему-либо, и потому что здесь, под этими сводами, даже самые кровавые разговоры приобретали оттенок почти библейской торжественности.

Энцо стоял у массивной колонны, прислонившись к ней плечом с той особенной, ленивой грацией. Он перекатывал в пальцах сигару — не зажжённую, просто крутил её, наблюдая за происходящим с лёгкой, почти скучающей усмешкой человека, который всё это уже видел тысячу раз и знает, чем закончится.

Доминик, грузный, с седыми волосами, зачёсанными назад, что-то обсуждал с Рэймондом, разложив документы на длинном столе, который специально установили прямо перед алтарём, словно бросая вызов самой церкви: здесь решаются не менее важные вопросы, чем те, что обсуждались на этом месте сотни лет назад. Мэтт, огромный и неподвижный, листал папку с отчётами, шевелил губами, считая, и его пальцы, способные одним движением сломать человеку шею, сейчас осторожно переворачивали тонкие листы бумаги. Чуть поодаль, у исповедален, переговаривались Халид и ещё несколько людей клана — тихо, почти беззвучно, но по тому, как они поглядывали на вход, чувствовалось напряжение.

У главных дверей появился Болли Монтели — в тёмном пальто, накинутом на плечи, несмотря на то, что внутри было тепло. Тяжёлый взгляд из-под нависших бровей, губы плотно сжаты, в каждом движении чувствовалась сила, которую не нужно демонстрировать — она просто есть. Он приехал лично, хотя обычно предпочитал решать вопросы через помощников, и это само по себе говорило о важности предстоящего разговора громче любых слов.

Двери распахнулись с тяжёлым, гулким стуком, отразившимся от высоких сводов и заставившим всех присутствующих обернуться.

Адам вошёл быстрым, уверенным шагом, не оглядываясь по сторонам, не проверяя, кто здесь, а кто нет. Он просто шёл вперёд, и пространство перед ним будто расступалось, признавая его право находиться здесь, право вести этот разговор, право принимать решения. За ним, чуть позади, держался Томми — собранный, напряжённый, но с тем особым выражением на лице, которое бывает у людей, полностью доверяющих тому, за кем они идут.

Разговоры стихли мгновенно. Даже эхо, казалось, замерло в ожидании.

— Начинаем, — коротко бросил Адам, и слова прозвучали не как предложение, а как приказ, не терпящий возражений.

На столе, освещённом падающим сквозь витражи разноцветным светом, лежали схемы портов южной Италии, финансовые отчёты с колонками цифр, мелко исписанные листы, список фамилий, часть из которых была знакома каждому в этом соборе. Речь шла о новой договорённости с итальянской семьёй, которая контролировала поставки через Калабрию — тот самый регион, где без местного одобрения не проходил ни один контейнер, ни одна тонна груза. В прошлом году сделка прошла гладко, деньги поступили вовремя, обе стороны остались довольны. В этом году возникли проблемы — конкуренты, узнавшие о договорённостях, подали жалобу в так называемую комиссию, тот самый неформальный, но от этого не менее влиятельный орган, который регулировал отношения между семьями. Начались проверки, давление усилилось, и теперь весь этот хрупкий механизм, выстроенный с таким трудом, грозил рухнуть в любой момент.

— Они требуют личной встречи, — говорил Болли, указывая пальцем на бумаги, и его тяжёлый, низкий голос разносился под сводами собора, придавая словам почти библейскую значимость. — Без этого контракт аннулируется. Они не хотят иметь дело с людьми, которые прячутся за спины адвокатов и отправляют посредников. Мы должны быть там. Лично. Это вопрос доверия — или они не верят, что мы серьёзны.

— Плюс комиссия, — добавил Доминик, — Сейчас они смотрят на нас под микроскопом. Каждый шаг фиксируется, каждое слово записывается, каждый звонок может быть использован против нас. Один неверный шаг, одно неправильное решение — и нас прижмут так, что мало не покажется. Испытательный срок никто не отменял.

Адам слушал молча. Он стоял у стола, чуть наклонив голову, и его лицо оставалось абсолютно непроницаемым — ни одна мышца не дрогнула, ни одна эмоция не отразилась в глазах. Он просто впитывал информацию, раскладывал её по полочкам, взвешивал, оценивал. Томми стоял рядом, и по тому, как он переводил взгляд с одного говорившего на другого, чувствовалось, что внутри у него идёт та же работа.

Затем Адам медленно выпрямился во весь рост.

— Насчёт завтрашней поездки, — произнёс он спокойно, но с той особенной интонацией, которая заставила всех присутствующих замереть. — Я никуда не уезжаю.

Тишина в соборе стала абсолютной. Такой плотной, что её можно было резать ножом.

— И ты, Томми, тоже никуда не едешь, — добавил Адам, даже не взглянув на брата.

Томми резко повернул к нему голову. В его глазах мелькнуло искреннее, неподдельное удивление.

— Что? — переспросил он, будто не расслышал.

Адам уже смотрел на Доминика — того самого, который обычно координировал международные встречи, у которого были связи, контакты, каналы связи с семьями по всему миру.

— Сделайте так, чтобы они сами приехали к нам, — сказал Адам. Коротко. Ясно. Не оставляя пространства для интерпретаций.

Сначала никто не понял. Информация просто не укладывалась в голове, потому что то, что он предлагал, шло вразрез со всем, что они делали последние двадцать лет.

Потом заговорили сразу несколько голосов — возбуждённо, перебивая друг друга, создавая тот особенный шум, который бывает, когда люди пытаются достучаться до того, кто, по их мнению, сошёл с ума.

— Это невозможно! — выкрикнул Энцо, и его лицо покраснело от возмущения. — Они никогда не согласятся!

— Они не приедут сюда, — поддержал Болли , и в его тяжёлом голосе звучала уверенность человека, знающего итальянскую ментальность не понаслышке. — Для них это вопрос статуса. Они принимают у себя. Это традиция, это знак уважения. Если мы не приедем, они сочтут это оскорблением.

— Ты не можешь переносить такую встречу! — добавил кто-то из дальнего угла. — Это не обсуждается!

Болли шагнул вперёд, выходя из полумрака колонн в разноцветный свет витражей. Его лицо было мрачнее тучи.

— Винсент никогда так себя не вёл, — сказал он, и в его голосе зазвучали нотки, которых раньше не было — смесь уважения к прошлому и непонимания настоящего. — Я работал с твоим отцом тридцать лет. Каждый год, ровно в одно и то же время, он садился в самолёт и летел к ним. Это была традиция. Это был знак уважения. И именно поэтому у нас не было проблем столько лет.

Адам перевёл на него взгляд. Медленно. Тяжело.

— Вы меня услышали, — сказал он. Голос остался ровным, но в нём появилась та сталь, которая не оставляла сомнений: спорить бесполезно.

Энцо вспыхнул, как спичка. Он сделал шаг вперёд, и его палец упёрся в сторону Адама.

— Ты забыл, что комиссия сейчас против нас?! — закричал он, и его голос эхом заметался под сводами собора. — Мы на чёртовом испытательном сроке! Нас могут раздавить в любой момент! Нам нельзя сейчас качать права, нельзя ставить условия, нельзя вести себя так, будто мы в позиции абсолютной силы над всеми!

— Я ничего не забыл, — холодно ответил Адам. В его голосе не дрогнула ни одна нотка.

— Тогда зачем ты это делаешь?! — Энцо уже не контролировал себя. — Это стратегически важно! От этой встречи зависит слишком многое! Ты ставишь под удар весь клан!

— Стратегически важно, — перебил его Адам, и его голос, тихий и спокойный, перекрыл крик Энцо, как тяжёлое одеяло перекрывает огонь, — чтобы все понимали: решения принимаем мы. Не они. Не комиссия. Не итальянцы. Мы. Если мы сейчас поедем, если прогнёмся, если сделаем всё, как они хотят, — мы покажем слабость. А слабость в нашем мире не прощают.

— Это риск! — продолжал настаивать Энцо, но в его голосе уже не было прежней уверенности.

— Риск — ехать к ним на их территорию, — жёстко ответил Адам, и каждое его слово падало в тишину, как молот по наковальне, — когда вокруг нас столько глаз. Когда за каждым нашим шагом следят. Когда любая наша ошибка может стать последней. Пусть приедут сюда. Здесь мы контролируем ситуацию. Здесь мы выбираем время и место. Здесь мы хозяева.

Томми шагнул к нему ближе. Они стояли теперь почти плечом к плечу — два брата, два лидера, два человека, которые понимали друг друга без слов. Но сейчас Томми нужны были слова.

— Адам, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только брат. — Что ты делаешь? Ты понимаешь, что это может стоить нам партнёрства? Что итальянцам это не понравится?

— Понимаю, — так же тихо ответил Адам.

— Тогда почему? — в глазах Томми было искреннее непонимание. Он пытался просчитать варианты, пытался найти логическое объяснение, но не находил.

Адам посмотрел на него. Долго. Пристально.

— Я сказал вам своё слово, — произнёс он уже громче, обращаясь ко всем собравшимся. — Устройте это. Сделайте что хотите — подключите все связи, используйте все рычаги, пообещайте что угодно. Но чтобы эта семья сама приехала сюда.

Голоса в соборе снова стали громче. Боли качал головой, его массивная фигура выражала полное неприятие происходящего. Доминик шептался с Рэймондом, и по их лицам было видно, что они просчитывают варианты, пытаются понять, можно ли это сделать, и если да — то как. Халид, стоявший у колонны, тихо усмехнулся — он наблюдал за нарастающим напряжением с интересом зрителя в театре, которому нравится спектакль, независимо от того, чем он закончится.

Томми подошёл к Адаму вплотную. Так близко, что их почти не могли слышать остальные.

— Что ты знаешь? — спросил он тихо, и в его голосе звучало то, что бывает только между братьями — доверие, смешанное с тревогой. — Почему мы не едем? Что случилось?

Адам посмотрел на него. Несколько долгих секунд.

И так же тихо ответил:

— Потому что завтра у Лианы день рождения.

Томми моргнул.

— Что? — переспросил он, решив, что ослышался.

— Я сказал — у неё день рождения, — повторил Адам, не повышая голоса.

— Ты сейчас серьёзно? — в голосе Томми было искреннее, абсолютное неверие. — Ты переносишь встречу, от которой зависит контракт на миллионы, отношения с семьёй, наше положение в комиссии — из-за дня рождения девушки?

— Да, — ответил Адам. Просто. Без тени сомнения.

Томми тихо выдохнул. Провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него это непонимание.

— Я не могу поверить, что слышу это от тебя, — сказал он наконец. — Не от кого-то, а от тебя. Ты, который всегда ставил дела выше всего.

— Придётся поверить, — спокойно ответил Адам.

— У нас могут начаться серьёзные проблемы, Адам. Очень серьёзные.

— Проблемы не начнутся, — сказал Адам, и в его голосе звучала такая уверенность, что Томми на секунду задумался, откуда она берётся. — Они приедут сюда. Потому что им нужна эта сделка не меньше, чем нам. Потому что у них тоже есть конкуренты. И потому что мы предложим им условия, от которых они не смогут отказаться. Все вопросы мы решим на нашей территории. Давно пора было так сделать. Хватит играть по их правилам.

Томми смотрел на него ещё секунду. Потом другую.

— То есть всё настолько... серьёзно? — спросил он, и в его голосе не было насмешки — только попытка понять. — Она настолько важна для тебя?

— Да, — коротко ответил Адам. — Она для меня самый важный человек.

Томми усмехнулся. Коротко, почти беззвучно. Но в этой усмешке было больше удивления, чем насмешки. Больше принятия, чем непонимания.

— Я бы никогда не подумал, — сказал он тихо. — Никогда.

— Мне плевать, что ты думал, — ответил Адам, но в его голосе не было холода. Только усталость и что-то ещё — может быть, благодарность за то, что брат хотя бы пытается понять.

Они разошлись. Томми вернулся к столу, к документам, к людям, которые ждали решений. Адам остался стоять у алтаря, глядя на витражи, на этот разноцветный свет, падающий на каменный пол.

Через несколько минут шум начал стихать. Доминик, как самый опытный переговорщик, взял на себя организацию нового формата встречи — он уже набирал номер на телефоне, что-то быстро объяснял, жестикулировал свободной рукой. Болли всё ещё был недоволен — это читалось в каждом его движении, в том, как он сжимал и разжимал кулаки, в том, как играли желваки на его массивных скулах, — но он согласился попробовать договориться. Энцо бурчал что-то себе под нос, но больше не спорил открыто, понимая, что это бесполезно.

— Ладно, — подвёл итог Доминик, убирая телефон в карман. — Я свяжусь с ними сегодня же. Объясню ситуацию, предложу варианты. Если они согласятся приехать — а они, скорее всего, согласятся, потому что вариантов у них не больше, чем у нас, — встреча пройдёт здесь. Через три дня.

— Не через три, — сказал Адам, даже не оборачиваясь.

Все замерли.

— Через два, — повторил он.

Несколько человек переглянулись. Энцо открыл рот, чтобы возразить, но Доминик жестом остановил его.

— Через два, — кивнул он. — Я понял.

И в этот момент у Адама зазвонил телефон.

Звук резко разрезал тишину собора, отразился от стен, заставил всех присутствующих вздрогнуть. Адам посмотрел на экран.

Лиана.

Он отошёл к боковому проходу, туда, где тени были гуще, где витражи не доставали своим разноцветным светом. Прислонился плечом к холодной каменной стене и ответил.

— Да.

— Адам... — её голос звучал чуть взволнованно, с той особенной интонацией, которую он научился распознавать за последние недели. — Я хочу поехать к папе. Прямо сейчас.

Он на секунду прикрыл глаза. Всего на секунду — чтобы переключиться. Чтобы вынырнуть из этого мира цифр, угроз и тяжёлых разговоров и оказаться там, где есть она.

— Можешь ехать, — сказал он. Голос стал мягче — сам он этого не заметил, но Томми, стоявший рядом, заметил.

— Правда? — в её голосе прозвучало такое искреннее удивление, что он почти улыбнулся.

— Да. Возьми машину и охрану. Не одна.

— Хорошо.

Пауза.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— Не задерживайся долго, — ответил он спокойно.

Он отключился и убрал телефон в карман. Постоял ещё секунду, глядя куда-то в темноту бокового придела, а потом вернулся к столу, где мужчины всё ещё обсуждали детали — уже тише, уже спокойнее, уже принимая новую реальность.

Собор снова наполнился голосами.

Кто-то спорил о логистике, кто-то предлагал варианты размещения итальянской делегации, кто-то подсчитывал риски.

Но решение уже было принято.

И все в этом зале знали: если Адам Харрингтон что-то решил — это не обсуждается. Даже если это идёт вразрез с тридцатилетними традициями. Даже если это кажется безумием. Даже если причина — всего лишь день рождения девушки.

________________________________

Кухня дома Дениела  в этот час была наполнена тем особенным, уютным полумраком, который бывает только в помещениях, где солнце ещё не успело завоевать все уголки, но уже щедро золотит стёкла окон. За окнами, за тяжёлыми портьерами, бледное зимнее солнце скользило по стеклу, рисуя на подоконниках длинные, холодные блики, которые не грели, но красиво переливались.

Лиана сидела за большим деревянным столом, покрытым льняной скатертью, и держала в руках чашку дымящегося кофе — крепкого, почти горького, без единой капли молока или сахара. Его сварил Дэниел. Он всегда варил кофе именно так — без лишних слов, без украшений, без попыток угодить чьим-то вкусам. Просто делал то, что считал правильным, и в этом было что-то очень честное, очень настоящее.

Крис сидела напротив, поджав под себя одну ногу и обхватив колено руками. Она не пила кофе — только наблюдала. Наблюдала за Лианой, за Дэниелом, за тем напряжением, которое витало в воздухе, невысказанное, но ощутимое каждым нервом.

Дэниел стоял у окна.

Он был не просто задумчив — он был потухшим. Плечи, всегда расправленные, сейчас опустились, будто на них давила неподъёмная тяжесть. Взгляд был устремлён куда-то вдаль, сквозь стекло, сквозь сад, сквозь реальность — туда, где, видимо, и находились сейчас его мысли. Тёмная щетина густо покрывала щёки и подбородок, выдавая, что он давно не думал о своём внешнем виде — для человека, всегда следившего за собой, это был тревожный сигнал. В нём не было привычной собранности, той внутренней пружины, которая всегда чувствовалась в его движениях. Он не выходил на работу уже несколько дней, и это было настолько не похоже на него, что Лиана, глядя на него сейчас, чувствовала, как внутри закипает тревога.

— Ты совсем не появляешься нигде , — осторожно начала Лиана, стараясь, чтобы голос звучал мягко, не давяще. — Мы все волнуемся. Что происходит?

Дэниел чуть усмехнулся — краешком губ, безрадостно, так, как усмехаются люди, когда вопрос попадает в самую болезненную точку.

— Я и сам не понимаю, если честно, — ответил он, и голос его звучал глухо, будто из глубины колодца. — Просто... не могу заставить себя. Встаю утром, смотрю на этот чёртов костюм и понимаю: не могу. Не сегодня.

— Это из-за Льюиса? — тихо спросила Лиана, хотя ответ знала заранее.

Дэниел закрыл глаза на секунду — всего на секунду, но этого было достаточно, чтобы увидеть, как дрогнули его веки, как напряглись желваки на скулах.

— Да, — выдохнул он. — Всё, что происходит с ним... этот кошмар... это сидит во мне и не отпускает. Я просыпаюсь ночью и думаю: а что, если бы я тогда поступил иначе? Что, если бы я был рядом в тот момент, когда всё пошло под откос?

Крис подалась вперёд, и в её глазах мелькнуло то самое выражение, которое появлялось, когда она собиралась сказать что-то важное.

— Дэниел, послушай меня, — сказала она твёрдо. — Ты не виноват в том, что с ним случилось. Ты не мог предусмотреть всё. Никто не мог. Льюис сам делал свой выбор, сам шёл пошел на это, и ты не нянька, чтобы тащить его на себе всю жизнь.

— Может быть, — ответил он, не оборачиваясь. — Но ощущение, что я должен был что-то предотвратить, что я обязан был увидеть знаки, понять, что он катится в пропасть, — это ощущение не отпускает. Оно жрёт меня изнутри каждую минуту.

Лиана встала, отодвинув чашку, и подошла к нему ближе. Остановилась в полуметре, глядя на его профиль, на то, как свет из окна подчёркивает резкость черт.

— Ты всегда был для него опорой, — сказала она тихо, но твёрдо. — Ты и сейчас рядом. Ты единственный, кто не отвернулся от него, не списал со счетов. Это уже много. Это очень много.

— Иногда быть рядом — недостаточно, — тихо сказал он, и в его голосе прозвучала такая усталость, что у Лианы сжалось сердце. — Иногда нужно было встряхнуть его раньше. Сильнее. Не дать упасть.

Повисла пауза — тяжёлая, густая, наполненная всем тем, что не было сказано, но чувствовалось каждым нервом.

Крис, почувствовав, что тревожность поднимается в атмосфере, решила разрядить обстановку. Она откинулась на спинку стула, поправила волосы и сказала с нарочитой лёгкостью:

— Кстати, чтобы немного отвлечься от мрачных тем... сегодня через несколько часов приезжают Эмма, Леонора и Изабель. Полная делегация женского крыла нашей семьи. Я уже чувствую, как напрягаются все мужчины в радиусе мили.

Дэниел чуть оживился — совсем немного, но в его глазах мелькнул интерес.

— Правда? — переспросил он, поворачиваясь к ним. — Все трое? А Маргарет? Твоя мама, Лиана?

Лиана покачала головой, и в этом жесте было столько всего — и грусть, и принятие, и лёгкая горечь, которую она уже научилась не показывать.

— Нет, — ответила она просто. — Мама не захотела ехать. Сказала, что у неё свои планы. Хотя, думаю, дело не в планах. Просто... не готова.

Дэниел понимающе кивнул. Ни удивления, ни осуждения — только принятие. Он знал эту жизнь достаточно хорошо, чтобы понимать: не все готовы войти в этот мир, и осуждать за это нельзя.

Лиана помедлила, чувствуя, что вопрос, который вертелся у неё на языке последние несколько минут, всё-таки сорвётся. Она посмотрела на Дэниела внимательно, изучающе.

— Можно спросить? — начала она осторожно.

— Конечно.

— Почему ты никогда не общался с мамой? Даже не пытался, насколько я знаю. Вы же могли... я не знаю, подружиться? Общаться? Почему нет?

Дэниел посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом. В его глазах мелькнуло что-то — уважение к её прямости, смешанное с грустью.

— Потому что я не хочу, чтобы твоя мать жила как я, — ответил он спокойно, без тени пафоса. — И никогда не хотел.

Крис, которая до этого момента делала вид, что изучает узор на скатерти, чуть замерла.

— Я отличаюсь этим от Адама, — продолжил Дэниел, и его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась та глубина, которая появляется только у людей, много переживших и много передумавших. — Если он насильно затягивает тебя сюда, если он считает, что его мир — единственно возможный для тех, кого он любит... то я для своей любимой женщины был готов сделать всё. Абсолютно всё. Даже отказаться от неё. Даже отпустить. Лишь бы она не знала этой жизни. Лишь бы не видела того, что вижу я каждый день.

Лиана почувствовала, как в груди что-то сжалось — туго, болезненно, до слёз. Эти слова отозвались в ней эхом, задели что-то глубоко спрятанное, о чём она сама боялась думать.

Она подошла к нему вплотную и обняла — просто, без слов, прижимаясь щекой к его груди. Дэниел сначала замер — видимо, не ожидал, — а потом его руки сомкнулись вокруг неё, прижимая к себе так крепко, будто она была самым дорогим, что у него есть.

— Ты приедешь к нам? — спросила она тихо, в его рубашку. — Хотя бы ненадолго? Эмма очень скучает по тебе.

Дэниел вздохнул. Длинно, тяжело.

— Мне нужно быть с Льюисом, — ответил он. — Сейчас — особенно. Я не могу его оставить. Он там один, в этой палате, с этими мыслями... я нужен ему. Даже если он не показывает.

Он отстранился немного, но руку с её плеча не убрал. Облокотился о стол свободной рукой, и в его позе чувствовалась та усталость, которая накапливается годами, но никогда не выплёскивается наружу.

— У нас было тяжёлое детство, — сказал он, и голос его стал глухим, почти незнакомым. — Очень тяжёлое. Ты даже представить не можешь. И я был единственным, кто его поддерживал. Единственным, кто по-настоящему занимался им, кто не дал ему сломаться окончательно. Он был мне как ребёнок... хотя я не сильно старше. Я таскал его на руках, когда он плакал ночами. Я дрался с теми, кто его обижал. Я вытирал его слёзы.

Он сжал челюсть так, что желваки заходили ходуном.

— Льюис навсегда будет для меня самым родным человеком. После вас, конечно, — добавил он, будто спохватившись, что мог её обидеть. — Но он — моя кровь. Моя ответственность. И я не брошу его. Никогда.

Лиана кивнула, чувствуя, как комок в горле становится всё больше.

— Я понимаю, — сказала она тихо. — Правда понимаю. Если что — я рядом. Что бы ни случилось, я всегда буду поддерживать тебя. Ты не один.

Он наклонился и поцеловал её в макушку — коротко, нежно, по-отечески. Потом снова крепко обнял.

— Спасибо, милая, — сказал он в её волосы. — Ты даже не представляешь, как много это для меня значит.

Крис, наблюдавшая за ними со стороны, тихо улыбнулась, давая им пространство. Она не вмешивалась, не комментировала — просто ждала, когда этот момент закончится сам собой.

Через несколько минут они отстранились. Лиана вытерла глаза тыльной стороной ладони, Крис тактично отвела взгляд. Начались сборы.

Одевались быстро, но тщательно. Лиана накинула пальто — черное, струящееся, с широким поясом, который подчёркивал талию. Шарф из мягкого кашемира обвил шею, защищая от холода. Каблуки глухо стучали по паркету, когда она проходила по коридору. Крис поправила волосы перед зеркалом, застегнула пуговицы на своём пальто — элегантном, тёмно-зелёном, идеально сидящем по фигуре.

Снаружи, у машины, их ждал Антонио — застыв статуей, с привычной невозмутимостью на лице, которая, казалось, никогда не менялась. Рядом стоял ещё один человек из охраны — высокий, молчаливый, с холодными глазами, которые сканировали пространство на предмет угроз.

Холодный воздух обжёг лицо, когда они вышли из дома. Зимнее солнце слепило, отражаясь от снега, который лежал вдоль дорожек тонким, почти прозрачным слоем. Дышалось легко, но этот холод, этот чистый воздух только подчёркивал тревогу, которая всё ещё сидела где-то внутри.

Они сели в машину — тёплый салон, кожаные сиденья, запах дорогого освежителя. Двери мягко закрылись, отрезая их от внешнего мира, и автомобиль плавно тронулся, набирая скорость по направлению к особняку.

Лиана достала телефон.

Сообщение.

От Эммы.

«Мы уже подъезжаем. Сюрприз!»

Лиана нахмурилась.

— Уже? — переспросила она вслух, не веря своим глазам.

Крис наклонилась ближе, заглядывая в экран.

— Что там?

— Они подъезжают, — Лиана показала ей сообщение. — Пишет, что уже рядом.

Крис посмотрела на часы на панели машины.

— Это слишком рано, — сказала она, и в её голосе прозвучала та особенная нотка, которая появлялась, когда что-то шло не по плану. — Они должны были быть только через несколько часов.

Машина ускорилась — Антонио, услышавший разговор, сам прибавил газу, понимая, что в этом доме любое отклонение от плана может означать что угодно.

И у обеих одновременно появилось странное, почти необъяснимое чувство — будто день решил начаться раньше, чем они были к нему готовы. Будто время сжалось, спрессовалось, и теперь события понесутся быстрее, чем они смогут их контролировать.

___________________________

Гул мощного внедорожника разрезал тишину подъездной аллеи, отражаясь от фасада особняка и заставляя птиц взлетать с ближайших деревьев. Чёрный автомобиль, сияющий свежей полировкой, плавно остановился у парадных ступеней, и в ту же секунду, будто по команде, ветер стих, а солнце выглянуло из-за облаков, заливая всю сцену холодным, но щедрым зимним светом.

Дверь открылась — и первым вышел Каин.

Он двигался неторопливо, уверенного, что ему принадлежит не только этот момент, но и всё внимание вокруг. Тёмный костюм-тройка идеального кроя облегал его фигуру, подчёркивая ширину плеч и массивную грудь, под тканью угадывались мышцы, накачанные годами тренировок. Галстук завязан безупречным узлом, запонки поблёскивали на солнце. Шея — мощная, как у бойца, движения спокойные, выверенные, без лишней суеты. Лицо с лёгкой небритостью и тонким шрамом у виска придавало ему налёт суровой опасности, но в глазах, светло-карих, с хитринкой, светилась знакомая ирония, которая делала его одновременно притягательным и неуловимым.

В этот момент к воротам, шурша шинами по гравию, подъехала и машина Лианы с Крис. Девушки как раз выходили, поправляя пальто и волосы, когда Каин, театрально закрыв дверь внедорожника, развёл руки в стороны, будто собираясь обнять весь мир.

— Я передать вам не могу, — произнёс он с чувством, растягивая слова, — насколько я счастлив снова оказаться в своём городе. Даже воздух здесь пахнет иначе. Победой. И деньгами.

Он обошёл машину и распахнул заднюю дверь, с почтительной грацией подавая руку первой пассажирке.

Из тёплого салона, опираясь на его ладонь, вышла Элеонора.

Её появление мгновенно изменило атмосферу вокруг. Казалось, даже атмосфера стала уважительнее. Она двигалась медленно, но с идеальной осанкой, словно каждый её шаг был выверен балетмейстером и одобрен королевским этикетом. Серебристо-седые волосы уложены в безупречную короткую стрижку, подчёркивающую острые скулы и тонкие черты лица. На ней было светло-серое пальто строгого, почти военного кроя, которое сидело так, будто его шили лично для неё мастера с Сэвил-Роу. Тонкие кожаные перчатки облегали руки, чёрные очки в тонкой оправе скрывали глаза, но даже через стёкла чувствовался её взгляд — холодный, цепкий, оценивающий.

Элеанора приняла руку Каина с лёгкой, едва заметной улыбкой — такое выражение лица можно было счесть за гримасу, если бы не мягкость в уголках губ.

— Благодарю, молодой человек.

— Для вас — всегда, — шутливо поклонился Каин, чуть сгибаясь в талии.

Она тихо хмыкнула — короткий, почти неслышный звук, — и Лиана с Крис, стоявшие рядом, удивлённо переглянулись. Бабушка... хихикнула?

Следом из машины, более энергично, почти выпрыгивая, вышла Изабель — мать Крис. Тёмная короткая стрижка подчёркивала её яркие, живые черты лица, в которых угадывался тот же огонь, что и у дочери. На ней было насыщенно-изумрудное пальто, перехваченное широким поясом, и алый шарф, небрежно наброшенный на плечо — цвета смелые, почти вызывающие, подчёркивающие её темперамент и любовь к жизни. Она оглядела фасад особняка, его высокие окна, колонны, лепнину, и её глаза расширились.

— Боже мой... — выдохнула она, запрокидывая голову, чтобы рассмотреть шпили на крыше. — Это... это же настоящий дворец. Вы только посмотрите! Крис, ты где? Ты видишь это?

В её голосе не было зависти — только искреннее, почти детское изумление и глубокое удовлетворение.

— Ну что ж, — добавила она, поворачиваясь к Крис и окидывая её гордым взглядом, — кажется, ты не промахнулась. Совсем не промахнулась.

И тут, буквально вылетев из машины, словно её катапультировали, появилась Эмма.

На ней было кремовое пальто до колена, распахнутое и открывающее мягкий розовый свитер крупной вязки и светлые джинсы, заправленные в высокие замшевые сапоги. Волосы, слегка растрёпанные дорогой, свободно спадали на плечи, щёки порозовели от холода и возбуждения. Она выглядела юной, светлой, почти сияющей на фоне суровой архитектуры особняка и строгих нарядов старших.

— ЛИАНА! — закричала она на всю аллею и, раскинув руки, побежала.

Она обняла сначала сестру, сжимая её так крепко, что та охнула, потом, не отпуская, переключилась на Крис, смеялась, крутилась, прижималась к ним, будто пытаясь впитать их тепло через одежду.

— Я так скучала! Вы даже не представляете! Эти дни тянулись как вечность!

Каин наблюдал за этой сценой с довольной улыбкой, скрестив руки на груди и чуть покачиваясь с пятки на носок.

Двери особняка распахнулись одновременно, словно по сигналу. Винали вышла навстречу гостям — сдержанная, безупречная, как всегда, в тёмном платье и с идеально заколотыми седыми волосами.

— Добро пожаловать, — произнесла она мягко, но с достоинством.

Элеанора внимательно, изучающе посмотрела на неё. Её взгляд скользнул по платью, по осанке, по рукам, сложенным перед собой.

— Вы хозяйка этого дома? — спросила она с лёгким прищуром.

— Нет, мадам, — спокойно ответила Винали. — Я здесь работаю. Очень давно. Практически всю жизнь.

— Понятно, — коротко кивнула Элеанора. — Хорошо держитесь.

Винали чуть улыбнулась — для неё это был комплимент высшей пробы.

— А этот молодой человек? — поинтересовалась Элеанора, взглядом указывая на Сантьяго, который уже спускался по ступеням, размахивая руками, будто собирался взлететь.

— Это Сантьяго, — ответила Винали. — Мой сын.

И в этот момент Сантьяго сорвался с места, как спринтер на стометровке.

— ЭММА! — завопил он на всю округу, подбегая к ней.

Он обнял её так крепко, что она на секунду оторвалась от земли. Глаза его блестели, на ресницах повисли слёзы. Эмма засмеялась, прижимаясь к нему и хлопая его по спине.

— Ты плачешь? — поддразнила она, отстраняясь и заглядывая ему в лицо.

— Нет! — фыркнул он, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Это ветер! Холодный, чёртов ветер!

Но слёзы действительно стояли в глазах, и это было видно всем.

Все прошли внутрь, и особняк встретил их мягким светом, просторным холлом, блеском мрамора, в котором отражались люстры, и тишиной, которая здесь всегда казалась живой, дышащей. Изабель снова огляделась, медленно поворачивая голову, чтобы ничего не упустить.

— Крис... — прошептала она, беря дочь под руку. — Я серьёзно. Это другой уровень. Совершенно другой.

— Я знаю, мам, — улыбнулась Крис.

Винали, идущая рядом, обернулась и сообщила:

— Через полчаса приедут Адам и Томми. Они предупредили, чтобы накрывали на стол и ничего не ждали. У них была важная встреча.

Элеанора кивнула, одобрительно.

— Хорошо. Пунктуальность и порядок — это важно. Я ценю, когда люди уважают чужое время.

Она сняла перчатки — медленно, палец за пальцем, — и аккуратно передала их Винали , которая тут же оказалась  рядом.

В этот момент по лестнице, ведущей с верхних этажей, спустился Кевин.

На нём была белая рубашка с закатанными рукавами, открывающая сильные предплечья, тёмные брюки, идеально сидящие по фигуре. Волосы аккуратно уложены, но не прилизано — так, что одна прядь чуть падала на лоб, придавая ему расслабленный, но уверенный вид. Он выглядел свежо, отдохнувшим и по-настоящему привлекательно.

Его взгляд сразу нашёл Эмму.

Она стояла в центре холла, ещё в пальто, розовая от мороза, и смотрела на него.

Они оба улыбнулись.

Кевин подошёл к гостям, держась уверенно, но без тени высокомерия. Сначала протянул руку Элеаноре.

— Кевин Харрингтон. Младший брат, — представился он, и его улыбка была широкой, открытой, располагающей. — Рад приветствовать вас в нашем доме. Надеюсь, дорога была комфортной?

Изабель, наблюдавшая за ним, одобрительно поджала губы.

— Очень приятно, Кевин, — сказала она. — Вы производите очень хорошее впечатление.

— Я стараюсь, миссис, — усмехнулся он.

Элеанора чуть прищурилась.

— В вас чувствуется воспитание. Это редкость в наше время, особенно среди молодых людей.

— Спасибо, мадам, — серьёзно ответил Кевин. — Стараюсь не разочаровывать семейные традиции.

Он начал рассказывать о доме, о том, как они готовились к приезду, о том, что лично проверил, всё ли готово для гостей. Рассказывал легко, с юмором, и даже строгая Элеанора пару раз позволила себе улыбнуться.

Пока взрослые переключили внимание на интерьеры и Винали, Кевин сделал шаг в сторону.

Подошёл к Эмме.

Тише, почти шёпотом:

— Рад, что ты приехала.

В его голосе не было привычной шутливости. Только искренняя теплота.

— И я рада, — тихо ответила Эмма, поправляя волосы. — Но я ненадолго, Кевин. Уеду обратно через пару дней.

Кевин чуть нахмурился.

— Так быстро?

Она усмехнулась, но в глазах мелькнула лёгкая грусть.

— А что здесь может меня держать?

Он замер на секунду, а затем самодовольно улыбнулся, развёл руками и демонстративно осмотрел себя сверху вниз.

— Серьёзно? Ты спрашиваешь? Как насчёт этого?

Эмма закатила глаза, но не смогла сдержать улыбку.

— Кевин, если бы ты так старался в сообщениях, как сейчас вживую, я бы уже давно приехала.

Улыбка на его лице стала мягче, почти виноватой.

— Знаю. Прости. Последнее время был полный хаос. Честно. И я под домашним арестом — Адам меня запер здесь на два месяца. Я не хочу, чтобы ты жила так, как живём мы. Это не та жизнь, которую можно разделить с кем-то по-настоящему.

Эмма кивнула. Она действительно это понимала.

— Я знаю, Кевин. Всё в порядке.

Она хотела что-то добавить, но Кевин вдруг аккуратно взял её за руку. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми.

— Эй, — сказал он мягко. — Что-то не так? Ты какая-то... другая.

— Нет. Всё в порядке, Кевин, правда.

Он смотрел на неё чуть дольше, чем позволяли приличия. В его глазах читалось что-то, чему она боялась поверить.

— Ты действительно мне всегда нравилась, Эмма, — сказал он тихо. — С первой встречи.

Она усмехнулась, но в этой усмешке не было насмешки.

— Как бы не так. Охотно верю.

И, кивнув, прошла дальше, к сестре, оставляя его стоять с лёгкой улыбкой и тенью сожаления во взгляде.

Постепенно вся компания переместилась в сторону столовой. Холл наполнился голосами, шагами, лёгким напряжением, которое всегда возникает, когда встречаются разные поколения и разные миры. Элеанора держалась безупречно: спина прямая, подбородок чуть приподнят, взгляд спокойный и оценивающий, но в нём чувствовалась и заинтересованность. Изабель шла рядом, живее, эмоциональнее, то и дело восклицая по поводу высоты потолков или красоты лепнины.

— Мы снимем гостиницу, — вдруг спокойно, но твёрдо заявила Элеанора, пока они шли по коридору. — Мы не будем оставаться здесь.

Лиана удивлённо посмотрела на неё.

— Бабушка, зачем? У нас полно комнат, всё готово...

— Это дурной тон, — перебила её Элеанора тоном, не терпящим возражений. — Молодые девушки не должны жить в доме мужчины до брака. Особенно если речь идёт о таком доме, с такой репутацией и такими традициями.

Крис тихо вздохнула, понимая, что спорить бесполезно.

— И это касается вас обеих, — добавила Элеанора, переводя взгляд с Крис на Лиану. — Мы обязательно поговорим об этом сегодня вечером. Наедине.

Сантьяго, шедший позади и слышавший каждое слово, буквально сиял от восторга. Он наклонился к Крис и прошептал, но достаточно громко, чтобы слышали все вокруг:

— Крис, Крис, она вылитая Миранда Пристли. Копия. Одно лицо. Даже круче. Я влюблён.

Крис прыснула со смеху, прикрывая рот ладонью. Лиана тоже не смогла сдержаться и закашлялась, чтобы скрыть улыбку.

Элеанора, услышавшая шёпот, медленно повернула голову и посмотрела на Сантьяго поверх очков.

— Надеюсь, вы сравниваете меня с кем-то достойным? — спросила она с ледяной вежливостью.

— Более чем, мадам, — серьёзно кивнул Сантьяго, не моргнув глазом. — С легендой. С иконой.

На секунду воцарилась тишина. Даже Изабель замерла.

А потом — Элеанора позволила себе улыбнуться. Едва заметно, но это была улыбка.

— Вы открытый молодой человек, — сказала она. — Мне это нравится.

Сантьяго, почувствовав успех, расправил плечи и начал разряжать атмосферу своими лёгкими комментариями, рассказывая, как он готовился к приезду «королевской делегации», как чуть не устроил генеральную репетицию поклона перед зеркалом и как специально выучил три тоста на случай, если его попросят произнести речь. Он говорил легко, живо, с самоиронией, и даже строгий взгляд Элеаноры постепенно теплел.

Тем временем в столовой кипела работа.

Винали руководила процессом без лишних слов, отдавая распоряжения короткими кивками. К ней присоединились двое поваров — теперь всё приходилось делать самостоятельно, без помощи близняшек. После их увольнения штат уменьшился, но порядок только усилился: исчезла та скрытая напряжённость, которая всегда витала в воздухе, когда Гретта и Гратта были рядом. На длинном столе, накрытом белоснежной скатертью, появлялись одно за другим блюда: закуски, горячее, десерты. Приборы блестели идеальной чистотой, бокалы выстроились симметричными рядами, салфетки сложены изящными фигурами.

Лиана, заметив отсутствие привычных фигур, тихо подошла к Винали, которая поправляла цветочную композицию в центре стола.

— А где Гретта и Гратта? — спросила она вполголоса. — Я их что-то не вижу.

Винали спокойно, даже не повернув головы, поправила салфетку.

— Адам их уволил, — ответила она будничным тоном, будто сообщала о погоде.

Крис, стоявшая рядом и прислушивавшаяся к разговору, поперхнулась воздухом и закашлялась.

— Что? — переспросила она, не веря своим ушам.

Лиана моргнула, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— В смысле... уволил? Сегодня? Прямо сейчас?

Винали наконец повернулась к ней и посмотрела прямо в глаза.

— Сегодня утром, — сказала она спокойно. — Видимо, раз ты вынесла такое решение — этого оказалось достаточно. Он сказал: «Слов Лианы достаточно.»

Мир вокруг будто на секунду замер.

— Он... серьёзно? — прошептала Лиана, чувствуя, как внутри всё переворачивается.

— Абсолютно, — подтвердила Винали, и в её голосе не было ни тени сомнения.

Крис шагнула ближе, схватив Лиану за руку.

— То есть... он реально их выставил? Просто потому что ты сказала?

— Да.

Лиана стояла, не в силах сразу осмыслить услышанное. В голове эхом звучало: «Слова Лианы достаточно». Он даже не усомнился. Не уточнил. Не переспросил. Не вызвал её на разговор. Не попросил объяснений.

В груди разлилось что-то тёплое, почти обжигающее, и одновременно тревожное — от осознания того, какую власть он ей дал.

Она была в полном шоке. И, как ни странно, это не могло не вызвать улыбку. Маленькую, растерянную, но счастливую, которая медленно расползалась по лицу.

Крис толкнула её локтем в бок.

— Ну что, милашка, — усмехнулась она. — Имеешь влияние. Серьёзное влияние.

Лиана тихо рассмеялась, всё ещё не веря.

— Похоже на то.

К ужину дом словно затаил дыхание.

Эта фраза крутилась в голове Лианы, когда она стояла перед высоким зеркалом в своей комнате, и чем дольше она смотрела на своё отражение, тем больше понимала, что именно так оно и есть. Весь особняк, такой огромный и величественный днём, сейчас, в предвечерних сумерках, будто притих, ожидая чего-то важного. Даже свет в комнатах горел как-то иначе — мягче, интимнее, создавая атмосферу не просто ужина, а настоящего события.

Девушки переодевались каждая в своей комнате, но настроение было общим — то самое предвкушение, которое витает в воздухе перед большой встречей, когда всё должно быть идеально.

Лиана долго стояла перед зеркалом, примеряя то один, то другой вариант, пока наконец не остановилась на том, что заставило её сердце биться чаще. Белый корсет — плотный, с идеальной посадкой, словно сшитый по её меркам кутюрье, знающим женское тело до миллиметра. Он подчёркивал талию, делая её почти кукольной, и приподнимал грудь так, что линия декольте выглядела смело, но изысканно — именно та грань, где чувственность встречается с элегантностью, не переходя в вульгарность. Ткань мягко переливалась в свете ламп, отливая жемчужным блеском при каждом движении. К корсету она выбрала короткую юбку безупречного кроя — строгую, но открывающую стройные ноги ровно настолько, чтобы дразнить воображение, не давая ответов.

Волосы она уложила в лёгкие, крупные локоны, которые спадали на плечи и спину живым, объёмным каскадом. Макияж занял больше времени, чем обычно, но результат стоил каждой минуты: тени делали взгляд глубже, почти мистическим, тушь удлиняла ресницы, создавая эффект распахнутых глаз, а помада — нежно-розовая, с лёгким блеском — делала губы мягче, соблазнительнее.

Она выглядела не просто красиво — она выглядела уверенно. Женственно. Роскошно.

Лиана снова посмотрела на себя в зеркало, и на губах сама собой появилась улыбка. Она знала, для кого старается. И знала, что он оценит.

Крис выбрала тёмно-изумрудное платье с глубоким вырезом, которое сидело на ней так, будто было создано для неё задолго до её рождения. Цвет подчёркивал её кожу, делая её почти фарфоровой, глаза казались ярче, фигура — выразительнее. Платье струилось по бёдрам, облегало талию и расширялось книзу, оставляя за ней лёгкий шлейф — не столько из ткани, сколько из аромата её духов и той самоуверенности, которая всегда была её визитной карточкой.

Эмма, в отличие от сестёр, выбрала брючный костюм — светлый, почти бежевый, с приталенным жакетом и широкими брюками, которые делали её фигуру ещё более изящной. Костюм сидел идеально, подчёркивая её юность, но придавая и ту лёгкую взрослость, которая появляется, когда девочка превращается в женщину. Волосы она собрала в аккуратный, но не строгий узел, оставив несколько прядей у лица — они обрамляли его мягко, делая черты ещё нежнее.

Когда они встретились в коридоре перед лестницей, три пары глаз окинули друг друга одобрительными взглядами.

— Выглядишь сногсшибательно, — выдохнула Крис, глядя на Лиану.

— Ты тоже, — ответила та. — Томми упадет в обморок.

— Я на это и рассчитываю, — усмехнулась Крис, поправляя вырез.

Эмма смотрела на них с лёгкой завистью и восхищением.

— Вы как с обложки, девочки...

— Ты выглядишь потрясающе. — Лиана провела взглядом по сестре. — Этот костюм — просто бомба.

— Правда? — Эмма смущённо улыбнулась.

— Правда, — подтвердила Крис. — Ты в нём такая... утончённая. Кевин будет смотреть только на тебя.

Эмма закатила глаза, но на щеках выступил лёгкий румянец.

Вместе они спустились по лестнице, и каждая чувствовала, как сердце бьётся быстрее в предвкушении вечера.

Столовая встретила их мягким, тёплым светом, который лился из тяжёлых хрустальных люстр и настенных бра, создавая атмосферу одновременно торжественную и уютную. Длинный стол, способный вместить не один десяток гостей, был накрыт с той безупречной тщательностью, которая бывает только в домах, где традиции чтят больше, чем законы.

На белоснежной скатерти, идеально выглаженной и накрахмаленной, сверкал хрусталь, отражая огоньки свечей. Фарфоровые тарелки с тонким золотым ободком стояли на своих местах, серебряные приборы выстроились в идеальном порядке — от суповых ложек до ножей для рыбы. В центре стола возвышались композиции из живых цветов — белые розы, зелень, нежные бутоны, которые пахли тонко и ненавязчиво.

Блюда были выстроены с той особенной щедростью, которая бывает, когда готовят для самых дорогих гостей: запечённая рыба с лимоном и травами, покрытая золотистой корочкой, рядом с ней — аппетитные куски, каре ягнёнка с розмарином, ещё дымящееся, только что из печи; паста с трюфелем в глубокой керамической миске, от которой исходил такой аромат, что слюнки текли у каждого входящего, салаты с руколой и пармезаном, заправленные оливковым маслом, ассорти сыров на отдельной доске, свежий хлеб в плетёных корзинах, прикрытый льняными салфетками, маленькие соусники с авторскими соусами.

Бокалы — для воды, для красного вина, для белого — уже ждали своего часа, выстроившись ровными рядами. Всё выглядело безупречно, выверено, как и сам дом — продуманно до мелочей.

В зале уже были Кевин и Сантьяго. Кевин, в тёмной рубашке, расстёгнутой на верхнюю пуговицу, и строгих брюках, выглядел свежо и уверенно — он явно приложил усилия, чтобы быть сегодня на высоте. Сантьяго выбрал что-то более яркое: пиджак насыщенного синего цвета с бархатными лацканами, под которым виднелась безупречно белая рубашка, и узкие брюки. В его образе чувствовалась та лёгкая дерзость, которая всегда привлекала внимание.

Винали уже заняла своё место — чуть в стороне, но за столом. Сегодня она позволила себе сидеть вместе со всеми, и в этом жесте чувствовалось уважение к гостям и признание важности момента. Она сидела прямо, с обычным достоинством, но в её глазах читалось удовлетворение — всё готово, всё идеально.

И в этот момент снаружи послышался звук подъехавшей машины.

Все замерли.

Дверь открылась, и в столовую вошли Адам и Томми.

Они были в тёмных костюмах, безупречно сидящих по фигуре — видимо, только что с важной встречи, ещё не успев переодеться. Томми выглядел чуть легче, чуть живее, с быстрым, цепким взглядом, который сразу нашёл Крис и задержался на ней дольше положенного. Адам же был собран, холоден, с той самой тяжёлой уверенностью, которая заставляла пространство вокруг него подстраиваться, сжиматься, признавая его присутствие.

Они вошли вдвоём, и воздух в столовой словно стал плотнее. За ними зашли несколько людей, телохранителей, это сразу привлекло внимание Элеоноры и Изабель.

Изабель, сидевшая рядом с Элеанорой, сразу улыбнулась — открыто, тепло, с материнской гордостью за дочь, которая сумела привлечь такого мужчину.

— Добрый вечер, — сказала она приветливо.

Элеанора кивнула сдержанно, даже сухо. В её взгляде читалась оценка — холодная, профессиональная, без тени эмоций. Ни восторга, ни тепла — только холодное достоинство женщины, которая привыкла оценивать людей, а не восхищаться ими.

Адам коротко поздоровался, без тени  желания понравиться. Томми добавил чуть больше обаяния, чуть больше живости — улыбнулся, кивнул, нашёл пару тёплых слов для Изабель.

И в этот момент Лиана, сидевшая за столом, привстала со своего места, поправляя корсет.

Адам посмотрел на неё.

Этот взгляд изменился.

Мгновенно. Без предупреждения.

Сначала — скольжение по силуэту, быстрое, почти профессиональное, но с той особенной задержкой, которая бывает только у мужчин, видящих женщину, которая их волнует. Корсет. Открытая линия плеч. Изгиб талии. Ноги. Он даже не пытался скрыть, что рассматривает её с откровенным, почти голодным вниманием, которое не оставляло сомнений в том, что ему нравится увиденное.

Его челюсть слегка напряглась, желваки заходили на скулах.

Ему понравилось.
Очень.

Лиана почувствовала, как нарастает волнение — тот особенный коктейль из волнения, гордости и желания, который возникает, когда понимаешь, что смогла, что добилась именно той реакции, на которую рассчитывала.

Он подошёл ближе — медленно, не отрывая от неё взгляда. Даже не поздоровавшись ни с кем больше, не обменявшись любезностями.

— Прекрасно выглядишь, — тихо сказал он, наклоняясь к ней, и эти два слова, сказанные так, что слышала только она, прозвучали интимнее любого комплимента.

Он сел рядом с ней. Вплотную. Так, что их стулья почти соприкасались.

И через секунду она почувствовала — его колено коснулось её ноги под столом.

Лёгкое, почти случайное прикосновение. Но она знала — случайным оно не было.

Томми занял место рядом с Крис, и его взгляд тоже задержался на ней дольше обычного. Он окинул её изумрудное платье быстрым, но очень внимательным взглядом.

— Ты решила меня сегодня убить? — тихо бросил он, наклоняясь к её уху.

Крис усмехнулась, поправляя вырез.

— Посмотрим, как ты будешь себя вести.

— Я буду вести себя идеально, — пообещал он, и в его голосе звучала та особая хрипотца, которая появлялась, когда он смотрел на неё слишком долго.

Кевин сел напротив, и его взгляд сразу нашёл Эмму. Он улыбнулся ей — не широко, но тепло, по-особенному. Сантьяго устроился рядом с Эммой, с другой стороны, и его присутствие добавляло лёгкости и без того напряжённой атмосфере.

Винали аккуратно заняла своё место, сложив руки на коленях. Элеанора и Изабель сидели напротив Адама и Томми — две женщины, представляющие две разные эпохи, два разных подхода к жизни, и сейчас они смотрели друг на друга через стол, оценивая, взвешивая, принимая решение.

Напряжение было ощутимым. Оно висело в воздухе, как запах озона перед грозой — его чувствовали все, но пока никто не решался нарушить тишину.

Свечи горели ровно, их огоньки отражались в хрустале и фарфоре, создавая игру света и тени.

Бокалы наполнили — красное вино густо переливалось в бокалах, белое искрилось, как жидкое золото.

И ужин начался.

Атмосфера за столом была напряжённой, но пока контролируемой — ровно до того момента, пока Элеанора не отставила бокал с вином и не подняла глаза на Адама. В её взгляде не было враждебности, только упрямая решимость женщины, которая привыкла говорить то, что думает, независимо от последствий.

— По правде говоря, — начала она, и её голос прозвучал в тишине столовой негромко, но с той особенной интонацией, которая заставила всех присутствующих замереть, — я до сих пор не принимаю того факта, что мои внучки живут в этом доме. В доме преступник. Давайте будем называть вещи своими именами.

Адам медленно повернул к ней голову.

В его взгляде не было ни тени удивления или раздражения. Только спокойная, почти ленивая уверенность, смешанная с тем особенным вызовом, который появлялся у него, когда кто-то осмеливался говорить с ним на равных. Он смотрел на Элеанору с лёгкой, едва заметной усмешкой в уголках губ — наглой, самоуверенной, той самой, что говорила: «Я слышу тебя, и мне плевать».

Томми, сидевший рядом с Крис, чуть напрягся. Его взгляд метнулся к брату, потом к Элеаноре, и в голове у него, судя по выражению лица, уже лихорадочно прокручивались варианты, как смягчить этот разговор, как перевести его в более безопасное русло, пока не началось то, что остановить будет невозможно.

Но Элеанора ещё не закончила.

— Я понимаю, что не могу запретить взрослым людям принимать свои решения, — продолжила она, чуть склоняя голову и глядя прямо на Крис. — Я уповаю на то, что моя внучка Крис примет решение, которое не разобьёт ей сердце, и что всё будет хорошо. Это её выбор, и я его уважаю.

Крис поджала губы, но ничего не сказала, только положила руку на колено Томми под столом — жест, который должен был его успокоить.

Изабель, сидевшая рядом с матерью, вдруг подалась вперёд, и в её глазах блеснули слёзы — не те, что текут от слабости, а те, что выступают от искреннего, глубокого волнения.

— По правде говоря, — сказала она, и голос её дрогнул, — мы очень долго с этим свыкались. Очень долго пытались смириться. И я... я просто боюсь за дочь, понимаете? Мне страшно, что её жизнь под угрозой. Что каждый день, каждую минуту она может оказаться в опасности, и я ничего не смогу сделать.

Томми, услышав это, подался вперёд, и его лицо, обычно лёгкое и улыбчивое, стало серьёзным до суровости.

— Изабель, — сказал он, и в его голосе не было привычной шутливости, только искренность и твёрдость, — С Крис ничего не случится. Мы обеспечиваем безопасность лучше, чем кто-либо.. И это не просто слова — это обещание.

Крис сжала его руку, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти благодарное.

Но Элеанора не дала этому моменту продлиться долго. Она снова перевела взгляд на Адама.

— Я знаю, что ваш отец сейчас наверху, — сказала она, и в её голосе появились металлические нотки. — И я больше чем уверена:это сделали какие-нибудь ваши враги. Как по классике. Вопрос в другом: где гарантия, что такого же не произойдёт с моими внучками? Где гарантия, что завтра мы не получим звонок с известием, которое разобьёт нам сердца?

Адам откинулся на спинку стула, небрежно, почти развязно. Он смотрел на Элеанору с той самой нахальной улыбкой, которая, казалось, говорила: «Ты думаешь, меня можно пронять такими вопросами?»

— Гарантий, — сказал он спокойно, растягивая слова, — никаких нет никогда. Ни у кого. Вы можете умереть завтра от сердечного приступа. Или от того, что подавитесь вот этим хлебом.

Он кивнул на корзину с хлебом, и в его глазах мелькнул насмешливый огонёк.

— Жизнь — штука непредсказуемая. И чем быстрее мы это примем, тем легче нам живётся.

Элеанора смотрела на него в упор. Ни один мускул не дрогнул на её лице.

— Верно, — кивнула она. — Но когда угроза очевидна, её лучше избежать. Или хотя бы попытаться.

Сантьяго, чувствуя, что атмосфера накаляется до предела, попытался вставить свою привычную шутку:

— А можно я скажу тост? У меня есть отличный тост про хлеб и сердечные приступы, очень жизнеутверждающий...

— Санти, не сейчас, — тихо, но едва сдерживая смех  сказала Эмма, коснувшись его руки.

Элеанора даже не взглянула в их сторону. Она продолжала смотреть на Адама.

— Я слышала, что вы сейчас глава вашего клана, — сказала она, и это был не вопрос, а утверждение.

Адам медленно кивнул, не отводя взгляда.

— Да, — подтвердил он. — Я.

— Что вы всем заправляете, — продолжила Элеанора, и её голос стал тише, но от этого только яростнее. — Что вы решаете, какое преступное дело провернуть завтра, а какое послезавтра. Кого убрать, кого прибрать к рукам. Кому жить, а кому умереть.

Адам снова кивнул. Спокойно. Без тени смущения или желания оправдаться.

— Всё верно.

— И какое же будущее вы обещаете моей внучке? — спросила Элеанора, и в её голосе прозвучала та особенная сталь, которая заставила даже невозмутимую Винали чуть напрячься.

Лиана, почувствовав, куда дует ветер, попыталась вмешаться:

— Бабушка, пожалуйста, давай не ...

Но Адам даже не повернул головы в её сторону. Он смотрел только на Элеанору, и в его глазах горел тот опасный огонь, который появлялся, когда кто-то бросал ему вызов.

— Я не обещаю ей ничего, — сказал он спокойно. — Ничего в стиле «будешь жить идеально, как в сказке». Она будет жить рядом со мной. И что бы ни встретилось на её пути — такова судьба. Моя судьба. И её.

Элеанора прищурилась. В её взгляде появилось то самое выражение, которое Лиана видела всего несколько раз в жизни — когда бабушка была по-настоящему разгневана.

— Вот как? — переспросила она. — То есть вы даже не пытаетесь создать иллюзию безопасности?

Кевин, чувствуя, что разговор заходит в тупик, попытался смягчить его спокойным тоном.

— Лиана не ребёнок. Она знает, где находится.

Эмма кивнула в поддержку.

Томми добавил:
— И Крис тоже. Мы не держим их здесь силой.

Но Элеанора перебила его, не повышая голоса, но с такой властной интонацией, что все замолчали.

— То есть вы поженитесь? — спросила она, переводя взгляд на Крис и Томми.

Крис кивнула, сжимая руку Томми под столом.

— Да, бабушка. Мы поженимся.

— Когда? — спросила Элеанора коротко.

— Приблизительно через месяц, — ответил Томми. — Мы планируем через месяц. Все детали уже обсуждаются.

Элеанора кивнула. Один короткий кивок, который мог означать что угодно — от одобрения до простого принятия информации.

— А Лиану в жёны брать не хотят? — спросила она, и в её голосе прозвучала та особенная, ледяная ирония, которая была её фирменным знаком.

Лиана вздрогнула, почувствовав, как внутри всё сжалось от обиды.

— Бабушка, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — пожалуйста. Не надо.

Но Элеанора даже не посмотрела на неё. Она смотрела на Адама, ожидая ответа.

Адам усмехнулся. Коротко, почти беззвучно.

— Для чего эта формальность ? — спросил он, и в его голосе звучала та особенная наглость, которая, казалось, была его второй натурой. — Она уже принадлежит мне. Зачем нам штамп в паспорте?

Элеанора на секунду замерла. А потом — резко, неожиданно для всех — стукнула прибором о тарелку. Звук получился звонким, почти оглушительным в напряжённой тишине.

Она взяла бокал с вином, сделала большой глоток, поставила его обратно и только потом заговорила:

— Принадлежит вам и спит в вашей комнате, не так ли?

Лиана вспыхнула до корней волос. Краска залила щёки, шею, даже плечи.

— Бабушка! — воскликнула она. — Это уже слишком! Прекрати!

— Нет, почему слишком? — Элеанора даже не взглянула на неё. — Давайте называть вещи своими именами. Мы все здесь взрослые люди. Она ваша игрушка, Адам? Временная? И когда наиграетесь — выкинете, как надоевшую вещь?

Томми открыл рот, чтобы вмешаться, но Крис опередила его, резко подавшись вперёд:

—Бабушка , это не так...

— Помолчите, — отрезала Элеанора, даже не взглянув на него. — Я говорю с главой семьи.

Она снова перевела взгляд на Адама.

— Предположим, у вашего брата довольно серьёзные намерения относительно Крис. Они поженятся. И такую судьбу она выбирает сама. Но Лиана? Что выбирает Лиана? Статус кого? Девушки? Любовницы? Я уверена, что в ваших кругах это не воспринимается как что-то серьёзное.

Адам слушал её с абсолютно невозмутимым лицом. Ни один мускул не дрогнул. Только в глазах горел тот самый опасный огонь.

Когда она закончила, он чуть наклонил голову и спросил:

— Вас так интересует, спим ли мы с ней или нет?

Элеанора ни на секунду не отвела взгляда. Она приняла вызов.

— Это не интерес, — сказала она холодно. — Это желание узнать, насколько всё зашло далеко. Насколько вы уже втянули её в свой мир.

Адам улыбнулся. Медленно, хищно, с той самой наглостью, от которой у Лианы внутри всё переворачивалось.

— Очень далеко, — сказал он. — И очень глубоко.

Сантьяго, который как раз подносил бокал к губам, поперхнулся. Вино брызнуло на скатерть, он закашлялся, прикрывая рот салфеткой, и его глаза расширились до невозможного.

Лиана почувствовала, как земля уходит из-под ног. Щёки горели огнём, сердце колотилось где-то в горле.

Адам не останавливался.

— Я каждый вечер трахаю вашу внучку, Элеанора, — сказал он спокойно, смакуя каждое слово. — Каждую ночь. Иногда по два раза. Иногда прямо на столе в кабинете моего отца. Она кричит так громко, что, наверное, слышно во всём доме.

Томми резко вскочил с места, опрокинув стул.

— Адам! Какого чёрта?! — закричал он, и в его голосе звучало искреннее возмущение.

Кевин тоже встал, сжимая кулаки.

— Это уже перебор, Адам! Совсем перебор! — выкрикнул он.

Элеанора сидела неподвижно. Её глаза расширились — всего на секунду, но это было заметно. Однако она не сдала позиций. Её взгляд оставался твёрдым, устремлённым прямо на Адама, и в нём горела холодная, ледяная ярость.

Лиана схватила Адама за плечо. Сильно, до боли в пальцах.

— Адам! — выдохнула она, и в её голосе звучала такая злость, какой она в себе не подозревала. — Прекрати! Немедленно!

Адам даже не взглянул на неё. Он продолжал смотреть на Элеанору с той же нахальной улыбкой, ожидая её реакции.

Элеанора выдержала паузу. Длинную, тягучую, невыносимую.

— Вот как? — произнесла она наконец, и её голос звучал ровно, но в нём чувствовалось то самое напряжение, которое бывает перед взрывом. — Настолько вы относитесь к нам без уважения, что позволяете себе такие выражения за одним столом? Не стыдясь ни моего возраста, ни присутствия молодых девушек?

Адам пожал плечами — лениво, вызывающе.

— А чего мне стыдиться? — спросил он, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Мне абсолютно нечего стыдиться. Это моя женщина. Я делаю с ней всё, что захочу. И сколько раз захочу. Это факт, который не изменить никакими разговорами за ужином.

Он подался вперёд, опираясь локтями на стол, и в его глазах заплясали чертики.

— И не играйте мне на нервах, Элеанора. Вы же умная женщина. Вы знаете, как делаются эти дела в нашем мире. Вы знаете, что я не буду перед вами отчитываться, как школьник перед учительницей.

Он подмигнул ей.

Один короткий, наглый, вызывающий жест.

Элеанора побелела. Её пальцы, сжимавшие бокал, покраснели так, что, казалось, стекло вот-вот треснет.

— Вы... — начала она, и её голос дрогнул — впервые за весь вечер.

Но договорить она не успела.

Потому что в этот момент Лиана резко встала, опрокинув свой стул.

— Хватит! — закричала она, и в её голосе звучала такая боль, такая обида, такая злость, что все замерли. — Хватит! Оба!

Она попыталась удержать слёзы — сжала челюсти, закусила губу, вцепилась пальцами в скатерть, — но всё было бесполезно. Глаза наполнились влагой так быстро, что она не успела даже моргнуть, и первая слеза, горячая, предательская, покатилась по щеке, оставляя за собой мокрую дорожку. Подбородок задрожал, и она ничего не могла с этим поделать.

Она резко встала из-за стола — стул с громким скрипом отъехал назад, царапнув ножками по паркету, — и, закрывая лицо ладонью, вышла из столовой. Каблуки стучали по полу, выдавая её панику, её унижение, её боль.

Крис и Эмма почти одновременно вскочили следом — их стулья тоже жалобно скрипнули, и Изабель что-то тревожно спросила вслед, но они уже не слышали.

В холле, под высокими сводами, где эхо разносило каждый звук, Лиана уже не сдерживалась. Слёзы текли по щекам сплошным потоком, размазывая тушь, оставляя тёмные дорожки на коже. Дыхание сбивалось, перехватывало горло спазмами, и она хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

— Почему ты плачешь? — Крис схватила её за руки, сжала запястья, пытаясь привести в чувство. — Эй, ну что ты, перестань, посмотри на меня!

— Ты слышала, что он сказал? — голос Лианы ломался, срывался на крик, на шёпот, на всхлипы. — Ты слышала, какую фразу он позволил себе? При моей бабушке? При всех? Он... он рассказал всем... всем, чем мы занимались... в кабинете его отца... Он выставил меня... он сделал из меня...

Она не могла договорить. Слова застревали в горле, душили, не давали дышать.

Она плакала уже открыто, не скрываясь, не пытаясь держать лицо. Плечи дрожали, руки тряслись, и она чувствовала себя маленькой, беспомощной девочкой в этом огромном, чужом, холодном доме.

Эмма осторожно, почти невесомо гладила её по спине, водила ладонью по лопаткам, пытаясь успокоить, согреть, защитить.

— Лиана... — мягко сказала Крис, и в её голосе не было привычной насмешки, только усталая, взрослая нежность. — Послушай меня. В этом, в принципе, нет ничего такого. Правда. Это Адам. Он всегда такой. Всегда. Он не умеет по-другому. Это даже не удивляет — это просто факт.

— Вас не удивляет! — Лиана резко подняла голову, и в её глазах, красных, опухших, мокрых, горела такая боль, что Крис на секунду отшатнулась. — А меня — да! Я думала, что он будет... меняться ради меня. Что я для него значу больше, чем его чёртово эго. А он...

— Ради тебя? — прозвучал холодный голос сзади, разрезая тишину холла, как лезвие ножа.

Они обернулись.

Адам стоял у входа в холл, отделённый от них всего несколькими метрами, но казалось, между ними пропасть. Лицо его было спокойным. Слишком спокойным. Только желваки на скулах чуть заметно двигались, выдавая напряжение.

Эмма, взглянув на него, тихо сказала, почти шёпотом:

— Думаю, вам лучше поговорить наедине.

Она взяла Крис за руку и потянула в сторону, но перед тем как уйти, бросила на Адама короткий, но очень выразительный взгляд — осуждающий, холодный, почти враждебный. Он даже не заметил.

Адам сделал шаг к Лиане.

Один шаг. Всего один.

— Даже не смей приближаться ко мне, — прошептала она сквозь слёзы, и в этом шёпоте было столько боли, что, казалось, стены дрогнули.

Он остановился в шаге от неё.

— Что именно вызвало твои слёзы? — спросил он. Голос звучал ровно, но в нём чувствовалась та особенная нота, которая появлялась, когда он пытался понять, но не мог.

— Твои слова! — она смотрела на него с такой болью, с такой обидой, что ему, наверное, должно было стать стыдно. — Как ты мог? Как ты мог сказать такое? Это было ужасно! Унизительно! Отвратительно!

— Твоя бабушка много на себя берет, — ответил он спокойно, даже не пытаясь оправдываться — просто констатируя факт. — Она намеренно Лезла в отношения, которые её не касаются. Называла тебя игрушкой. Ты ожидала, что я буду молчать и улыбаться?

— Не говорить такие вещи! — голос её сорвался на крик. — Не так! Не при всех! Не про нас! Не про то, что было только нашим!

— Я могу вернуться и повторить, — холодно сказал он, и в его голосе не дрогнула ни одна нотка. — Мне абсолютно плевать, что она думают, Лиана. Абсолютно.

— Тебе плевать, что это меня расстроило?! — она почти кричала. — Тебе плевать на мои чувства?

Он шагнул ближе. Ещё один шаг.

— Мне плевать на их мнение, — сказал он, и в его голосе появились те самые нотки, которые она ненавидела и любила одновременно — жёсткие, непробиваемые. — На их чувства. На их ожидания. На их представления о нормах.

— А на моё?! — она толкнула его ладонями в грудь — со всей силы, на которую была способна. — На моё тебе тоже плевать?!

Он схватил её за плечо — не больно, но крепко, удерживая.

— Прекрати истерику, — сказал он. Не грубо, но твёрдо.

— Не трогай меня! — она рванулась, пытаясь вырваться.

Она резко выдернула плечо, но он снова удержал её — на этот раз сильнее, притягивая ближе, не давая уйти.

— Ты плачешь из-за слов? — спросил он, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на искреннее непонимание. — Серьёзно, Лиана? Из-за нескольких фраз?

— Ты унизил меня! — крикнула она ему в лицо, и слёзы текли, текли, не останавливаясь. — Ты выставил меня перед всеми... как... как...

— Как мою женщину? — перебил он жёстко. — Как ту, кто принадлежит мне?

Пощёчина прозвучала резко.

Звонко.

Этот звук, казалось, отразился от стен, от потолка, от мраморного пола и вернулся к ним многократным эхом.

Его лицо чуть повернулось в сторону — на щеке медленно проступал красный след от её ладони. Несколько секунд он молчал, просто стоял и смотрел куда-то в сторону, переваривая.

Лиана дрожала так сильно, что, казалась, сейчас развалится на части.

— Ты невыносимый, — прошептала она. — Ты просто невыносимый человек.

Он медленно повернул голову обратно. В его глазах не было злости — только усталость и что-то ещё, чему она не могла подобрать названия.

— Тебе стало легче? — спросил он тихо.

Она ударила его второй раз.

Сильнее.

— Нет! — выкрикнула она. — Мне не стало легче! Мне никогда с тобой не бывает легко!

Он смотрел на неё тяжёлым, пронзительным взглядом.

— Тогда скажи, — произнёс он медленно, вкладывая каждое слово, как удар, — Чего ты от меня ждёшь?

— Я хотела по-другому! — слёзы снова покатились, застилая глаза, мешая видеть его лицо. — Я всё это представляла по-другому! Чтобы ты уважал меня, а не унижал перед моей семьёй!

— Я не унижал тебя — резко сказал он, и в его голосе впервые появились эмоции — глухое раздражение. — Твоя бабушка назвала тебя игрушкой.

— Нет! — она снова толкнула его в грудь. — Ты выбрал своё эго! Ты не обо мне думал, когда говорил эти слова!

Он сжал челюсть так, что желваки заходили ходуном.

— Твоя бабушка назвала тебя игрушкой, — повторил он, медленно, чётко, будто вбивая гвозди. — Временной игрушкой, которую я выкину, когда наиграюсь. И ты ждала от меня другой реакции на эту провокацию?

— И ты решил доказать обратное... вот так?! — она развела руками, указывая на холл, на лестницу, на весь этот дом. — Рассказом о том, как ты трахаешь меня на столе своего отца? Это по-твоему нормальная реакция?

Он наклонился ближе. Так близко, что она чувствовала его дыхание на своих мокрых щеках. Голос его стал тише, но жёстче — та особенная тишина, которая страшнее любого крика.

— Разве недостаточно того, что я люблю тебя?

Она замерла.

Слёзы всё ещё текли, дыхание всё ещё сбивалось, но взгляд её стал другим — в нём мелькнуло что-то, похожее на надежду, смешанную с неверием.

— Недостаточно, — прошептала она, и это слово вырвалось из самой глубины. — Недостаточно, если ты ставишь меня в такое положение. Какая разница, кто что подумает? Какая разница, что скажет бабушка? Для меня это важно. Для меня! Ты понимаешь? Я не хочу, чтобы на меня смотрели с жалостью или презрением.

— Плевать, — сказал он глухо. — Абсолютно плевать, кто что думает.

— А мне — нет! — выкрикнула она. — Мне не плевать! Я не ты, Адам! Я не могу жить так, будто весь мир не существует!

Он смотрел на неё долго. Очень долго.

— Ты хочешь, чтобы я извинился? — спросил он наконец.

— Я хочу, чтобы ты понял, — выдохнула она. — Просто понял.

Она закрыла глаза. Вся энергия, вся злость, всё отчаяние вышли из неё разом, оставив только пустоту и тупую, ноющую боль.

— Мне тяжело, — выдохнула она, и голос её звучал устало, обречённо. — Мне правда морально тяжело с тобой. Я не знаю, как справляться с тобой. Я не знаю, как до тебя достучаться.

— Принимай меня таким, какой я есть, — сказал он. Не приказ — просьба.

— Я не могу, — тихо ответила она. — Потому что ты очень сложный. Абсолютно сложный для меня  человек.

Он резко притянул её к себе.

Она упёрлась руками ему в грудь — рефлекторно, инстинктивно.

— Отпусти! — крикнула она, но в голосе не было силы.

Он обнял её крепко. Слишком крепко. Так, будто боялся, что если ослабит хватку хоть на миллиметр, она убежит, растворится, уйдёт навсегда.

— Перестань бороться со мной, — прошептал он куда-то в её волосы. — Просто перестань.

— Я не... — её голос ослаб, сорвался на всхлип. Она пыталась вырваться, дёргалась, била его кулаками по груди, но его руки были сильнее — стальные, непробиваемые. — Отпусти меня... пожалуйста...

Он держал её.

Не отпускал.

И постепенно, медленно, её сопротивление угасло. Плечи опустились, руки бессильно повисли вдоль тела. Лоб упёрся ему в грудь, и она стояла так, прижатая к нему, вся мокрая от слёз, дрожащая, сломленная.

И в этот момент входная дверь холла распахнулась.

Резко, громко, без предупреждения.

Холодный ночной воздух ворвался внутрь, заставив пламя свечей в канделябрах заметаться, отбрасывая дикие тени на стены.

Антонио вошёл первым — его массивная фигура заслонила свет из подъездной аллеи. Лицо невозмутимое, как всегда, но в глазах мелькнуло что-то — удивление? Замешательство? — при виде этой сцены.

За ним, цепляясь за руку бабушки, вошёл Эван.

Маленький, в тёплой курточке, с той самой красной машинкой в руке. Его глаза — серо-голубые, такие огромные на бледном лице — расширились, когда он увидел Лиану в руках Адама, с заплаканным лицом, размазанной тушью, дрожащую.

Рядом с ним, чуть позади, вошла его бабушка — Мери Скотт, такая же прямая, такая же напряжённая, как в прошлый раз. В руках она держала несколько сумок, за ней катились чемоданы — два больших, один поменьше.

Чемоданы прокатились по мраморному полу с тихим, но отчётливым шорохом, нарушая тишину.

И в этом застывшем, неловком, тяжёлом мгновении, когда прошлое и будущее столкнулись в настоящем, когда ссора и примирение зависли в воздухе, не найдя разрешения, когда маленький мальчик с глазами, похожими на глаза человека, который всё ещё держал её в объятиях, стоял на пороге её новой жизни .