Во власти Мафии|18+

«Человек, которому нечего терять, очень опасен»
— Джордж Мартин

Кафе они покинули уже в молчании.

Лиана перечитывала сообщение снова и снова, пока буквы не начинали плыть перед глазами. Каждое слово врезалось в сознание раскалённым тавром: «Я тебя предупреждал. Ты сделала выбор. Теперь увидишь цену».

— Он знает, — выдохнула она, когда они уже сидели в машине. Голос прозвучал глухо, будто со дна колодца.

Крис закатила глаза, но в этом жесте не было обычной бравады — только нервное раздражение, которое она даже не пыталась скрыть.

— Конечно знает. Ты правда думала, что его люди не заметят, как старуха зашла? Они наверняка уже доложили, как только мы переступили порог. А может, и раньше.

Лиана выдохнула, прижимаясь затылком к холодному стеклу.

— Мы даже не подумали. Даже не проверили, следит ли кто.

— Да плевать, — отрезала Крис, хотя голос её стал суше, в нём прорезались нотки, которых Лиана раньше не слышала — что-то между вызовом и страхом. — Что они сделают? Съедят нас?

— Не съедят, — тихо ответила Лиана, глядя, как за окном проплывают огни ночного города. — Но сделают так, что есть расхочется.

Они просидели в кафе ещё около получаса после ухода Мери. Просто сидели, почти не разговаривая. Заказали еду, просто чтобы растянуть время, создать видимость нормальности. Лиана ковыряла вилкой салат, даже не чувствуя вкуса — листья зелени казались бумагой, курица — резиной. Крис листала телефон, и каждые пару минут раздражённо сбрасывала входящие от Томми, даже не читая сообщения.

— Он волнуется, — заметила Лиана, косясь на экран.

— Пусть волнуется, — буркнула Крис, хотя пальцы её чуть дрожали, когда она проводила по стеклу. — Ему полезно.

Когда они наконец вышли, ночной воздух ударил в лицо прохладой, но не принёс облегчения. У входа, прислонившись к капоту чёрного внедорожника, стояли Антонио и второй телохранитель — высокий, молчаливый, с каменным лицом, которое, казалось, никогда не выражало эмоций. Антонио курил, пуская дым в темноту, и при их появлении затушил сигарету о подошву ботинка, даже не глядя на них.

Крис остановилась перед ним и, вскинув подбородок, процедила с лёгкой язвительной улыбкой:

— Надеюсь, вы хорошо провели время снаружи. Было интересно считать, сколько раз мы моргнули?

Антонио лишь коротко кивнул, и в этом кивке не было ни тени улыбки.

— Наша задача — безопасность.

— Ага. — буркнула Крис и, резко развернувшись, села в машину, громко хлопнув дверью.

Лиана задержалась на секунду, встретившись взглядом с Антонио. В его глазах — тёмных, непроницаемых — не читалось ничего. Ни осуждения, ни сочувствия. Только профессиональное ожидание. Она отвела взгляд первой и скользнула на заднее сиденье рядом с Крис.

Дорога до особняка прошла в гнетущей тишине. Лиана смотрела в окно, в бесконечную темноту за стеклом, и ощущала, как внутри нарастает холод — не тот, что сковывает тело, а тот, что пробирается под кожу, сворачивается клубком где-то под рёбрами, пульсирует в такт биению сердца. В темноте за окном мелькали деревья, редкие фонари, силуэты машин на встречной полосе — но всё это казалось нереальным, плоским, будто декорации к фильму, в котором она оказалась случайно.

Когда ворота распахнулись, впуская их на территорию, особняк предстал перед ними совсем иным, чем прежде. Не домом — крепостью. Освещённые окна горели жёлтым светом, но в этом свете не было уюта — только настороженность, только предупреждение. На подъездной аллее, вдоль идеально подстриженных кустов, стояло несколько машин, которых Лиана раньше не видела. Три чёрных внедорожника с тонированными стёклами, низкий спортивный автомобиль тёмно-серого цвета, ещё один — матово-чёрный, с агрессивным обвесом. Они стояли неровной линией, будто их бросили в спешке, не заботясь о порядке, и это нарушало привычную безупречность усадьбы.

Люди. Их было больше, чем обычно. У входа, возле служебных дверей, курили двое мужчин в тёмных костюмах — Лиана видела их мельком, но лица показались незнакомыми. Ещё один стоял у крыльца, говорил по телефону, жестикулируя свободной рукой. Голоса не доносились, но сама картина — эти тени, эти фигуры, эти припаркованные машины — кричала о том, что внутри происходит что-то важное. Что-то, чего лучше бы не видеть.

Они вышли из машины. Ноги слушались плохо, будто налились свинцом. Крис шла рядом, сжав губы в тонкую линию, и Лиана чувствовала её напряжение каждой клеткой кожи.

Антонио открыл тяжёлую дубовую дверь, и они вошли в холл.

И замерли.

Первое, что бросилось в глаза — свет. Он лился из всех люстр, всех бра, всех торшеров, заливая пространство неестественной, почти больничной яркостью, не оставляющей места теням. Мраморный пол отражал эту яркость, делал воздух звонким, прозрачным, будто предсмертным.

На диванах сидели люди.

Они занимали все кресла, все места у стола, стояли у стен, прислонившись к колоннам. Лиана узнавала их не всех — только тех, кого видела раньше, но атмосфера, тяжёлая, густая, как смола, не оставляла сомнений: здесь собрались люди из клана.

Энцо сидел в глубоком кожаном кресле у камина, вытянув длинные ноги и закинув лодыжку на колено. Высокий, худой, с острыми чертами лица и аккуратно подстриженными седыми усами, которые придавали ему сходство со старым голливудским актёром. Тёмный костюм сидел на нём безупречно, но в том, как он держал в пальцах незажжённую сигару, чувствовалась расслабленность — поза зверя, который не видит угрозы, но готов в любой момент вскочить и разорвать глотку.

Рядом с ним, на низком пуфе, устроился Доминик — полный, с круглым лицом и седыми волосами, зачёсанными назад. Он казался самым безобидным из всех — но глаза его, маленькие, тёмные, цепкие, смотрели на вошедших с таким прищуром, что внутри всё обрывалось. Он походил на старого мясника, который знает о своих клиентах всё — включая то, как они будут кричать.

Рэймонд стоял у подножия лестницы, скрестив руки на груди. Его седая голова была чуть опущена, но взгляд из-под нависших бровей буравил пространство с той особенной тяжестью, которая бывает у людей, видевших слишком много смертей. Он не двигался, не менял позы — просто стоял, как статуя, как живое напоминание о том, что этот дом хранит много секретов и все они однажды выходят наружу.

Халид — смуглый мужчина с очень густыми волосами, и светлыми глазами — сидел на подлокотнике дивана, перебирая чётки. Пальцы двигались медленно, ритмично, но в этом ритме чувствовалось напряжение, готовое в любой момент сорваться в действие.

Ещё двое мужчин из клана — Лиана не знала их имён, но запомнила лица — замерли у высоких окон, глядя в темноту сада. Они не обернулись на звук шагов, но по тому, как напряглись их спины, стало ясно: они всё слышат, всё видят, всё замечают.

Винали стояла чуть в стороне, у арки, ведущей в коридор. Её лицо было бледным, руки сцеплены перед собой, и в глазах читалась тревога — не за себя, за них. Она переводила взгляд с девушек на мужчин, и в этом взгляде было что-то материнское, отчаянное — предупреждение, которое она не могла произнести вслух.

Гретта и Гратта — замерли у стены, превратившись в безмолвные статуи. Они не смотрели на вошедших, уткнувшись глазами в пол, но их позы кричали о по скорее уйти из этого места.

Томми и Адам стояли в центре зала.

Они что-то обсуждали — вполголоса, но так, что каждое слово, казалось, отдавалось эхом от стен. Их голоса — низкие, ровные, без эмоций — разрезали тишину, и в этой ровности чувствовалась та опасная грань, за которой начинается буря.

— ...если на Форестов  действительно работали финны, — говорил Доминик, и его мягкий, почти вкрадчивый голос контрастировал с жёсткостью слов, — значит, информация утекла изнутри. Это не случайный слив. Кто-то знал график, знал маршрут, знал, где и когда заложить. Бомба была собрана не здесь, как мы уже знаем.

— В Финляндии её активировали, — подтвердил Рэймонд, и его голос прозвучал как удар колокола — глухо, весомо, не терпя возражений. — Модель старая, проверенная. Под машину. Точечно. Профессионально. Такое не доверяют любителям.

— Мы уже отследили поставку, — холодно сказал Адам, и при этих словах в холле будто стало ещё холоднее. — Источник — не наша страна. Но это не значит, что здесь нет хвостов. Я хочу знать всё. Каждое имя. Каждую сумму. Каждый телефонный звонок за последние три месяца.

Томми кивнул, и в этом кивке читалось полное согласие, полное единство с братом.

— Кто-то из тех кто сотрудничает с Форестами может решить, что мы слишком расслабились.

— Или что мы слишком долго живём, — добавил Энцо, и в его усмешке блеснул золотой зуб.

В этот момент шаги девушек эхом разнеслись по мраморному полу. Каждый звук — стук каблуков, шорох одежды — отражался от стен, умножался, возвращался, заполняя пространство чем-то невыносимо громким в этой гнетущей тишине.

Томми поднял голову первым.

Его взгляд метнулся к Крис, и в нём мелькнуло что-то — облегчение, смешанное с тревогой, с вопросом, который он не решался задать при всех. Но он тут же взял себя в руки, лицо стало непроницаемым.

— Подожди, — сказал он кому-то из мужчин, даже не глядя в ту сторону. Голос прозвучал резче, чем обычно. — Поставим паузу.

Все взгляды — десятки глаз, тяжёлых, оценивающих, опасных — повернулись к ним.

Лиана физически ощутила этот взгляд. Он давил на плечи, на грудь, на горло, высасывал воздух, оставляя после себя только пустоту. Ей захотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, стать невидимой — но ноги приросли к полу, не слушались, не двигались.

Адам и Томми одновременно сделали несколько шагов вперёд.

Они встали рядом. Плечом к плечу. Как никогда — на одной линии. Братья. Глава семьи и его правая рука. Те, кто держит в руках судьбы всех, кто сейчас находится в этом зале.

Прямо напротив Лианы и Крис.

Лиана почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Сердце билось громко, почти в ушах — глухие, тяжёлые удары, которые, казалось, слышны всем. Кожа на руках покрылась мурашками, ладони стали влажными, и она сжала их в кулаки, впиваясь ногтями в кожу, чтобы хоть как-то унять дрожь.

Крис тоже побледнела. Не от страха — она вообще редко боялась по-настоящему, — а от осознания масштаба.  Что за этим столом, на этих диванах, у этих стен сидят люди, для которых слово «ликвидировать» не пустой звук. Люди, которые умеют задавать вопросы и получать ответы. Любой ценой.

Адам медленно оглядел зал, словно проверяя, все ли на месте, все ли слышат. Его взгляд скользнул по Энцо, по Доминику, по Рэймонду, по Халиду — и вернулся к девушкам.

— Как раз вовремя, — произнёс он, и в его голосе не было ни злости, ни угрозы. Только абсолютное спокойствие.

Энцо усмехнулся, откинувшись на спинку дивана и закинув руку на подлокотник. В его позе читалось что-то театральное, нарочито расслабленное — но глаза оставались холодными, как у рептилии.

— О, вот и мини Доусон, — протянул он, и в его голосе сквозила насмешка, от которой по коже пробегали мурашки. — Дэнни, кстати, не приехал. Папаша в депрессии, представляете? Слёзы, сопли, размазывание носа по подушке. Жалкое зрелище.

Он хмыкнул, словно это было самое смешное, что он слышал за последнее время. Но никто не засмеялся. Никто даже не улыбнулся.

Лиана никак не отреагировала. Внутри от его слов что-то скрутилось в тугой узел. Что с папой? Резкая тревожная мысль, которую она решила отложить до личного разговора с Адамом. Она смотрела только на Адама, не в силах отвести взгляд, и в этом взгляде было всё: и страх, и надежда, и отчаяние, и глупая, ничем не оправданная вера в то, что он всё поймёт, что он не тот, о ком говорила Мери, что это какая-то чудовищная ошибка.

Адам перевёл взгляд на неё.

Серые глаза — холодные, как вода в горном озере, как лёд, который не тает даже под солнцем. В них не читалось ничего. Ни злости, ни разочарования, ни боли. Только бесконечная, пугающая пустота.

— Она сегодня виделась с моим ребёнком, — сказал он. Спокойно. Ровно. Будто сообщал о чем-то незаурядным.

В зале стало так тихо, что было слышно, как тикают старые напольные часы в углу. Каждый звук — тик-так, тик-так — отдавался в висках, в груди, в каждой клетке тела.

Крис резко посмотрела на него. В её глазах вспыхнуло что-то — возмущение, неверие, гнев.

— Что? — выдохнула она, и это слово прозвучало как пощёчина.

Томми напрягся. Всем телом. Он перевёл взгляд с Крис на брата и обратно, и в его глазах читалась буря — смесь непонимания, тревоги и чего-то ещё, чему Лиана не могла подобрать названия.

Адам продолжал смотреть только на Лиану.

— Думаю, нам стоит уделить внимание нашим дамам, — произнёс он, и в его голосе появилась та самая сталь, которая не оставляла сомнений: разговор будет серьёзным. Разговор будет долгим. И лёгким он не будет.

Он сделал шаг вперёд.

Один шаг. Всего один — но Лиане показалось, что расстояние между ними сократилось до миллиметра, что он уже рядом, что его холод добрался до неё, обжёг кожу, проник под рёбра.

— Расскажешь как прошла встреча? — спросил он, и в его голосе не было угрозы. Только спокойное, убийственное любопытство. — Или мне рассказать?

Повисла пауза.

Все взгляды — Энцо, Доминика, Рэймонда, Халида, остальных — впились в Лиану, прожигали её насквозь, выворачивали наизнанку, заставляя чувствовать себя подопытным кроликом, за которым наблюдают сквозь стекло.

И теперь уже никто не улыбался

Она стояла в центре этого зала, под десятками взглядов, и чувствовала себя мухой, попавшей в паутину. Каждое движение, каждое слово, каждая тень эмоции на лице — всё фиксировалось, оценивалось, взвешивалось на невидимых весах.

Крис стояла рядом — подбородок приподнят, спина прямая, но Лиана знала её слишком хорошо, чтобы не заметить: пальцы кузины сжались в кулак, а мысленно она уже достала оружие и направила на всех, кто смотрит на них как на подопытных кроликов. Она играла в храбрость, но внутри у неё всё дрожало так же, как у самой Лианы.

Томми переводил взгляд с брата на девушек и обратно, и в его глазах читалось то особое выражение, которое бывает у людей, оказавшихся между двух огней.

Доминик, старый лис, почувствовал накал раньше других. Он медленно поднялся с дивана — грузно, но с той особенной грацией, которая бывает у крупных хищников, — поправил пиджак, одёрнул манжеты и сказал с нарочитой непринуждённостью, будто предлагал перенести светскую беседу в более удобное место:

— Может, мы тогда пока сами поднимемся к Винсенту? Проведаем старика, заодно дела обсудим. Дадим вам... обсудить личное.

Он сделал шаг в сторону лестницы. Один шаг. Всего один.

— Сидите. На месте.

Голос Адама прозвучал не громко. Не резко. Но в нём было столько стали, столько абсолютной, непоколебимой власти, что в зале будто что-то щёлкнуло. Электрический разряд. Смена частоты.

Доминик замер.

Никто не шелохнулся. Даже дыхание, казалось, затаили все разом — от прислуги у стены до видавших виды мафиози на диванах. Рэймонд, который секунду назад невозмутимо листал какие-то документы, медленно, очень медленно опустил их на столик и поднял взгляд на Адама.

— Никто никуда не поднимается.

Доминик посмотрел на него. Секунду. Две. Дольше, чем следовало бы, если бы он не был старым другом семьи, если бы не знал Адама с пелёнок. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Обида? Но он быстро взял себя в руки, усмехнулся уголком губ и медленно, с достоинством, вернулся на своё место, грузно опустившись в кожаное кресло.

— Как скажешь, — произнёс он с лёгким поклоном головы. В этом жесте читалось признание поражения — маленького, локального, но важного.

Томми выдохнул сквозь зубы. Едва слышно. Но Лиана услышала.

Пространство сократилось — до его серых глаз, в которых не читалось ровным счётом ничего.

— Итак, — произнёс он.

Он не торопился. Не спешил. Он давал тишине работать на него, давал напряжению расти, заполнять собой каждый уголок этого огромного зала. Это было хуже, чем если бы он достал нож и кого нибудь пырнул.

— Ты была в кафе, — сказал он, и каждое слово падало в в атмосферу, как кирпич в стоячую воду. — С женщиной. С ребёнком.

Он сделал ещё шаг вперёд. Один шаг — но Лиане показалось, что расстояние между ними сократилось до миллиметра.

— Несмотря на то, что я ясно, чётко и недвусмысленно сказал тебе не лезть в это.

Он оказал на нее настолько сильное давление, что ей показалось она не умеет разговаривать совсем, она не могла произнести ни слова, а если и могла не знала что сказать.

— Я задал вопрос, — добавил он, чуть склонив голову набок. Жест был почти участливым, почти заботливым — и от этого ещё более пугающим. — Мне повторить?

Лиана смотрела на Адама так, будто пыталась понять — он играет или действительно устроил для нее суд на глазах у кровожадных присяжных. В его лице не дрогнул ни один мускул. Он стоял перед ней — воплощение спокойной, абсолютной власти.

— Ну, Лиана... — голос Адама стал почти мягким. Почти. — Ты же влезла в это. Ты решила, что можешь за моей спиной что-то проверять. Искать на меня грязь. Собирать улики, как заправский детектив. Ты нарушила мое правило, чего я не прощаю никому.

Она сглотнула. Горло пересохло так, что, казалось, слова застревают где-то на полпути, царапая гортань.

— Я просто хотела знать правду, — выдохнула она, и голос её прозвучал тихо, почти жалко в этой гулкой тишине.

— Правду? — он усмехнулся. В этой усмешке не было веселья. Только ледяная, презрительная ирония.

Крис дёрнулась вперёд, готовая что-то сказать, бросить вызов, защитить Лиану, но Томми едва заметно коснулся её локтя — короткое, быстрое движение, которое сказало больше любых слов: «Не сейчас. Не вмешивайся. Ты сделаешь только хуже».

В этот момент Антонио, стоявший у входа, бесшумно приблизился к Адаму. Он не произнёс ни слова — просто наклонился чуть ближе и кивнул, коротко, по-военному.

Адам даже не повернул головы. Он смотрел только на Лиану, не отпуская её взгляда ни на секунду, будто боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе, если он отведёт глаза хоть на мгновение.

— Привезли? — спросил он. Голос его звучал ровно, будто речь шла о погоде или о том, что подали на ужин.

— Да, — так же коротко ответил Антонио.

Несколько человек в комнате переглянулись. Энцо приподнял бровь, медленно провёл пальцем по своим идеально подстриженным усам. Доминик перестал вертеть в пальцах незажжённую сигару. Рэймонд чуть заметно усмехнулся в усы — усмешкой человека, который уже знает, чем это кончится, и заранее наслаждается зрелищем.

Они знали этот тон.

— Ну, заводи, — спокойно, будто речь шла о чашке кофе, сказал Адам. — Мне интересно. Любопытно, как сейчас выглядит мой ребёнок.

Слова прозвучали как глухой выстрел.

— Подожди, брат, — вмешался Томми, шагнув вперёд и вставая между Адамом и дверью. Его голос звучал твёрдо, но в нём чувствовалось напряжение — то особое напряжение, которое бывает, когда идёшь против старшего, против главы семьи. — Может быть, это мой ребёнок. Ты не один такой плодовитый в этой семье. Мне тоже любопытно посмотреть.

Он странно улыбнулся — криво, нервно, но в этой улыбке чувствовалось что-то ещё. Что-то, чего Лиана не могла понять. Он подмигнул Крис — быстро, почти незаметно, но жест был слишком нарочитым, слишком вызывающим для этого момента.

Крис замерла. Её глаза расширились, но она ничего не сказала.

— Томми, — голос Крис прозвучал нервно — ты начинаешь меня раздражать.

— Это только начало, — тихо ответил Томми, глядя ей  прямо в глаза. Между ними пробежала искра

Двери распахнулись.

Вошла Мери Скотт — напряжённая, с прямой спиной, будто держалась на одной только гордости, на одном только отчаянии, которое уже не помещалось в груди и рвалось наружу. Лицо её было бледным, руки сжимали ручку сумки с такой силой, что рука покраснела , но взгляд оставался твёрдым. Она шла, как на эшафот — с высоко поднятой головой, готовая ко всему, но в каждом её шаге читалась мольба, которую она не смела произнести вслух.

За ней, упираясь и спотыкаясь, плёлся Эван.

Он что-то сердито шептал — его детский голосок пробивался сквозь гробовую тишину зала, как тоненькая ниточка света в кромешной тьме, как напоминание о том, что в этом мире, где взрослые решают судьбы железом и кровью, есть ещё что-то хрупкое и беззащитное.

— Бабушка, я хочу домой... — бормотал он, цепляясь за её юбку маленькими пальцами, в которых всё ещё была зажата красная машинка. — Я не хочу тут... Ты обещала быстро... Ты сказала, мы просто поговорим и уйдём...

Он спотыкался на ровном месте — то ли от усталости, то ли от страха, который уже заползал в его детское сердце липким, холодным ужом. Но упрямо шёл вперёд, потому что другого выхода у него не было. Потому что бабушка сказала — надо.

— Эван, тише, — зашептала Мери в ответ, не оборачиваясь, боясь потерять ту крошечную решимость, которая ещё держала её на ногах. — Потерпи немного. Мы скоро уйдём. Я обещаю.

Внимание всех мужчин в комнате сосредоточилось на ребёнке. Энцо даже привстал со своего кресла, подавшись вперёд, как хищник, учуявший добычу. Доминик тоже подался корпусом, его  тёмные глаза ощупывали мальчика с ног до головы, будто сканировали, искали сходство. Рэймонд прищурился так, что его глаза превратились в две щёлочки.

Адам не двинулся.

Но его лицо стало другим.

Серьёзным. Холодным. Почти каменным. И в то же время в нём появилось что-то, чего Лиана никогда раньше не видела. Что-то, чему она не могла подобрать названия.

Томми медленно осматривал мальчика, будто искал в его чертах знакомые линии, будто пытался прочесть в этом детском лице ответ на вопрос, который мучил его последние несколько минут.

Эван поднял взгляд.

Серо-голубые глаза — яркие, чистые, не по-детски пронзительные. Густые тёмные брови, которые выделялись на бледном лице двумя чёткими линиями. Длинные, пушистые ресницы, обрамляющие эти невероятные глаза. Светлая, почти фарфоровая кожа. Чуть волнистые волосы цвета тёмного шоколада, падающие на лоб.

Ангельская внешность. Но взгляд — серьёзный, почти взрослый, в нём читалось что-то такое, от чего становилось не по себе.

— Подойди сюда, малыш, — сказал Томми, и голос его прозвучал удивительно мягко для этого зала, для этого момента.

Эван посмотрел на него. Потом на бабушку. Потом снова на Томми.

— Нет, — резко ответил он и сильнее вцепился в бабушкину руку, вжался в её ногу, спрятался за её юбку, как за последнюю защиту. — Бабушка, пойдём домой! Прямо сейчас! Я не хочу здесь!

— Эван, пожалуйста... — зашептала Мери, наклоняясь к нему, гладя его по голове дрожащей рукой. — Потерпи немного, малыш. Мы скоро уйдём. Я обещаю.

Тогда в разговор вступил Адам.

Он не повысил голос. Не сделал резкого движения. Он просто произнёс:

— Подойди сюда.

Тон был негромким. Почти будничным.
Но в нём было столько непоколебимой уверенности в том, что ему подчинятся, что мальчик замер на месте, как вкопанный.

Эван поднял голову и посмотрел на Адама.

Секунда. Две.

И маленький мальчик, который только что кричал и топал ногами, который упирался и требовал увести его домой, шагнул вперёд.

Один шаг. Потом второй.

В зале словно стало холоднее. Воздух загустел до состояния киселя. Каждый присутствующий понимал, что сейчас происходит нечто важное. Нечто, что определит судьбы многих людей в этой комнате.

Эван подошёл ближе, остановился в паре шагов от братьев. Смотрел исподлобья, набычившись, сжав машинку в руке так, что она, казалось, вот-вот треснет. В его глазах читалась сложная смесь — страх, упрямство, детская обида и то странное, необъяснимое притяжение, которое иногда возникает между людьми, связанными кровью, даже если они никогда не видели друг друга.

Томми наклонился чуть ближе, разглядывая мальчика с прищуром знатока. Он переводил взгляд с его лица на лицо брата и обратно, и в его глазах загоралось что-то — то ли узнавание, то ли торжество.

— Интересно... — протянул он медленно, смакуя каждое слово. — На кого из нас он больше похож? Что же покажет тест ДНК? Будет ли это сюрпризом для всех присутствующих?

— Никакого теста ДНК не нужно, — перебил Адам, и голос его прозвучал как удар хлыста. Он даже не посмотрел на брата — не отрывал взгляда от мальчика. — Очевидно же, что это мой ребёнок.

В комнате прокатился гул. Энцо присвистнул сквозь зубы. Доминик покачал головой. Рэймонд чуть заметно усмехнулся.

Томми медленно повернул к нему голову.

— Уверен? — спросил он, и в его голосе прозвучало что-то — не вызов, но вопрос, который имел значение.

— Абсолютно.

А потом Адам посмотрел на Лиану.

В его взгляде было что-то новое. Что-то, от чего у неё внутри всё оборвалось.

— Хотя... подожди, — сказал он, и голос его стал задумчивым, почти мечтательным. — Мы же не спросили тех, кто знает лучше нас. Тех, кто провёл собственное расследование.

Он перевёл взгляд на Лиану и Крис.

— Чей это ребёнок, девочки? — спросил он, и в его голосе не было насмешки. Только спокойное, убийственное любопытство. — Провели встречу, всё разузнали. Поделитесь результатами?

— Да, девочки, — поддержал Томми, и в его голосе прозвучали те же нотки. — Нам самим интересно. Давайте, просветите нас.

Лиана почувствовала, как в груди что-то сжалось в тугой, болезненный комок. Сердце билось где-то в горле, мешая дышать.

— Это должны знать не мы, — выдохнула она, с трудом ворочая языком. — А вы. Только вы. Мы не можем...

— Не можете? — перебил Адам, и в его голосе впервые за весь вечер появились эмоции — ледяная, презрительная насмешка. — А кто вас просил? Кто давал вам право соваться туда, куда не просили?

Он сделал шаг вперёд. Ещё один. Теперь они стояли почти вплотную.

— Ну, то есть ты, — сказал он медленно, вкладывая каждое слово, как удар. — Ты считаешь себя вправе нарушать то, что я тебе сказал. Игнорировать мои слова. Переступать через мои запреты.

Он обвёл взглядом зал — всех этих людей, замерших в напряжённом ожидании, — и его губы тронула холодная, опасная улыбка.

— Тогда сделаем вот что.

Пауза. Длинная, тягучая, невыносимая.

— Сегодня... — он указал прямо на Лиану. Палец его был твёрдым, без малейшей дрожи. — Она будет решать судьбу этого ребёнка.

Все напряглись. Энцо даже рот приоткрыл. Доминик замер с сигарой на полпути к губам. Рэймонд медленно выдохнул.

Томми прищурился, но промолчал. Только желваки на его скулах заходили ходуном.

— Как тебя зовут? — спросил Адам у мальчика. Голос его смягчился ровно настолько, чтобы не испугать ребёнка окончательно.

— Эван, — ответил мальчик тихо, почти шёпотом.

— Эван, — повторил Адам, будто пробуя имя на вкус. — Слушай меня внимательно, Эван. Сейчас эта девушка решит, что с тобой будет.

Он снова посмотрел на Лиану.

В его глазах не было жестокости. Не было злобы. Только спокойная решимость человека, который привык играть чужими судьбами, как шахматными фигурами.

— Ты будешь решать, — произнёс он, чеканя каждое слово. — Либо я принимаю его в семью. Даю ему свою фамилию. Обеспечиваю его до конца дней. Он будет жить здесь. В этом доме. На твоём, кстати, попечении. Ты будешь за ним присматривать. Заботиться. Воспитывать. Станешь ему практически матерью.

У Лианы перехватило дыхание. Воздух закончился. Лёгкие горели огнём.

— Либо... — голос Адама стал жёстче, в нём зазвенела сталь, — я выставлю его за дверь. И он будет жить в тени. С болеющей бабушкой, у которой проблемы с сердцем. Которая не дотянет и до его совершеннолетия. Может, в приюте. Может, на улице. Может, вообще нигде.

Эван нахмурился, губы его задрожали. Он не понимал всех слов, но интонации — эти страшные, взрослые интонации — доходили до него, пугали, давили.

— Бабушка... — прошептал он, и голос его сорвался. — Я не хочу... Я боюсь...

Он начал плакать — тихо, скупо, как плачут дети, которые уже научились сдерживаться, но не могут больше. Слёзы катились по его бледным щекам, падали на машинку, которую он всё ещё сжимал в руке.

И впервые за весь вечер он посмотрел на Адама со страхом.

Настоящим, животным страхом.

— Решать тебе, — произнёс Адам, и в его голосе не было ни капли сомнения. Только абсолютная, пугающая уверенность в своей правоте.

— Что значит — решать мне? — голос Лианы дрогнул, сорвался, превратился в жалкий хрип. Она чувствовала, как слёзы подступают к горлу, как мир начинает плыть перед глазами. — Я не могу решать такие вещи! Это не моё право! Не моя ответственность!

— Можешь, — отрезал Адам, и его голос стал твёрже камня.

Он сделал ещё шаг ближе. Теперь они стояли почти вплотную.

— Я сказал тебе тогда, что сам лично  предоставлю доказательства? Помнишь? Ты решила что тебе плевать.

Он повысил голос — впервые за весь вечер. Не до крика, но до той опасной громкости, которая страшнее любого крика.

— Теперь решай. Он остаётся здесь, в этой семье, под твоей опекой? Или уходит в никуда?

— Для начала нужно понять — он твой ребёнок или нет! — выкрикнула Лиана, и в ее голосе прозвучала очень сильная злость на него. — Это же безумие — решать судьбу ребёнка, не зная наверняка!

— Он мой ребёнок, — сказал Адам. Тихо. Спокойно. Абсолютно уверенно. — Мой сын.

Тишина стала оглушительной.

— Вопрос не в этом. — добавил он. — Вопрос в том, готова ли ты взять на себя ответственность за своё любопытство.

Лиана смотрела на него и не могла поверить. Не могла принять эту чудовищную логику, эту жестокую проверку, в которой ставкой была жизнь маленького мальчика.

— В таком случае я не решаю ничего, — выдохнула она, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Я отказываюсь от выбора. Это не мой выбор.

Адам медленно кивнул. В его глазах мелькнуло что-то — то ли удовлетворение, то ли разочарование.

— Отказываешься?

Он посмотрел на Антонио, стоявшего у двери.

— Тогда я выкину его за дверь. Прямо сейчас.

Мери вскрикнула — коротко, отрывисто, как раненый зверь. Она рванулась вперёд, но Рэймонд, стоявший рядом, мягко, но твёрдо удержал её за локоть.

— И сломаю ему жизнь, — добавил Адам спокойно. — Так же, как когда-то сломал жизнь его матери.

Сердце Лианы застучало в висках так сильно, что, казалось, его слышно во всех углах зала. Кровь пульсировала в ушах, перед глазами плыли чёрные точки.

— Я умею ломать жизни, — добавил он. В его голосе не было хвастовства. Только спокойная констатация факта. — Это моя работа. Моё ремесло. Я делаю это хорошо.

— Он может! — закричала Мери, вырываясь из рук Рэймонда. Слёзы градом катились по её лицу, тушь потекла чёрными дорожками, но ей было всё равно. — Я уверена, что он может разрушить жизнь так же, как разрушил жизнь моей дочери! Ты её избивал! Ты её ломал! Ты превратил её в тряпку, в тень, в ничто! Она боялась тебя до дрожи, до обмороков, до потери сознания!

Адам посмотрел на неё.

И кивнул.

Спокойно. Без тени эмоций.

— Да, — сказал он. — Именно так.

В зале кто-то шумно втянул воздух. Энцо перекрестился — быстро, почти незаметно. Доминик побелел. Даже Рэймонд, видавший виды Рэймонд, чуть заметно покачал головой.

— И сделаю то же самое с ним, — Адам кивнул на Эвана, который сжался в комок у ног бабушки, спрятав лицо в её юбке. — С вами. Со всей вашей роднёй. С каждым, кто встанет на моём пути.

Он перевёл взгляд на Лиану.

— Всё зависит от воли этой девушки. От того, что она скажет сейчас. От того, готова ли она взять на себя ответственность.

Все взгляды в зале — десятки глаз, тяжёлых, давящих, безжалостных — обратились на Лиану.

Крис замерла, превратившись в статую. Её лицо было белым как мел.

Томми стоял рядом с братом, и на его лице впервые за весь вечер не было ни тени улыбки. Только серьёзность. Только осознание того, что происходит нечто непоправимое.
Даже Доминик перестал усмехаться. Даже Энцо сидел тихо, не шевелясь.

Лиана стояла посреди этого зала.
Перед ней — заплаканный ребёнок, который сжимал в руке красную машинку и дрожал от страха.
За ним — сломленная женщина, потерявшая дочь и готовая потерять внука.

А перед ней, в нескольких шагах — мужчина, который смотрел на неё с этим холодным, испытывающим взглядом, будто проверял её на прочность, будто решал, достойна ли она находиться в его мире.

Она не понимала — это жестокая игра? Проверка на прочность? Или настоящий приговор, который она должна вынести?

И если она сейчас скажет слово — чью судьбу она действительно решит?

Ребёнка?
Или свою собственную?

— Оставляем его здесь.

Голос Лианы прозвучал тише, чем ей самой хотелось бы. Но в мёртвой тишине зала, где даже огонь в камине, казалось, затаил дыхание, эти два слова упали на мраморный пол тяжёлыми камнями и разнеслись эхом под высокими сводами.

Адам медленно повернул к ней голову.

Движение было плавным, почти ленивым — так животное  поворачивается на звук, уже зная, что добыча никуда не денется. Его серые глаза встретились с её глазами, и в них не было удивления. Не было вопроса. Только то, что заставило её сердце на секунду замереть, а потом забиться быстрее, сбивая ритм.

Он улыбнулся.

Не широко. Не радостно.
Это была не та улыбка, которой одаривают за подарки или приятные сюрпризы.

Это была улыбка удовлетворённого.
Человека, который поставил ловушку, притаился в засаде и теперь наблюдал, как жертва делает ровно тот шаг, который он просчитал шесть ходов назад.

— Вот и прекрасно, — произнёс он, растягивая слова с ленивой грацией кота, дорвавшегося до сливок. — Мери, собирайте свои вещи. Завтра переезжаете сюда.

Женщина дёрнулась так, будто её ударили током.

— Что? — выдохнула она, и в её голосе смешались растерянность, страх и первые нотки паники. — Нет, подождите... я не собиралась... я не могу... это не...

— Вы хотели безопасности для внука, — перебил Адам, и его голос зазвучал холоднее, чем мрамор под их ногами. — Вы её получите. В полном объёме. С проживанием, питанием и круглосуточной охраной. Можно сказать, джекпот.

Она открыла рот, пытаясь что-то возразить, но охрана уже подошла — бесшумно, слаженно, как хорошо отлаженный механизм. Двое мужчин в тёмных костюмах взяли её под руки — без грубости, но с той профессиональной неотвратимостью, от которой не уйти, не вырваться, не спрятаться.

— Но я не говорила, что хочу здесь жить! Я не собиралась... я пришла только поговорить! — её голос срывался на фальцет, пробиваясь сквозь тишину тонкой, отчаянной ниточкой.

— Завтра, — повторил Адам. Одно слово. Без эмоций. Без возможности обжалования.

Эвана тоже взяли за руки — осторожно, чтобы не сделать больно, но так, чтобы не вырвался. Мальчик оглядывался через плечо, его серо-голубые глаза, такие огромные на бледном лице, были полны слёз и непонимания. Он всхлипывал тихо, по-детски, и его маленькая рука всё ещё сжимала красную машинку — единственное, что оставалось от его мира.

— Бабушка... — позвал он жалобно, но его уже уводили.

Двери закрылись за ними с тяжёлым, окончательным стуком.

Адам окинул взглядом зал — медленно, цепко, будто пересчитывая присутствующих, оценивая их реакцию, запоминая каждое движение, каждый взгляд.

— Все к Винсенту, — произнёс он, и его голос снова стал деловым, будто только что не решалась судьба маленького мальчика, будто не ломали жизнь пожилой женщине. — Нам есть что обсудить.

Он переключился.

Мгновенно. Без паузы. Как щёлкнули выключателем.

Мужчины поднялись почти синхронно — отточенное движение людей, которые привыкли подчиняться приказам и знают цену времени. Томми поправил пиджак, одёрнул рукава, бросил быстрый взгляд на Крис — в нём читалось что-то тёплое, почти извиняющееся, но деловая собранность уже брала верх. Доминик усмехнулся чему-то своему, покачал седой головой. Рэймонд, проходя мимо Энцо, что-то тихо сказал ему на ухо — тот кивнул, коротко, по-военному.

Они двигались уверенно, медленно, с грацией крупных хищников, которым некуда спешить, потому что всё пространство принадлежит им по праву сильного. Их шаги — тяжёлые, твёрдые — отдавались эхом от мраморного пола, и это эхо звучало как барабанная дробь перед казнью.

Крис и Лиана остались на секунду без внимания.
Их будто выключили из кадра. Просто перестали замечать.
Они пошли следом, Чуть позади.

За спинами этих широкоплечих силуэтов, которые заполняли собой коридор, заслоняя свет, забирая воздух, оставляя после себя только запах дорогого парфюма, табака и чего-то неуловимого.

В конце процессии плёлся Энцо.

Он прищурился, когда его взгляд скользнул по Крис — медленно, нагло, с той особенной мужской оценивающей ленцой, от которой хочется прикрыться или провалиться сквозь землю. Его глаза задержались на её бёдрах дольше приличного, и он тихо присвистнул — едва слышно, но в тишине коридора этот звук прозвучал как пощёчина.

— Ничего себе вид... — протянул он с масляной улыбкой. — Аппетитная девочка.

Крис резко повернула голову, готовая выплеснуть всё, что накопилось за этот вечер, но раньше неё обернулся Томми.

Он обернулся так быстро, что воздух свистнул.

Его лицо изменилось мгновенно. Та тёплая мягкость, которая была в нём минуту назад, исчезла без следа, сменившись чем-то первобытным, опасным, что делало его похожим на брата больше, чем когда-либо.

— Ещё один такой взгляд на нее, Энцо, — сказал он, и голос его звучал ровно, без повышения, но с такой сталью, что у Крис мурашки побежали по коже, — и твоя любимая сигара окажется в твоей заднице. Глубоко. Без смазки.

Энцо расхохотался — громко, театрально, запрокинув голову.

— Расслабься, Томми, я только смотрю. Глазами. Это пока не запрещено.

— Смотри в пол, — отрезал Томми. — Или я сделаю так, что тебе больше никогда не захочется смотреть на женщин.

На секунду в коридоре повисла тишина.

Энцо перестал смеяться. В его глазах мелькнуло что-то — удивление, смешанное с уважением. Он кивнул — коротко, почти незаметно, и опустил взгляд.

Адам даже не обернулся.

Он шёл впереди, прямой как струна, не реагируя на этот обмен любезностями, и его спина, обтянутая безупречной тканью пиджака, говорила яснее любых слов: это мелкие разборки, не стоящие его внимания.

Мужчины свернули в правое крыло, туда, где находились комнаты Винсента.

Девушки — в противоположную сторону.

Лиана на ходу пыталась разглядеть Адама за чужими спинами. Его тёмный силуэт, прямую осанку, то, как он двигался — плавно, властно, будто сам воздух расступался перед ним. Она хотела поймать хотя бы взгляд. Хотя бы намёк на то, что он помнит о её существовании.

Но он не оглянулся.

Дверь в крыло закрылась с тяжёлым, окончательным стуком.

А девочки пошли в комнату Адама и Лианы.

Крис резко выдохнула — так, будто всё это время не дышала. Она прошлась по комнате, и её каблуки зло стучали по паркету, выдавая напряжение, которое она больше не могла сдерживать.

— Ты вообще понимаешь, что ты сейчас сделала? — спросила она, останавливаясь напротив Лианы. В её голосе звенело что-то между восхищением и ужасом.

— Я не могла позволить ему выкинуть ребёнка, — устало ответила Лиана. Слова выходили тяжёлыми, будто их вытаскивали из самого нутра клещами. — Ты видела этого мальчика? Он же совсем малыш. Он ничего не понимает. Он просто хотел картошку фри и домой.

— Он блефовал! — Крис всплеснула руками, и в этом жесте было столько эмоций, сколько она редко позволяла себе показывать. — Ты что, не видела? Он играл с тобой, как кошка с мышкой! Проверял на прочность!

— Я уверена, что да, — тихо сказала Лиана, глядя куда-то в сторону, в тёмное окно, за которым ничего не было видно. Только собственное отражение — бледное, усталое, с глазами, в которых застыл вопрос. — Он проверял. Весь этот спектакль был для меня.

— Тогда зачем согласилась?! — почти выкрикнула Крис, и в её голосе, наконец, прорвалось то, что она сдерживала весь вечер — страх за кузину, смешанный с непониманием. — Зачем ты поддалась на эту провокацию?

Лиана медленно повернулась к ней.

В её глазах не было слёз. Только та тихая, спокойная уверенность, которая приходит, когда принимаешь решение и больше не сомневаешься.

— Потому что если это игра, — сказала она, и каждое слово падало в тишину комнаты, как капли дождя в стоячую воду, — я не хотела, чтобы в ней пострадал ребёнок. Пусть это будет моей страховкой. Моей подстраховкой. Если я ошиблась — хотя бы малыш будет в безопасности.

Крис прошлась по комнате, её силуэт метался между стен, как загнанная птица.

— Ты добровольно впустила в этот дом женщину, которая обвиняет Адама в избиениях, — зашипела она, поворачиваясь к Лиане. — Женщину, которая назвала его монстром. Которая сказала, что он ломал её дочь. И ребёнка, который может оказаться его сыном! Ты представляешь, что теперь будет?

— Он не его, — тихо, но твёрдо сказала Лиана.

Крис замерла.

— Откуда ты знаешь? — спросила она, и в её голосе впервые за вечер появились не обвинительные нотки, а искреннее, человеческое любопытство.

Лиана замолчала.

Она смотрела куда-то сквозь Крис, сквозь стены, сквозь этот дом, туда, где в памяти всплывало лицо Адама — не то холодное, маской, которое он надевал при всех, а то, другое, которое она видела ночью. Утром. Когда он обнимал её. Когда целовал в лоб.

— Потому что... — она медленно подбирала слова, будто вытаскивала их из самой глубины, — он вёл себя не так. Если бы это был его сын... если бы он действительно знал, что этот мальчик от него... он бы не стал играть этим. Он бы не стал выносить это на показ, на суд этих людей. Он бы спрятал это. Защитил бы. Он... другой.

Крис фыркнула. Коротко, нервно.

— Ты его уже так хорошо изучила? За пару недель? Лиана, ты слышишь себя?

— Я чувствую, — сказала Лиана, и в её голосе прозвучала та тихая, упрямая сила, которую Крис знала в ней с детства. Ту, которая появлялась, когда Лиана была в чём-то уверена абсолютно, до самой последней клеточки.

— Чувствуешь? — переспросила Крис, и в её голосе смешались насмешка и отчаяние. — Лиана, он только что при всех угрожал сломать жизнь маленькому ребёнку. Он сказал, что умеет ломать жизни. Что это его работа. И он кивнул, когда та женщина обвинила его в избиениях. Кивнул и сказал «да, именно так».

— Он проверял меня, — упрямо повторила Лиана.

— Проверял?

— Да. Он смотрел, испугаюсь ли я. Отступлю ли. Спрячусь ли за чужими спинами или приму удар.

Крис устало опустилась на край кровати — вся её энергия, весь её боевой запал куда-то ушли, оставив только пустоту и тяжёлую усталость.

— А если ты ошибаешься? — спросила она тихо, глядя на подругу снизу вверх. — Если завтра выяснится, что этот ребёнок действительно от него? И что он действительно делал всё то, о чём говорила та женщина? Что тогда?

Лиана тоже присела рядом. Матрас прогнулся под их общим весом, и на секунду они снова стали просто двумя девушками, которые когда-то делили одну комнату в лагере, шептались по ночам о мальчиках и мечтали о будущем.

— Тогда... — Лиана глубоко вздохнула, собираясь с мыслями, — тогда я разберусь с этим. Как-нибудь. Но сначала я хочу услышать это от него. Лично. Без зрителей. Без этого цирка.

Пауза повисла между ними — тяжёлая, густая, как сироп.

— Завтра приезжают Эмма, Элеонора и моя мама, — напомнила Крис, и в её голосе прозвучала та особенная интонация, которая бывает у людей, сообщающих о приближении конца света. — И всё это будет в одном доме. Под одной крышей. Боже.

— Будет хаос, — тихо сказала Лиана, и в её голосе не было страха. Только принятие неизбежного.

— Будет война, — поправила Крис, качая головой. — Настоящая война. Особенно если Элеонора что-то почувствует. А она почувствует. Бабушка всегда всё чувствует. У неё нюх на скелеты в шкафах, как у ищейки на наркотики.

— Бабушка  всё чувствует, — согласилась Лиана.

— Вот именно. И если она узнает, что в доме появился таинственный ребёнок, который может быть от Адама, — Она втянула воздух. — И еще и о всех подробностях, касаемо матери мальчика , она устроит скандал.

Они переглянулись.

— Думаешь, завтра всё всплывёт? — спросила Лиана, и в её голосе впервые за вечер проскользнула неуверенность.

— С таким домом? — Крис усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Всё всплывает рано или поздно. Этот дом — как болото. Сколько ни кидай камни, тина всё равно поднимется на поверхность.

Крис вдруг усмехнулась — по-другому, легче, возвращаясь к своему обычному состоянию.

— Ладно, — сказала она, хлопнув ладонями по коленям. — Мне нужно готовиться.

— К чему? — удивилась Лиана.

— К сексу с Томми, — абсолютно серьёзно ответила Крис. — После сегодняшнего он точно решит, что я ему должна. За стресс, за нервотрёпку. Он придёт и скажет что-то вроде «детка, мне нужно снять напряжение». А я должна быть готовой. Стратегически.

Лиана невольно улыбнулась. Впервые за весь вечер.

— Ты невозможна, — сказала она, качая головой.

— А ты слишком спокойна, — парировала Крис, поднимаясь с кровати. — Слишком. Для девушки, которая только что согласилась стать приёмной матерью неизвестно чьему ребёнку.

— Я не соглашалась быть матерью, — возразила Лиана.

— О, милая, — Крис остановилась в дверях и обернулась, — в этом доме никто не спрашивает, на что ты соглашалась. Здесь просто ставят перед фактом. Спокойной ночи.

Дверь за ней закрылась.

Лиана осталась одна.

Она пошла в душ — медленно, будто каждое движение давалось с трудом. Стянула с себя одежду, которая за день стала почти родной, но сейчас казалась чужой, пропитанной чужими взглядами, чужими словами, чужой болью.

Тёплая вода стекала по плечам, по спине, смывая напряжение, но не трогая ту липкую тревогу, которая свернулась где-то под рёбрами.

После душа она надела чёрную шёлковую пижаму — мягкие, струящиеся штаны и свободную рубашку, которая скользила по коже, делая каждое движение медленным, почти невесомым. Ткань холодила разгорячённое тело, и этот контраст — холод снаружи, жар внутри — был почти приятным.

Она легла в кровать.

Свет оставила приглушённым — одну маленькую лампу на прикроватном столике, которая отбрасывала тёплые блики на стены, создавая иллюзию уюта.

Лиана пролежала так почти два с половиной часа.

Сначала на спине — глядя в потолок, где тени от прикроватной лампы рисовали причудливые узоры, складывающиеся в лица, которых не существовало. Потом на боку — поджав колени к груди, пытаясь согреться, хотя в комнате было тепло, слишком тепло, но холод шёл изнутри, из той точки под рёбрами, где поселилась тревога. Потом снова перевернулась на спину, чувствуя, как шёлк простыни скользит по разгорячённой коже, не принося облегчения.

Сон не приходил.

Каждые десять–пятнадцать минут она поднималась с кровати, бесшумно ступая босыми ногами по тёплому паркету, подходила к двери, приоткрывала её ровно настолько, чтобы впустить в комнату тонкую полоску света из коридора. Замирала, вслушиваясь.

Тишина.

Абсолютная, гулкая, давящая на уши так, что начинало звенеть в висках. Ни шагов охраны, ни приглушённых голосов, ни скрипа половиц — ничего. Будто особняк вымер, будто все, кто населял его днём, растворились в ночи, оставив после себя только стены и память.

Она возвращалась в кровать, ложилась, смотрела в потолок — и через десять минут всё повторялось снова.

Телефон светился в темноте холодным голубоватым светом, единственным маяком в этом море бессонницы. Она переписывалась с Эммой — пальцы двигались почти автоматически, слова рождались где-то на периферии сознания, пока основная его часть продолжала прокручивать события вечера снова и снова, как заезженную плёнку.

«Вы когда выезжаете?» — напечатала она, глядя на экран сквозь пелену усталости.

Ответ пришёл почти мгновенно — Эмма тоже не спала, или её разбудило сообщение.

«Утром. Ранним утром. Часов в семь уже выедем, если всё пойдёт по плану. А что? Всё нормально?»

Лиана закусила губу. Нормально? Что она могла ответить? «Да, всё отлично, просто мы тут решили судьбу маленького мальчика, который, возможно, сын Адама, и теперь он будет жить с нами, а ещё бабушка, которая обвиняет Адама в избиениях»?

«Да... почти», — написала она.

«Почти — это как?» — Эмма прислала смайлик с поднятой бровью.

Лиана помедлила. Потом быстро, пока не передумала, напечатала:

«В доме странная атмостура. Какая-то тяжёлая. И папы что-то не видно вообще. Один мужчина сказал что у него депрессия.»

Эмма прислала удивлённый смайлик — круглые глаза, приоткрытый рот.

«Эй. Депрессия? У отца? Ты серьёзно? Он же никогда... Ладно, завтра разберёмся. Ты как? Держишься?»

Лиана поймала себя на остром, почти физическом уколе вины.

Она не звонила отцу уже несколько дней. Не писала. Не спрашивала, как он. Даже не поинтересовалась, что с ним, когда услышала странные намёки от Энцо. Всё время — Адам, дом, напряжение, Крис, тайны, расследования. Её собственная жизнь, закрученная в водоворот событий, вытеснила из головы человека, который дал ей эту жизнь.

«Я завтра ему позвоню», — написала она, чувствуя, как слова обжигают стыдом. — «Обязательно. Первым делом».

И мысленно отругала себя. Резко, беспощадно, как умела только сама себя.

Но мысли об отце — тревожные, виноватые — не могли вытеснить другую, более навязчивую. Слова Энцо про «депрессию» зацепились за что-то внутри и не отпускали. И чем больше Лиана думала о них, тем сильнее ей хотелось увидеть Адама.

Не только потому что она ждала его — ждала с той тихой, отчаянной тоской, которая пугала её саму. Но и чтобы спросить. Чтобы посмотреть ему в глаза и попытаться понять, что на самом деле произошло сегодня вечером. Кто он — монстр, ломающий жизни, или человек, играющий сложную, многоходовую партию, в которой она была всего лишь пешкой?

Часы на телефоне показали 03:27.

— Всё, хватит, — прошептала она в тишину комнаты, и собственный голос показался чужим, будто принадлежал кому-то другому.

Она села на кровати, отбросив одеяло. Движения были резкими, решительными — если уж не спать, так хоть развеяться, пройтись, размять ноги, которые затекли от бесконечного ворочания.

Накинула лёгкий халат поверх чёрной шёлковой пижамы — ткань скользнула по плечам, холодила, но не спасала от внутреннего жара. Затянула пояс, поправила воротник и вышла в коридор.

Особняк ночью был другим.

Днём он казался просто большим, просто дорогим — с этими мраморными полами, тяжёлыми портьерами, антикварной мебелью, от которой веяло историей и деньгами. Ночью он становился чем-то иным. Тёмным. Глубоким. Почти чужим.

Свет горел только в редких бра — жёлтые островки в море темноты, которые создавали больше теней, чем освещали. Тени прятались по углам, тянулись по стенам, шевелились при каждом её шаге, будто жили своей собственной жизнью. Где-то скрипнула половица — звук отдался эхом, многократно усиленный тишиной, и Лиана вздрогнула, прижав руку к груди, где сердце колотилось, как птица в клетке.

Она прошла к комнате Винсента.

Коридор здесь был шире, свет — мягче, будто кто-то специально приглушил лампы, чтобы не тревожить покой больного. Лиана остановилась у массивной двери, замерла, прислушиваясь.

Тишина.

Даже аппаратура, которая днём тихо попискивала, отсчитывая удары сердца и дыхание, сейчас молчала — или звуки не проникали сквозь толстую древесину.

Она осторожно нажала на ручку. Дверь поддалась без звука — петли были смазаны, за всем здесь следили идеально.

В мягком ночном свете — горел только один торшер в углу, отбрасывая тёплый круг на пол — она увидела Винали.

Та уснула в кресле рядом с кроватью Винсента. Голова свесилась набок, волосы выбились из когда-то идеального пучка, закрывая половину лица. Плед, которым она укрывалась, сполз на пол, собравшись бесформенной кучей у ног. Она дышала ровно, глубоко — сон сморил её, несмотря на все попытки бодрствовать и дежурить.

Винсент лежал неподвижно. Мониторы тихо попискивали — ровно, монотонно, как метроном, отсчитывающий время, которое больше никуда не спешит. Его грудь поднималась и опускалась едва заметно, лицо в полумраке казалось спокойным, почти безмятежным.

Никаких голосов. Никаких признаков того, что здесь кто-то был после того, как мужчины ушли на совещание.

Лиана постояла ещё несколько секунд, вглядываясь в спящую Винали, в неподвижного Винсента, и тихо, стараясь не скрипнуть, закрыла дверь.

Может, уехал... — мелькнуло в голове, и от этой мысли внутри что-то болезненно сжалось. Может, его вообще нет в доме. Уехал по делам. Или к кому-то. Или...

Она оборвала себя, не давая мыслям уйти в опасную сторону.

Она обошла второй этаж.

Пусто.

Каждая комната, каждый коридор, каждая лестничная площадка встречали её тишиной и пустотой. Даже стало жутко — слишком тихо, слишком темно, слишком пусто для дома, который днём кишел людьми, голосами, движением. Пол скрипнул под её шагом — громко, неожиданно, и Лиана вздрогнула так сильно, что едва не вскрикнула, прижав ладонь ко рту.

И вдруг она вспомнила.

Кабинет Винсента.

Конечно.

Она направилась туда, стараясь ступать как можно тише, хотя в этой гулкой тишине каждый шаг казался ей оглушительным. Ноги скользили по прохладному паркету, халат мягко шелестел при каждом движении, и эти звуки, такие тихие, врезались в тишину, как игла в граммофонную пластинку.

Она подошла к массивной двери.

Постояла.

Секунд тридцать, не меньше. Может, целую минуту — она потеряла счёт времени.

Изнутри доносились приглушённые голоса.

Она не разбирала слов — только интонации, низкие, мужские, спокойные, но в этом спокойствии чувствовалось напряжение, как в натянутой до предела струне.

Она аккуратно нажала на ручку.

Дверь приоткрылась — бесшумно, почти как по маслу.

Внутри горел только настольный светильник на огромном столе красного дерева и мягкая подсветка от большого монитора, на котором мерцали какие-то графики и цифры. Остальное пространство кабинета тонуло в полумраке, где угадывались очертания книжных шкафов до потолка, кожаных кресел, тяжёлых портьер на окнах.

Адам сидел за столом.

Он сидел не так, как обычно — собранно, напряжённо, готовый к действию. Он сидел расслабленно, почти развалившись в кожаном кресле, которое, казалось, обнимало его со всех сторон. Одна рука подпирала подбородок, пальцы задумчиво касались губ — жест, который она видела у него нечасто, жест, выдающий глубокую внутреннюю работу, просчитывание вариантов, взвешивание рисков. Вторая рука была небрежно закинута на спинку кресла — жест собственника, человека, которому принадлежит всё пространство вокруг.

Его взгляд медленно перемещался с монитора ноутбука на Томми и обратно, вбирая информацию, анализируя, раскладывая по полочкам.

Томми стоял посередине кабинета.

Он выглядел иначе, чем днём — более живым, более человечным, но при этом более напряжённым. Галстук был ослаблен, болтался на шее неровной петлёй, верхняя пуговица рубашки расстёгнута, рукава закатаны до локтей, открывая сильные, покрытые тёмными волосами предплечья. Он раздражённо выдохнул — резко, сквозь зубы — и провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с него усталость.

— Если мы сейчас закроем Рим, — говорил он, и голос его звучал глухо, с той особенной хрипотцой, которая появляется к третьему часу ночи, — то лесной контракт по автоматически уйдёт к ним. Ты это понимаешь? Они только этого и добиваются. Спровоцировать нас на резкие движения, чтобы потом подобрать то, что упадёт.

Адам молча смотрел на него.

В этом молчании не было согласия или несогласия. Только ожидание. Только требование продолжать, договаривать, выкладывать всё до конца.

— Нам нужно либо перекупить цепочку поставок, — Томми начал загибать пальцы, — целиком, от первого до последнего звена. Либо..

В этот момент дверь скрипнула.

Совсем тихо. Почти незаметно.

Но в тишине кабинета этот звук прозвучал как выстрел.

Томми обернулся первым.

Его лицо, ещё секунду назад напряжённое и сосредоточенное, дрогнуло — удивление, быстро сменяющееся пониманием, и что-то ещё, чему Лиана не могла подобрать названия. Он узнал её. И в его глазах мелькнуло что-то — предупреждение?

Адам обернулся медленно.
Его взгляд остановился на Лиане.

И в этом взгляде, ещё секунду назад холодном и расчётливом, обращённом на графики поставок и риски ликвидации, произошло что-то. Что-то неуловимое, почти незаметное — но она увидела. Тени, которые дрогнули. Лёд, который дал микроскопическую трещину.

Тишина в кабинете стала плотной.

Лиана стояла в дверном проёме, в распахнувшемся халате, из-под которого виднелась чёрная шёлковая пижама. Волосы растрепались после бессонной ночи, глаза лихорадочно блестели в полумраке. Она чувствовала себя незваной гостьей, застигнутой на месте преступления — и одновременно понимала, что уйти уже не может.

Потому что его взгляд держал её крепче любых оков

Томми первым нарушил тишину.

Он перевёл взгляд с Адама на экран телефона, где одно за другим всплывали сообщения от Крис, и коротко усмехнулся — той особенной усмешкой, которая бывает у мужчин, когда они одновременно раздражены и польщены женским вниманием.

— Меня там Крис уже расстреливает сообщениями, — сказал он лениво, пряча телефон в карман. — Так что я вас оставлю.

Он прошёл мимо Лианы, задержавшись на секунду, чтобы подмигнуть ей с той лёгкой, почти братской улыбкой, которая всегда контрастировала с жёсткостью его брата.

— Спокойной ночи, — бросил он, уже берясь за ручку двери. — Постарайся выжить.

Дверь за ним закрылась с мягким, почти неслышным щелчком.

Лиана почувствовала, как сердце снова начинает биться чаще. Глухие, тяжёлые удары отдавались в висках, в горле, в кончиках пальцев, которые вдруг стали холодными.

Адам уже не смотрел на неё.

Его взгляд снова упёрся в монитор — холодный свет экрана подсвечивал резкие скулы, напряжённую линию челюсти, тёмные круги под глазами, которые стали заметнее за эту бесконечную ночь. Он сидел неподвижно, и в этой неподвижности чувствовалось что-то пугающее — застывшая лава, которая только снаружи кажется камнем, а внутри всё ещё кипит огнём.

Она сделала шаг вперёд.

Потом ещё один.

Тишина давила на уши, и каждый шаг по паркету казался ей выстрелом.

Она села на диван у стены — кожаный, холодный, пахнущий табаком и чем-то неуловимо мужским. Сложила руки на коленях, но почти сразу поняла, как это выглядит — поза послушной девочки, которая пришла просить прощения. И это разозлило её.

Она скрестила руки на груди. Привычный жест защиты. Барьер.

— Твоя злость настолько сильная, что ты решил даже не появляться в комнате сегодня? — спросила она тихо. Голос прозвучал ровно, но в нём чувствовалась та особенная хрипотца, которая появляется после бессонной ночи.

Он не повернул головы. Даже не моргнул.

— Мне нужно завершить дела.

Коротко. Сухо. Без эмоций.

Она кивнула, хотя он не мог этого видеть.

— Мы опять пришли к тому, с чего начали, да? — спросила она, и в голосе её появились первые нотки горечи. — Ты снова не хочешь меня понимать. И судя по тому, как ты отстранился... я всё испортила. Потому что нарушила правила.

На этот раз он поднял на неё взгляд.

Медленно. Тяжело.

— За правила, которые ты нарушила, — сказал он, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду, — ты уже понесла ответственность. Мы это выяснили. Вопрос закрыт.

— То есть сейчас всё нормально? — она прищурилась, пытаясь понять, что скрывается за этим ровным тоном. — Ты на меня не злишься? Мы можем просто забыть этот вечер и жить дальше?

— Более чем, — ответил он, и в его голосе не дрогнула ни одна нотка.

Она выдержала паузу. Долгую. Тягучую.

— Хорошо, — сказала она и встала. — Тогда я пойду спать. Одна. Без тебя.

Она сделала шаг к двери.

— Остановись.

Голос прозвучал тихо, но в нём было столько власти, что ноги сами приросли к полу.

Она обернулась.

— Что ещё?

Он медленно поднялся.

Движения были неторопливыми, почти ленивыми — Он обошёл стол, и каждый его шаг отдавался глухим эхом в гулкой тишине кабинета. Тени плясали на его лице от настольной лампы, делая черты ещё резче.

Он подошёл вплотную.

Так близко, что она почувствовала тепло его тела, запах — тот самый, особенный, смесь парфюма, табака и чего-то такого, от чего у неё всегда подкашивались колени.

Его пальцы — тёплые, чуть шершавые — мягко, но уверенно взяли её за подбородок, приподняли лицо вверх.

Она даже не успела вдохнуть.

Он поцеловал её.

Не резко. Не грубо.
Аккуратно. Так, будто она была сделана из тончайшего стекла.

Его губы коснулись её медленно, почти невесомо — пробуя, проверяя, позволит ли она. Тёплое дыхание смешалось с её, и на секунду мир перестал существовать. Не было этого кабинета, не было ночи, не было ссоры — только его губы, мягкие, настойчивые, и его рука, которая легла ей на щеку, большой палец едва заметно провёл по скуле.

Поцелуй углублялся медленно, без напора, без той хищной жадности, которая была между ними раньше. Это было что-то другое. Что-то, от чего внутри разливалось тепло, а в глазах защипало.

Она растерялась.

Её тело замерло. Мысли исчезли, растворились, сгорели дотла. Осталось только ощущение его губ, его тепла, его спокойной, почти пугающей нежности.

Когда он отстранился, она ещё секунду смотрела на него, не понимая, что происходит. В её глазах застыл вопрос, на который у неё не было слов.

Он взял её за руку — просто так, будто это было самое естественное в мире — и повёл к креслу.

Сел.

Потянул её за собой.

Она оказалась у него на коленях. Смутилась, попыталась немного отодвинуться, но его руки уверенно легли ей на талию, фиксируя, удерживая, но не больно — только напоминая, кто здесь главный.

— Можешь остаться со мной, — сказал он. Спокойно. Ровно. Будто не было этой ночи, будто не было ссоры, будто всё всегда было именно так.

Она выдохнула. Длинно. Трепетно.

— Можно задать один вопрос? — спросила она тихо.

— Какой?

Она смотрела ему прямо в глаза. В эти серые, холодные, бездонные глаза, которые видели её насквозь.

— Это не твой ребёнок, — сказала она. Не спросила. Утвердила.

Он не моргнул. Даже мускул не дрогнул на его лице.

— Неужели?

— Я почти уверена, — сказала она, и в её голосе зазвенела сталь. — И то, что ты устроил внизу... это было чудовищно. Жестоко. Бесчеловечно.

— Это не было ни чудовищно, ни жестоко, — ответил он, и его голос остался таким же ровным, будто они обсуждали его рабочие дела. — Это было необходимо.

— Ребёнок плакал, Адам, — она подалась вперёд, и её голос дрогнул. — Маленький мальчик стоял посреди зала, полного взрослых мужчин, и плакал. Он ничего не понимал. Он просто хотел домой. Это было слишком. Это было за гранью.

— Поплачет и перестанет, — отрезал он. — Дети быстро забывают. Через неделю он уже не вспомнит этот вечер. А через месяц будет считать этот дом своим.

— Ты не можешь этого знать!

— Могу. Потому что я сделал то, что должен был сделать. По-другому ты бы не поняла.

— То есть это была попытка меня перевоспитать? — она попыталась встать, но его руки только крепче сжались на её талии. — Ты устроил этот цирк, чтобы преподать мне урок?

— Нет, — сказал он, и в его голосе впервые появились эмоции — глухое раздражение. — Это была попытка показать тебе, что если я что-то запрещаю — есть границы, которые нельзя переступать.

— Ещё раз, Адам, — она смотрела на него в упор, не отводя взгляда. — Это ведь не твой ребёнок. Скажи мне правду. Хотя бы сейчас.

Он чуть склонил голову. В этом жесте было что-то опасное — так прицеливаются перед выстрелом.

— Мой, — сказал он.

— Нет, — покачала она головой. — Я не верю. Ты врёшь. Я вижу это.

— Этого ты не узнаешь, — ответил он, и его губы тронула та самая холодная улыбка. — Никогда. Это будет висеть между нами всегда. Вопрос без ответа.

— Ты не собираешься делать тест ДНК? — её голос сорвался почти до шёпота.

— Нет, — отрезал он. — Об этом тесте ты должна была просить меня раньше. Когда я тебя предупреждал.

— Это безумие, — выдохнула она. — Я не представляю, чтобы этот ребёнок жил здесь. Чтобы он рос в этом доме, среди этих людей, в этой атмосфере. Ты вообще понимаешь, что делаешь?

— Прекрасно понимаю, — ответил он. В его голосе не было сомнений. — Он будет жить здесь. Будет носить мою фамилию. Будет моим сыном во всех смыслах. Или ты думала, я шутил?

— Ты играешь с судьбой живого человека, — сказала она, и голос её стал тише, но от этого не менее пронзительным. — Просто чтобы доказать мне что-то. Чтобы наказать меня за то, что я посмела усомниться.

Он напрягся.

Она почувствовала это — мышцы под её руками стали жёстче, твёрже, превратились в камень.

Она осторожно положила ладони ему на шею, чуть приобняла, чувствуя, как под пальцами бьётся пульс — быстрый, неровный, выдающий то, что его спокойствие — только маска.

— Мне не нравится, когда мы в плохих отношениях, — прошептала она, почти касаясь губами его щеки. — Я хочу, чтобы всё было нормально. Я хочу... чтобы между нами было что-то настоящее. А не эта вечная война.

Он посмотрел на неё пристально. Долго. Так долго, что она начала задыхаться от этого взгляда.

— Всё и так нормально, — сказал он, и в его голосе появилась та самая холодная сталь. — Серьёзно, Лиана. Тебе нужно было всего лишь не переступать через одну черту. Одну. Я тебя предупредил. Я объяснил. Ты ослушалась. Скажи мне теперь — проблема во мне или в тебе?

В её глазах вспыхнуло раздражение. Яркое, жгучее, как огонь.

— Всё понятно, — процедила она сквозь зубы.

Она попыталась встать — резко, решительно, но он удержал её. Руки на талии сжались стальным обручем, снова усаживая её на место.

— Я не сказал тебе уходить, — произнёс он. Тихо. Опасно.

— А я хочу уйти! — вспыхнула она, и голос её зазвенел, как натянутая струна. — Мне надоело это, Адам! Сколько можно?! Ты постоянно давишь, контролируешь, решаешь за всех, манипулируешь, играешь в свои игры, а я должна просто принимать это и улыбаться?

Голоса стали громче. Они перекрывали друг друга, сталкивались в воздухе, как клинки.

— Ты думаешь, это игра? — резко бросил он, и его глаза потемнели. — Ты думаешь, я развлекаюсь? Ты лезешь туда, куда тебя просили не лезть, рискуешь не только собой, но и всеми, кто рядом, а потом удивляешься последствиям!

— А ты думаешь, я буду просто молчать и смотреть, как ты превращаешься в монстра?!

Он резко поднялся.

Она едва успела отскочить — его движения были быстрыми, непредсказуемыми, как у зверя, которого загнали в угол.

Бутылка виски со стола полетела в сторону, ударилась о стену и разбилась вдребезги. Янтарная жидкость растеклась по паркету тёмной лужей, осколки стекла блестели в свете лампы, как рассыпанные бриллианты.

Она вздрогнула. Отшатнулась. Прижалась спиной к стене.

— Ты хочешь знать, на что я способен? — его голос стал низким, опасным, почти шипящим. — Ты хочешь увидеть настоящего меня? Я умею уничтожать Лиана, Это не фигура речи. Это не метафора. Это то, что я делаю каждый день. И ты сегодня это увидела.

— Я видела только то, как ты запугивал ребёнка! — выкрикнула она, и слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. — Я видела, как ты сломал пожилую женщину! Как ты наслаждался своей властью!

— Я показывал тебе границы! — он шагнул к ней, и она вжалась в стену, потому что отступать было некуда. — Я показывал тебе, что будет, если ты продолжишь совать нос туда, куда не просят!

Он шагнул ещё раз — и теперь между ними не осталось расстояния.

Его ладонь ударила рядом с её головой — глухо, по стене, так сильно, что, казалось, штукатурка треснула. Он нависал над ней — огромный, тёмный, опасный, и в его глазах бушевала буря, которую он с трудом сдерживал.

Она замерла.

Сердце билось так сильно, что ей казалось — его слышно во всём доме. Глухие, тяжёлые удары отдавались в висках, в горле, в каждой клетке тела. Дышать стало трудно, воздух закончился, лёгкие горели огнём.

По щеке скатилась слеза.

Одна. Потом вторая.

Он заметил.

В его глазах что-то дрогнуло. Тот самый лёд, который она считала вечным, дал трещину. И в этой трещине она увидела то, чего никогда не видела раньше — не гнев, не раздражение, не власть. Что-то другое.

Она смотрела на него — не с ненавистью. Не со страхом. С болью. С той глубокой, надрывной болью, которая бывает только у людей, которым есть что терять.

— Я не твой враг, — прошептала она.

Голос сорвался, превратился в хрип.

— Я не враг тебе, Адам. Я просто... я просто хочу понимать тебя. А ты каждый раз отталкиваешь меня. Каждый раз, когда я подхожу слишком близко, ты ставишь стену.

Тяжёлое дыхание повисло между ними.

Он стоял, прижимая её к стене, и его грудь тяжело вздымалась. В глазах бушевала буря — гнев, боль, что-то ещё, чему она не знала названия. Его рука всё ещё была прижата к стене рядом с её головой — и эта рука дрожала. Едва заметно. Но она видела.

— Я не знаю, как с тобой, — прошептала она, и слёзы текли по её лицу, падали на его рубашку, оставляя тёмные пятна. — Я не знаю, как до тебя достучаться. Каждый раз, когда мне кажется, что я нашла ключ, ты меняешь замки.

Он молчал.

— Я не уйду, — сказала она тихо, но твёрдо. — Что бы ты ни делал. Как бы ты ни отталкивал. Я не уйду. Хотя черт возьми надо! Любой нормальный человека уже бы бежал от такого, но я не могу, и что самое страшное не хочу

Он закрыл глаза.

Всего на секунду.

Когда он открыл их, буря немного утихла. Не исчезла — но отступила, давая место чему-то другому.

Его рука медленно опустилась со стены. Легла ей на щеку. Большой палец провёл по мокрой дорожке слезы, стирая её.

А его руки обняли её — крепко, надёжно, прижимая к себе так, будто он боялся, что она исчезнет.

Она ещё всхлипывала, уткнувшись лицом ему в грудь, когда его пальцы вдруг сжались на её затылке — не больно, но требовательно, властно, приподнимая её лицо, заставляя посмотреть на него. В этом жесте не было грубости — только абсолютная уверенность в том, что она подчинится. И она подчинилась. Подняла на него глаза — красные, опухшие от слёз, но в них уже не было отчаяния. Только усталость и что-то ещё — то самое, что заставляло её возвращаться к нему снова и снова, несмотря ни на что.

— Хватит, — сказал он тихо. Не приказ — просьба. Почти мольба. — Хватит плакать.

Она шмыгнула носом, вытирая слёзы тыльной стороной ладони — жест почти детский, беззащитный, и вдруг почувствовала, как его руки скользят по её спине, прижимая ближе, стирая последние миллиметры расстояния между ними. А губы нашли её шею — сначала нежно, едва касаясь, пробуя на вкус солёную влажную кожу, потом настойчивее, горячее, вбирая в себя её боль, её слёзы, её усталость.

— Адам... — выдохнула она, но это было даже не имя — просто звук, просто воздух, просто признание того, что она здесь, что она его, что она сдаётся.

Он целовал её шею — медленно, смакуя каждый сантиметр, каждую пульсирующую под кожей жилку. Его губы переместились на ключицы — острые, выступающие, такие хрупкие под его ртом. Потом на плечи — он стягивал с плеч халат, и ткань скользила по коже, оставляя за собой дорожку мурашек, пока не упала на пол бесшумной лужей шёлка.

Его пальцы уже расстёгивали верхнюю пуговицу её пижамной рубашки. Медленно. Очень медленно. Он будто намеренно растягивал этот момент, заставляя её сердце биться быстрее, заставляя каждый нерв вибрировать в ожидании. Вторая пуговица. Третья.

| Дальнейшая сцена содержит откровенные материалы сексуального характера и предназначена только для читателей старше 18 лет.|

Ткань распахнулась, открывая его взгляду грудь — высокую, упругую, с тугими сосками, которые затвердели мгновенно, стоило только прохладе воздуха коснуться их.

Он замер.

Всего на секунду.

Но в этой секунде было столько голодного, жадного восхищения, столько первобытного, животного желания, что у неё перехватило дыхание. Она видела, как его зрачки расширились, как дрогнули ноздри, как напряглись желваки на скулах — он сдерживал себя, с трудом, из последних сил.

Его ладони легли на её грудь — горячие, чуть шершавые, такие большие, что почти полностью накрывали её. Она чувствовала каждую линию на его ладонях, каждую мозоль, каждый шрам — и от этого тактильного контакта по телу пробегала дрожь, глубокая, внутренняя, сотрясающая всё естество.

Он сжимал их медленно, изучающе, будто пробовал на вкус через прикосновения. Будто запоминал на ощупь — форму, тяжесть, упругость. Большие пальцы водили по соскам — сначала нежно, едва касаясь, дразня, заставляя её выгибаться навстречу, искать большего. Потом настойчивее, увереннее, описывая круги, сжимая, пощипывая — ровно настолько, чтобы сладкая боль пронзила всё тело, смешиваясь с удовольствием в один взрывной коктейль.

— Адам... — снова выдохнула она, и в этом звуке было уже не сопротивление, не просьба остановиться — мольба. Чистая, неприкрытая мольба о большем.

Он наклонился и взял в рот её сосок.

Горячий. Влажный. Невероятный.

Язык описывал круги — медленные, сводящие с ума, дразнящие. Он посасывал, покусывал, втягивал в себя — ровно настолько, чтобы она вскрикивала и выгибалась, вцепляясь пальцами в его плечи, чувствуя, как под тканью рубашки перекатываются тугие мышцы. Зубы смыкались на чувствительной вершинке, и она уже не могла сдерживать стоны — они рвались из груди громкие, отчаянные, заполняя кабинет звуками, от которых воздух становился плотнее, гуще, тяжелее.

Он переключился на вторую грудь, не оставляя без внимания первую — пальцы продолжали играть с ней, сжимать, теребить, доводя до исступления. Она чувствовала, как между ног становится влажно, горячо, как низ живота стягивает тугой, пульсирующий узел.

Она уже не стояла.

Ноги подкашивались, дрожали, отказывались держать. Только его руки, обхватившие её за талию, удерживали от падения. Она висела на нём, как плющ, как лиана, как что-то невесомое и зависимое, полностью отданное в его власть.

— На стол, — выдохнул он ей в губы между поцелуями — глубокими, влажными, требовательными.

Она даже не поняла, как оказалась сидящей на краю массивного стола красного дерева. Холодная гладкая поверхность под ягодицами контрастировала с жаром его тела, с его губ, с его рук, и от этого контраста по коже бежали мурашки — тысячи маленьких иголочек, обостряющих каждое ощущение.

Бумаги, документы, ручки — всё полетело на пол. Кто-то важный, какие-то контракты, какие-то судьбы — всё это больше не имело значения. Существовал только он. Только его руки, его губы, его тело.

Он стоял между её разведённых ног, и она чувствовала, как под тканью его брюк нарастает возбуждение. Она смотрела на выпуклость, угадывающуюся под тканью, и внутри всё сжималось в предвкушении.

Одним движением он стянул с неё пижамные штаны вместе с кружевными трусами. Ткань скользнула по ногам — по бёдрам, по коленям, по икрам — и упала на пол бесформенной кучкой. Она осталась полностью обнажённой перед ним — на столе, в свете настольной лампы, под его тяжёлым, жадным взглядом.

Он смотрел на неё.

Долго. Пристально. Не отрываясь.

Его взгляд скользил по её телу — от лица к шее, от шеи к груди, от груди к животу, от живота к бёдрам, к самому сокровенному месту, которое уже было влажным и открытым для него. В этом взгляде не было ничего пошлого — только восхищение. Только поклонение. Только голод.

— Какая же ты... — он не договорил. Не нашёл слов.

Его рука легла ей на затылок — пальцы запутались в волосах, сжались, притягивая для поцелуя. Глубокого. Требовательного. Собственнического. Он целовал её так, будто хотел выпить до дна, забрать себе всё — каждую мысль, каждое чувство, каждую клеточку.

Одновременно вторая рука скользнула между её ног. Пальцы раздвинули влажные складки, нашли клитор — набухший, пульсирующий, жаждущий прикосновения. Он водил по нему медленно, дразняще, изучая, как она реагирует, как выгибается, как ловит ртом воздух.

— Ты уже готова, — констатировал он с удовлетворением.

Она только застонала в ответ, выгибаясь навстречу его руке, вцепившись в его плечи, царапая ткань рубашки.

— Пожалуйста... — выдохнула она. — Адам, пожалуйста...

Это было первое «пожалуйста», которое она сказала добровольно. Без принуждения. Чистое, отчаянное.

Он вошёл в неё резко.

Одним мощным толчком.

Она вскрикнула — от боли, от его размера к которому так и не успела привыкнуть. От полноты ощущений. От того, как он заполнил её всю, до самого предела, до самого дна. От того, как растянулись мышцы, принимая его, сжимаясь вокруг него.

Стол жалобно скрипнул под ними — массивное дерево, видавшее на своём веку не одно десятилетие, жалобно застонало, протестуя против такого обращения. Но никто не обратил внимания. Ни она. Ни он.

Она открыла глаза — и утонула.

В его серых глазах, тёмных от желания, почти чёрных, как грозовое небо перед бурей. В них бушевал ураган, и она летела в самом его центре, разрываемая на части, но абсолютно счастливая.

Он двигался внутри неё.

Сильно. Глубоко. Ритмично.

Каждое движение отдавалось во всём теле сладкой судорогой — от макушки до кончиков пальцев ног. Она чувствовала, как напрягаются мышцы его живота, как перекатываются под кожей стальные мускулы, как тяжело и часто он дышит.

Его руки сжимали её грудь.

То нежно — лаская, поглаживая, играя с сосками. То сильнее — оставляя следы пальцев на бледной коже, которые завтра превратятся в синяки, в напоминание об этой ночи. Он наклонялся, целовал, покусывал соски, не прекращая движения, и это было слишком, невозможно, невыносимо хорошо.

— Адам... Адам... — повторяла она, как заклинание, как молитву, как единственное слово, которое имело значение.

Она вцепилась в его плечи, царапая спину через рубашку. Ткань мешала — хотелось чувствовать его кожу, его жар, его мышцы под пальцами.

Дрожащими пальцами — то ли от напряжения, то ли от близкого оргазма — она расстегнула пуговицы. Одну за другой. Медленно. С наслаждением. Стянула рубашку с его плеч, и ткань упала на пол, присоединяясь к её одежде.

Перед ней открылся его торс.

Широкий. Мощный. Идеальный.

Мышцы перекатывались под гладкой, горячей кожей — каждый мускул, каждый рельеф, каждая линия были видны в мягком свете настольной лампы. Татуировка ворона расправила крылья на его плече — чёрная, хищная, живая. Казалось, птица двигается вместе с ним, дышит, живёт.

Она провела ладонями по его груди — твёрдой, гладкой, покрытой тонкой дорожкой волос, уходящей вниз к животу. Почувствовала, как под её пальцами напрягаются мышцы, как бьётся его сердце — сильно, часто, в унисон с её собственным.

Он перехватил её руки.

Завёл ей за спину, фиксируя одной рукой за запястья. Она дёрнулась — чисто инстинктивно, проверяя границы, — но его хватка была железной.

— Тш-ш-ш, — выдохнул он ей в губы. — Не дёргайся.

Она замерла.

Полностью в его власти. Полностью открытая. Полностью беззащитная.
И это подчинение, эта полная капитуляция заводила её сильнее любых ласк.

Он продолжал двигаться внутри неё — всё быстрее, всё глубже, всё отчаяннее. Второй рукой он сжимал её грудь, заставляя её стонать громче, извиваться на столе, пытаясь хоть как-то ослабить это невыносимое, сладкое напряжение.

Она потеряла счёт времени.

Минуты? Часы? Годы?

Не имело значения.

Был только он. Только его тело, его запах — смесь парфюма, хлопка, табака. Его руки, его губы, его член внутри неё. Только нарастающее, невыносимое, сладкое напряжение, которое росло, поднималось, сворачивалось в тугую пружину где-то внизу живота.

Оргазм накрыл её внезапно — как цунами, как ударная волна, как взрыв.

Она закричала — громко, отчаянно, не сдерживаясь. Тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в его руку, удерживающую запястья, мышцы сжались вокруг него в ритмичных, пульсирующих спазмах.

Он застонал следом — низко, глубоко, прижимаясь к ней в последнем толчке, изливаясь в неё горячими, пульсирующими струями.

На несколько секунд они замерли.

Он внутри неё. Она обмякшая на столе. Оба тяжело дышащие, покрытые испариной, дрожащие от пережитого.

Потом он медленно вышел.

И вдруг улыбнулся.

Той самой редкой, тёплой улыбкой, которую она видела всего несколько раз. Которая преображала его лицо, стирала с него холодную маску, делала почти мальчишеским, почти беззащитным.

— Ты сводишь меня с ума, — сказал он тихо. Голос охрип окончательно, превратился в шёпот.

Она слабо улыбнулась в ответ, чувствуя, как тело наполняется приятной истомой, как мышцы расслабляются, как сознание уплывает куда-то в тёплую, сладкую дымку.

— А ты... — начала она, но он не дал договорить.

Подхватил её на руки — легко, будто она ничего не весила, будто была пушинкой, облаком, чем-то невесомым.

Она ахнула, обхватывая его за шею, прижимаясь к мокрой, горячей груди.

— Ты куда?

— В комнату, — ответил он просто. Будто это было самым естественным в мире — носить её на руках по ночному особняку.

— Адам, я голая! — запротестовала она, пытаясь прикрыться рукой, спрятаться, исчезнуть.

— Да, — усмехнулся он. — И что?

Он толкнул дверь плечом — она распахнулась с глухим стуком — и вышел в коридор.

Ночной особняк встретил их тишиной и полумраком. Где-то далеко тикали часы, отсчитывая секунды, минуты, часы этой бесконечной ночи. Свет горел только в редких бра — жёлтые островки в море темноты, которые создавали причудливые тени на стенах.

Лиана прижалась к нему, пряча лицо, чувствуя, как краска заливает щёки. Она была совершенно обнажённой на руках у мужчины, который нёс её через весь дом, и это было безумно, неправильно и почему-то невероятно правильно.

Она слышала, как стучат его каблуки по паркету — уверенно, не замедляясь, не сбавляя шага. Чувствовала, как под её щекой бьётся его сердце — ровно, сильно, спокойно.

Они завернули за угол — и нос к носу столкнулись с Греттой.

Та замерла, как вкопанная.

Её глаза расширились до невозможного, став похожими на два блюдца. Рот приоткрылся, но из него не вылетело ни звука — только беззвучный, придушенный хрип. А потом из самой глубины груди вырвался приглушённый вскрик — тонкий, почти мышиный писк.

— О боже! — выдохнула она и, развернувшись, бросилась прочь, прижимая руки к груди, только каблуки дробно застучали по паркету, удаляясь, затихая, исчезая в темноте коридора.

Лиана дёрнулась, попыталась спрятаться, закрыться, но Адам только крепче прижал её к себе, не давая пошевелиться.

— Адам! — возмущённо зашипела она, когда эхо шагов Гретты стихло вдали. — Ты видел?! Она видела меня! Всю! Всю меня!

— Видел, — невозмутимо ответил он, продолжая идти, даже не сбившись с шага.

— Какого чёрта она делает возле нашей спальни так поздно?! — Лиана даже забыла про наготу в приливе праведного гнева. — Что она там забыла в этот час? Подслушивала? Подглядывала?

Адам спокойно нёс её дальше, и его лицо оставалось абсолютно бесстрастным.

— Тебе не плевать? — спросил он с лёгкой, едва заметной усмешкой.

— Что?

— На то, что она видела. Ты переживаешь. Тебя это волнует.

— Конечно, переживаю! — вспыхнула она, забывая, что висит на нём голая и возмущается так, будто одета в вечернее платье. — Я тут практически без одежды, а она теперь будет знать, что мы... что у нас...

— Пусть знают, — перебил он, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Это не их дело. Их дело — работать. А не обсуждать хозяев.

Она хотела возразить, привести ещё тысячу аргументов, но они уже вошли в спальню. Дверь захлопнулась за ними с мягким, но окончательным стуком, отрезая их от всего мира.

Он занёс её в комнату, подошёл к кровати, аккуратно опустил на прохладные простыни. Она тут же нырнула под одеяло, закуталась в него, как в кокон, оставляя снаружи только голову.

Сам сел рядом на край кровати, стягивая ботинки. Брюки всё ещё были на нём, но рубашка осталась в кабинете — так что торс оставался обнажённым, и в полумраке спальни татуировка ворона казалась особенно зловещей, особенно живой.

— Которая это из сестёр? — спросила Лиана, всё ещё краснея, но уже начиная улыбаться нелепости ситуации. — Гретта или Грета? Я вечно их путаю. У них же лица почти одинаковые.

Адам пожал плечом, расстёгивая брюки и стягивая их с себя.

— Понятия не имею. Я их не различаю.

— Как это не различаешь? — удивилась она, приподнимаясь на локте. — И сколько они уже тут работают?

Адам задумался на секунду, глядя в потолок. Пальцы машинально поглаживали её плечо, обводили линии ключиц.

— С моего детства, наверное. Сколько себя помню. Они пришли, когда я был совсем мал.

— С детства? — Лиана даже привстала, удивлённо глядя на него. — И ты до сих пор не научился их различать? Они же с тобой всю жизнь!

— А зачем? — он повернул к ней голову, и в его глазах не было насмешки — только искреннее недоумение. — Они делают свою работу.  Этого достаточно.

Она усмехнулась, качая головой. Каштановые волосы разметались по подушке, глаза блестели в полумраке.

— Ты невероятный. Совершенно, абсолютно невероятный человек.

Вместо ответа он потянулся к ней.

Прижал к себе — сильно, собственнически, и его губы нашли её шею. Сначала нежно — почти невесомые поцелуи, от которых по коже бежали мурашки. Потом настойчивее, горячее, требовательнее.

Рука скользнула по груди — опускаясь по талии, затем к бедрам. По коже пробежала сладкая, томительная дрожь.

— Адам... — выдохнула она, пытаясь отстраниться, но её тело предательски реагировало на его ласки, выгибалось навстречу. — Адам, подожди.

— Что? — его голос был хриплым, низким, дыхание — горячим, обжигающим кожу.

— Моё тело не выдержит второго раза, — сказала она, и в голосе её звучала искренняя, неприкрытая мольба. — Я серьёзно. Я просто... не могу. Совсем. У меня сил нет. Я хочу спать.

Он замер.

Но руку не убрал. Продолжал гладить, но уже не возбуждающе — успокаивающе, убаюкивающе.

Он посмотрел на неё.

Долго. Пристально. Так, что ей стало не по себе от этого взгляда — не от страха, от той глубины, которую она в нём увидела.

В его глазах боролись желание и что-то другое. То, чему она не могла подобрать названия. Что-то тёплое, почти нежное, почти уязвимое. То, что он никогда не показывал никому.

— Знаешь, — сказал он тихо, и голос его звучал как-то по-новому, — Я бы черт возьми никого не послушал на этом моменте. Ни за что.

Она замерла, ожидая продолжения. Сердце забилось быстрее — не от страха, от предвкушения.

Он взял её лицо в свои руки.

Большие, тёплые ладони легли на щёки, пальцы запутались в волосах у висков. Большие пальцы провели по скулам — медленно, нежно, изучающе. Потом по губам — обвели контур, задержались на нижней, чуть надавили.

Его взгляд — серьёзный, глубокий, без тени привычной холодности — смотрел прямо в её душу. В самую глубину. Туда, куда она никого не пускала.

— Но ты самая особенная для меня, — произнёс он. Тихо. Искренне. Так, как не говорил никогда раньше.

У неё перехватило дыхание.

Сердце пропустило удар. Один. Второй. А потом забилось быстрее, теплее, наполняя грудь чем-то светлым, воздушным, невесомым.
Она улыбнулась.

Сначала просто уголками губ — робко, неуверенно. Потом шире, ярче, не в силах сдерживать эту глупую, счастливую улыбку, которая рвалась наружу, заливая всё лицо светом.

— Я... — начала она, хотела сказать что-то важное, что-то, что вертелось на языке, но он прижал палец к её губам.

— Тш-ш-ш, — сказал он мягко. — Спи.

Он притянул её к себе, устраивая удобнее, зарываясь носом в её волосы. Накинул на них обоих одеяло, укрывая, согревая, защищая.

Пространство в комнате всё ещё держало тепло их тел, смешанный их парфюмов и страсти, и той особенной близости, которая возникает только когда два человека становятся одним целым. Простыни спутались, сбились в комок у ног — одни уже на полу, другие обвились вокруг них, как морские водоросли.

Лиана лежала, уткнувшись щекой в его плечо, чувствуя, как под кожей перекатываются расслабленные мышцы, как ровно и глубоко бьётся его сердце. Её рука покоилась у него на груди — пальцы водили по контуру татуировки ворона, который теперь, в полумраке, казался не зловещим, а почти защищающим. Его рука лежала у неё на талии — тяжёлая, собственническая, но удивительно спокойная. Пальцы расслабленно сжимали её кожу, большой палец выписывал ленивые круги на бедре, и в этом жесте не было требования, не было прелюдии — только обладание.

Она уже почти проваливалась в сон, когда глаза слипались, а сознание уплывало куда-то в тёплую, сладкую дымку, где не было проблем, не было угроз, не было вчерашнего дня с его жестокими играми. Только тепло его тела, только ровное дыхание, только чувство абсолютной, почти детской защищённости.

Адам долго не засыпал. Он смотрел в темноту, и перед его глазами проплывали цифры, имена, схемы поставок — привычная карусель, которая крутилась в голове годами, не останавливаясь ни на минуту. Но сегодня они не задерживались. Сегодня они расплывались, таяли, уступая место чему-то другому — тому, что лежало сейчас на его плече, той, что дышала ему в шею, чьи ресницы щекотали его кожу при каждом вздохе. Он закрыл глаза, и темнота за веками стала другой — не пустой, а живой, дышащей. Она начала смотреть в ответ.

Он шёл по коридору. Сначала он не понял, где находится — просто длинный, бесконечный коридор, стены которого уходили вперёд и назад, теряясь в серой дымке, не бывшей ни туманом, ни темнотой, а просто отсутствием всего. Было темно не просто темно, а глухо — так, как бывает только в местах, где свет никогда не существовал, где само понятие света было ошибкой, недоразумением, случайностью.

Шаги отдавались эхом — слишком громко, слишком пусто. Каждый шаг бил по ушам, как удар колокола, как выстрел. Звук метался от стены к стене, умножался, возвращался, и вскоре уже казалось, что по коридору идёт целая армия, а не один человек.

Ему послышались голоса. Сначала едва различимые — шёпот, шорох, дыхание за стеной. Потом бег — торопливый, панический, отчаянный. Кто-то бежал. Он остановился, прислушиваясь, и вдруг в тишине отчётливо прозвучало: кап. Кап. Кап.

Он посмотрел вниз. На полу была кровь — тонкая дорожка, тёмная, блестящая в этом не-свете. Она тянулась откуда-то из темноты, извивалась, как змея, и уползала дальше, туда, где коридор сворачивал.

Его дыхание стало тяжёлым. Это уже было. Много лет назад.

Он сделал шаг дальше. Крови стало больше. Ярче. Свежее. Рука автоматически скользнула под пиджак — жест, отточенный годами, доведённый до рефлекса. Металл оружия холодил ладонь, возвращая ощущение реальности, контроля, власти. Он вытащил пистолет, передёрнул затвор, и звук прозвучал оглушительно в гулкой тишине. Резко обернулся — в конце коридора мелькнула тень. Выстрел гулко разорвал тишину, ударил по ушам, отразился от стен многократным эхом. Стена приняла пулю — штукатурка брызнула в стороны белой пылью.

Тишина. Он пошёл дальше — медленно, осторожно, каждый мускул напряжён, каждый нерв натянут до предела. Спустился в нижний коридор. Здесь было темнее, гуще. Воздух давил на лёгкие, как вода на большой глубине.

И увидел её. Женщину в чёрном платье, лежащую в луже крови. Спиной к нему. Волосы — длинные, тёмные — рассыпались по полу веером, впитывая красное, становясь частью этого кошмара.

Он застыл. Сердце пропустило удар. Остановилось. Замерло.

— Мама... — выдохнул он хрипло, чужим голосом.

Он побежал. Коридор будто растянулся. Ноги вязли в крови, вязли в воздухе, вязли в этом проклятом пространстве, которое не пускало его, не давало добежать, не позволяло. Он снова закричал — «Мама!» — и голос сорвался, превратился в вой раненого зверя.

Когда-то он нашёл её именно так. Когда ему было десять лет. Он тогда долго не мог понять, почему она не встаёт. Почему у неё такие странные глаза. Почему вокруг так много красного. Потом понял. И это понимание сломало в нём что-то навсегда.

Он рухнул на колени. Кровь была тёплой, липкой. Она пропитывала брюки, затекала под кожу, становилась частью его самого. И вдруг он заметил — ее руки меняются. Кожа светлеет, становится тоньше, нежнее. Тело будто сжимается, худеет, уменьшается.

Он переворачивает её. Медленно. Боясь увидеть.

И видит Лиану. Мёртвую. Её глаза — те самые большие карие — смотрят в никуда. Пустые. Стеклянные. Мёртвые. Из уголка рта течёт тонкая струйка крови. На шее — синяки. Следы его пальцев.

Он смотрит на свои руки — и видит на них кровь. Её кровь. Он хочет закричать, но звук застревает в горле. Хочет закрыть глаза, но они не закрываются.

Он резко проснулся. Рывком, как выныривают из ледяной воды — задыхаясь, хватая ртом воздух, не понимая, где верх, где низ, где реальность. Подскочил в кровати, тяжело дыша, сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу, грудь ходила ходуном, пот градом катился по лицу, по спине, заливал глаза.

— Лиана!

Он схватил её за плечи. Резко. Сильно. Развернул к себе. Поднял почти в воздух — настолько резко, что она вскрикнула от испуга, от боли, от непонимания.

Но она была тёплая. Живая. Обнажённая. Её кожа под его пальцами пульсировала жизнью — горячая, эластичная, дышащая.

Он держал её слишком крепко. Слишком сильно. Пальцы впивались в плечи, оставляя синяки, но он не замечал.

— Адам! — она дрожала всем телом, голос срывался. — Что происходит? Адам!

Он смотрел на неё так, будто не узнавал. В его глазах всё ещё стояла та картина — она, мёртвая, в луже крови, с его следами на шее. Картина накладывалась на реальность, смешивалась, не давала понять, где сон, где явь.

Грудь вздымалась от тяжёлого дыхания. Несколько секунд он не говорил ничего. Только смотрел. Смотрел, как она дышит. Как двигаются её губы. Как бьётся жилка на шее.

Потом выдохнул. Одним долгим, судорожным выдохом, который, казалось, вышел из самой глубины лёгких, из самой глубины души.

Осознал. Сон. Это был всего лишь сон.

Он отпустил её. Медленно разжал пальцы, провёл ладонями по лицу, стирая пот, стирая видения, стирая тот ужас, который всё ещё пульсировал где-то под рёбрами. Встал с кровати.

Она включила светильник — мягкий жёлтый свет разогнал темноту по углам, сделал комнату реальной, безопасной, настоящей.

Он надел брюки, остался с голым торсом — татуировка ворона поблёскивала в полумраке, хищно, зловеще, но сейчас в ней не было угрозы, только усталость. Начал ходить по комнате — туда-сюда, туда-сюда, как зверь в клетке, как маятник, как заведённый механизм, который не может остановиться. Проводил ладонью по лицу, сжимал переносицу между пальцами, тёр шею, грудь, пытаясь стереть с себя липкое ощущение кошмара.

Подошёл к бару. Налил виски. Лёд звякнул о стекло — резко, громко, почти вызывающе в этой тишине. Выпил. Виски обжёг горло, прокатился огнём внутри, принёс хоть какое-то облегчение.

— Адам... что это было? Плохой сон? — тихо спросила она.

Молчание. Он налил ещё.

— Всё в порядке, — сказал он наконец глухо, чужим голосом, сажаясь на край кровати. — Сон. Не более.

Она встала, прикрылась одеялом — смешно, после всего, что между ними было, но этот жест защиты, эта попытка прикрыться от его взгляда, от его состояния, от всего этого ужаса была нужна ей самой. Подошла к нему ближе, села рядом на край кровати, подвинулась ещё ближе — так, чтобы чувствовать его тепло. Положила руку ему на плечо. Кожа была горячей, влажной, мышцы под пальцами дрожали мелкой, едва заметной дрожью.

— Ты можешь рассказать мне, — сказала она мягко.

— Ничего особенного. Спи.

— Не отталкивай меня, прошу. Адам, пожалуйста.

Он долго смотрел в темноту. Туда, за окно, где ночь скрывала всё — и угрозы, и надежды, и будущее.

Потом тихо сказал:

— Последний раз, когда я видел такой сон...

Он замолчал. Сглотнул. Пальцы сжали стакан так, словно он хотел его сломать в руке.

— Что за сон ? — выдохнула она.

Он рассказал. Коротко. Сухо. Без эмоций. Про коридор. Про кровь. Про то, как нашёл мать, как когда ему было десять лет. Про то, как перевернул тело и увидел её — Лиану. Мёртвую. С синяками на шее.

Когда он договорил, у неё перехватило дыхание. Слёзы снова подступили к глазам — но не от страха, а от чего-то другого. От того, что этот человек, этот холодный, жестокий человек, сейчас сидел перед ней, обнажённый до самой сути, и рассказывал свой самый страшный кошмар.

— Ты... — голос её дрожал. — Ты из-за того, что увидел меня так... так встревожился?

В её голосе было что-то странное — смесь страха, боли и той тёплой, почти болезненной нежности, которая возникает, когда видишь самого сильного человека самым уязвимым.

Он посмотрел на неё тяжело. Взгляд был глубоким, тёмным, в нём плескалась такая тоска, такая боль, что у неё сердце разрывалось.

— Последний раз, когда мне снился подобный сон, умерла мать Кевина. Я видел его две недели. Каждую ночь. Один и тот же. И не смог ничего сделать.

Она почувствовала, как внутри что-то сжалось. Холодный, липкий страх пополз по позвоночнику. Но она заставила себя не показывать этого. Вместо этого она погладила его по спине — медленно, успокаивающе, так, как гладят напуганных детей, как успокаивают раненых зверей.

— Это просто совпадение, — сказала она твёрдо. — Ничего больше.

Он повернул к ней взгляд. Очень серьёзный. Очень глубокий. Таким взглядом смотрят на самое ценное, что есть в жизни. На то, что боятся потерять больше всего на свете.

— Если кто-то посмеет забрать тебя у меня... я сожгу этот мир. Я уничтожу его дотла. Я не оставлю камня на камне. Я убью каждого, кто хоть как-то будет причастен.

Она неожиданно улыбнулась — тихо, тепло, сквозь слёзы, которые всё-таки покатились по щекам. И сама себе подумала: я настолько влюблена, что уже не различаю, где грань. Где кончается он и начинаюсь я. Где кончается страх и начинается это безумное, всепоглощающее чувство.

Она положила голову ему на плечо. Прижалась щекой к его груди, слушая, как бьётся сердце — всё ещё быстро, всё ещё неровно, но уже спокойнее.

Они сидели так долго. Минуты. Часы. Она потеряла счёт времени. Просто сидели, прижавшись друг к другу, и тишина между ними была не пустой, а наполненной. Пониманием. Принятием. Тем, что не нужно слов.

Потом легли. В этот раз он прижал её к себе сильнее, чем обычно. Почти болезненно. Так, будто боялся, что если ослабит хватку хоть на миллиметр, она растворится, исчезнет, станет тем сном, тем кошмаром, который он видел.

Она не сопротивлялась. Сама обвила его руками и ногами, прижимаясь всем телом, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с её.

Через некоторое время, когда дыхание стало ровнее, она тихо сказала

— Я хотел тебя кое о чём спросить.

— Что?

— Что с моим отцом? Один из людей сказал, что он в депрессии. Что-то серьёзное?

Она напряглась. Сон как рукой сняло. Приподнялась на локте, всматриваясь в его лицо в полумраке.

Он помолчал.

— Твоего дядю упекли в психиатрическую клинику. Он окончательно съехал с катушек.

— Что с ним? — переспросила она, чувствуя, как внутри поднимается тревога. — Адам, что случилось?

— Наркотики и больная голова. Он перепутал молодую девушку с Марианной. Чуть не причинил ей вред. Пришлось вмешаться.

Она вздрогнула.

— Ты серьёзно? — голос её сорвался. — Почему ты мне не сказал? Это же мой дядя! Мой отец, наверное, с ума сходит!

— Тебе не нужно знать о нём, — отрезал Адам. — Это не твоя проблема. Он в надёжном месте, под присмотром. Твой отец в курсе.

— Это ненормально, Адам! — она села на кровати, забыв про одеяло, забыв про наготу, забыв про всё. — Это мой дядя! Моя семья! И отец за него переживает! А я даже не знала!

Он резко притянул её обратно. Повернул к себе, взял за подбородок, заставляя смотреть в глаза.

— Ты здесь, — сказал он твёрдо. — В моём доме. Ты должна понимать одну вещь, Лиана. Все что касается тебя, теперь решаю я.

Она замерла.

— Что значит решаешь ты?

— Это значит, что когда я сказал, что никто тебя у меня не заберёт, я имел в виду всех. И твоего отца. И твоего поганого дядю. И твою мать. Ты отныне и навсегда только моя.

Она открыла рот, чтобы ответить, чтобы возразить, чтобы сказать, что так нельзя, что это слишком, что это переходит все границы. Но он не дал — накрыл её губы ладонью, не грубо, не больно, но жёстко, властно, не допуская возражений. Притянул к себе. Обнял так сильно, будто хотел спрятать внутри своей грудной клетки. Будто только там, под рёбрами, рядом с сердцем, было единственное безопасное место в этом безумном мире.

— Тш-ш-ш, — выдохнул он в её волосы. — Всё будет хорошо. Я никому не дам тебя обидеть.

Она закрыла глаза. Сопротивляться не было сил. Да и желания, если честно, тоже. Она просто прижалась к нему, чувствуя, как его тепло окутывает её, защищает, убаюкивает.

И на этот раз сон пришёл к ним обоим — спокойный, глубокий, без сновидений. Потому что самое страшное уже случилось: они нашли друг друга. А всё остальное было просто жизнью.

______________________________

Ночь в клинике была густой и вязкой, той особенной ночной мглой, которая окутывает старые здания плотным одеялом тишины, сквозь которое не пробиваются даже звуки большого города. Коридоры пахли хлоркой, старым железом и лекарствами — тем специфическим больничным запахом, который въедается в стены на десятилетия и не выветривается ничем, смесью дезинфекции, человеческой боли и безнадежности, висящей в воздухе тяжелым, удушливым облаком. Дежурная медсестра даже не подняла глаз, когда мимо её поста скользнули две тени — конверт с деньгами, аккуратно подсунутый под край клавиатуры, сделал своё дело быстрее и надежнее любых уговоров, потому что Луциана позаботилась обо всём заранее, зная простую истину: деньги открывают двери быстрее ключей, а в этом мире за деньги можно купить не только молчание, но и саму реальность, подогнав её под нужные размеры и очертания.

Лоренцо шёл медленно, и каждый шаг давался ему с трудом, потому что тело его превратилось в одну сплошную рану, в карту боли, где не осталось ни одного живого места без отметины, без шрама, без напоминания о том, через что ему пришлось пройти. Он сильно исхудал за те дни, что провёл в аду, который ему устроили на Сицилии — скулы стали острыми, прорезавшимися сквозь осунувшуюся плоть, кожа приобрела тот землистый, болезненный оттенок, какой бывает у людей, долгое время не видевших солнечного света и балансировавших на грани жизни и смерти. Один глаз едва открывался — тёмный, багровый синяк расползался почти до самого виска, заплывшая гематома скрывала половину лица, делая его похожим на маску, на жуткое напоминание о том, что бывает с теми, кто осмеливается перечить тем, кто держит в руках власть на этом острове, где кровь и честь значат больше, чем где-либо ещё в мире.

На ногах не хватало двух пальцев — каждый раз, когда он делал шаг, приходилось перераспределять вес так, чтобы не наступать на искалеченные ступни, и эта хромота, эта вынужденная медлительность бесили его больше, чем сама боль.

Каждый потерянный палец был наказанием за неповиновение.

Семья Монтелли, которой Адам сдал Лоренцо с потрохами, не знала пощады, отдала самые жестокие приказы. Его резали медленно, смакуя каждый миг, каждый крик, каждую мольбу о пощаде. Ему обещали: ещё один шаг в сторону — и будут резать дальше. Ещё одно непослушание — и следующая фаланга полетит в ведро с опилками, как отработанный материал, как мясо, не стоящее внимания.

Но Лоренцо не умел подчиняться. Это было не в его природе, не в его крови, не в том, из чего он был сделан. Он делал шаги — много шагов, каждый из которых стоил ему части тела, части здоровья, части самого себя, но он делал их, потому что внутри него горел огонь, который не могли погасить никакие пытки — огонь ненависти к тому, кто отправил его сюда, кто предал его, кинул на растерзание монстрам, даже не моргнув глазом.

Адам Харрингтон.

Это имя стало его молитвой и его проклятием, его путеводной звездой и его единственной целью. Ради того, чтобы добраться до него, Лоренцо готов был потерять всё — и он потерял. Потерял пальцы, потерял здоровье, но не потерял главного — желания увидеть, как Адам будет корчиться у его ног, умоляя.

Луциана помогла ему бежать. У неё были свои счёты, своя цель, свой план, в котором Лоренцо был всего лишь инструментом, но она не знала одного: инструменты иногда ломают руки тем, кто их использует. Она думала, что управляет им, что он будет плясать под её дудку ради шанса отомстить, но она ошибалась. Лоренцо никому не позволял управлять собой. Никогда. Даже ценой пальцев.

У неё была своя цель. У него — своя. И обе эти цели сходились в одном имени, в одной точке, в одной хрупкой девушке, которая даже не подозревала, что стала пешкой.

Лиана.

Silver Plain — частная психиатрическая клиника, спрятанная в лесной чаще в паре часов езды от города — давно была под их наблюдением.

Луциана потратила много времени, чтобы наладить там свои каналы, подкупить нужных людей, составить карту перемещений персонала и расписание смен охраны. Они знали всё: когда приходит ночная смена, когда дежурная медсестра отлучается на перекур, когда камеры слежения отключаются на профилактику.

Они знали о сходе с ума — о том, как Льюис медленно, день за днём терял связь с реальностью, как его разум плавился под грузом воспоминаний, которые он не мог переварить. Знали о клинике, о её внутреннем распорядке, о слабых местах в системе безопасности. Знали о слабом звене, которое можно было использовать.

О Льюисе.

Дверь палаты открылась тихо, почти беззвучно — петли были смазаны специально, чтобы не создавать лишнего шума в ночной тишине. Внутри горел тусклый свет — одна-единственная лампа над кроватью, дававшая ровно столько освещения, сколько нужно, чтобы видеть лицо пациента, но не больше. На кровати сидел он.

Когда-то кудри Льюиса были живыми, густыми, пышными — предмет его гордости, деталь, которая делала его почти красивым, почти привлекательным. Теперь волосы стали сухими, ломкими, безжизненными, торчали в разные стороны грязными патлами, свалявшимися в колтуны, которые никто не расчёсывал. Лицо осунулось до неузнаваемости — кожа обтягивала череп, делая скулы неестественно острыми, глаза провалились в тёмные глазницы, окружённые синюшными кругами. Глаза — стеклянные, пустые, безжизненные, смотрели сквозь стены, сквозь время, сквозь саму реальность в какую-то свою, внутреннюю бездну, из которой уже не было возврата.

Он посмотрел на вошедшего. Медленно, с задержкой в несколько секунд, будто сигнал от глаз к мозгу проходил по повреждённым проводам с огромным трудом.

— Ты кто такой? — голос был хриплым, севшим от долгого молчания, от криков, которые никто не слышал, от бессонных ночей, проведённых в борьбе с собственными демонами.

Лоренцо подошёл ближе, и его искалеченная рука, скрытая в кармане пальто, нервно дёрнулась. Наклонился над кроватью, вглядываясь в это разрушенное лицо, ища в нём хоть какие-то следы того человека, которого он видел на фотографиях — того самоуверенного, наглого, жестокого Льюиса, который когда-то был правой рукой, тем, кто знал все секреты семьи Харрингтонов изнутри.

Резким, неожиданным движением он схватил Льюиса за челюсть, сжимая пальцы с такой силой, что на бледной коже проступили синяки. Льюис попытался вырваться, дёрнулся, но был слишком слаб, слишком истощён, слишком сломлен, чтобы оказать хоть какое-то сопротивление. Лоренцо заставил его открыть рот, запрокинуть голову.

В рот упала таблетка — маленькая, белая, без запаха.
Вода из пластикового стаканчика полилась следом.
Глотай.

Льюис не глотал. Его горло свело судорогой, он пытался выплюнуть, но Лоренцо зажал ему нос, лишая воздуха, и через несколько секунд тот сдался, сглотнув рефлекторно, судорожно, с удушливым хрипом.

— Тише... тише... — голос Лоренцо звучал почти ласково, почти успокаивающе, и этот контраст между его действиями и интонациями был чудовищным, разрывающим реальность на части. — Всё хорошо. Всё будет хорошо.

Льюис начал дёргаться сильнее — тело реагировало на химию, на вторжение, на чужое присутствие, но Лоренцо держал его крепко, не давая вырваться.

— Я твой новый друг, — сказал он, наклоняясь к самому лицу. — Самый лучший друг, который у тебя когда-либо был. Потому что я единственный, кто скажет тебе правду. Единственный, кто поможет тебе увидеть то, что ты так долго не хотел замечать.

Он присел перед ним на корточки, оказавшись на одном уровне, заглядывая в эти пустые, безумные глаза.

— Ты знаешь, на Сицилии растут очень вкусные красные яблоки, — заговорил он, и голос его стал мечтательным, почти поэтичным. — Такие сочные, такие сладкие, что ради них стоит жить. Но есть одна хитрость. Смотришь издалека — они зелёные. Совсем зелёные, неспелые, никому не нужные. Подходишь ближе, почти вплотную — а они красные. Самые красные, какие только можно представить. Понимаешь? Это оптический обман. Иллюзия. Ты видишь одно, а на самом деле — другое.

Льюис моргал, не улавливая смысла, не в силах сложить слова в предложения, а предложения в картинку.

— Ты тоже так живёшь, — продолжил Лоренцо, и в его голосе появились жёсткие нотки. — Тебе мерещится одно. А на деле — другое. Ты больной, сломанный ублюдок, которому показывают зелёное, а он верит, что это красное. Тебе втирают ложь, а ты глотаешь её, как те таблетки, которые тебе пихают каждый день. Ты думаешь, что всё кончено. Что ты проиграл. Что ты никому не нужен.

Льюис начал нервно дышать — часто, поверхностно, сбиваясь на всхлипы.

— Марианна... — прошептал он вдруг, и это имя вырвалось из самой глубины, из того места, где ещё теплилась жизнь, где ещё горел огонёк, который никто не мог погасить. — Где Марианна? Что вы с ней сделали?

Лоренцо улыбнулся. Медленно, хищно, удовлетворённо. Крючок заглочен. Рыба на крючке.

— Она чуть-чуть изменилась, — сказал он, доставая телефон из кармана. — Но ты её узнаешь. Ты обязательно её узнаешь.

В этот момент в палату бесшумно вошёл Карло. Он тоже изменился — время в бегах, в подполье, в постоянном страхе быть пойманным не прошло для него бесследно. Он похудел, осунулся, лицо приобрело землистый оттенок, голова была выбрита наголо, что делало его похожим на уголовника, на человека, который уже переступил черту и не собирается возвращаться. Лицо было каменным, непроницаемым, только глаза горели тем особенным огнём, какой бывает у людей, которым нечего терять.

— Всё готово, — сказал он тихо, даже не взглянув на Льюиса, будто тот был мебелью, пустым местом, не стоящим внимания. — Ночью можем заходить без проблем. Охрана сменилась, новый пост ещё не выставлен, камеры на этом этапе отключены на профилактику до утра. Нас никто не увидит. Никто не зафиксирует. Мы здесь, и нас нет.

Лоренцо кивнул, не отрывая взгляда от Льюиса.

Он повернул экран телефона к нему.

На фотографии была Лиана. Живая, сияющая, с тем самым выражением глаз, которое делало её похожей на Марианну — не столько чертами, сколько той внутренней энергией, тем светом, который шёл изнутри. Она улыбалась, смотрела прямо в камеру, и в этом взгляде было столько жизни, столько тепла, столько надежды, что контраст с тем, что сейчас происходило в этой палате, становился почти невыносимым.

Льюис долго смотрел.

Слишком долго.

Его губы дрогнули, глаза расширились, зрачки пульсировали, пытаясь сфокусироваться, пытаясь понять, пытаясь сложить два плюс два, чтобы получить четыре, но математика давно перестала работать в его голове.

— Это... — он задыхался, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. — Это...

— Это Марианна, — мягко сказал Лоренцо, и в его голосе звучала та особенная, убаюкивающая ложь, которая нужна была, чтобы окончательно добить этого человека. — Она просто изменилась. Немного похудела, немного повзрослела, но это она. Харрингтон держит её рядом с собой. Ломает её каждый день, каждый час, каждую минуту. Точно так же, как когда-то ломал тебя. Он превращает её в тень, в пустоту, в ничто. И никто не приходит ей на помощь. Никто, кроме нас.

Льюис начал трястись. Мелкой, неконтролируемой дрожью, которая сотрясала всё его тело, от плеч до коленей. Глаза наполнились слезами, но не теми, что приносят облегчение — теми, что выжигают душу, оставляя после себя только пепел.

— Спасём её, — продолжил Лоренцо почти шёпотом, почти нежно, почти ласково. — Ты и я. Мы спасём твою любовь. Мы вытащим её из этого ада, из этих лап. Мы вернём её тебе. Такую, какой она была раньше. Но сначала... тебе нужно стать сильным. Послушным. Нам нужно тебя подготовить, чтобы ты смог помочь. Чтобы ты был полезен. Ты же хочешь помочь? Хочешь спасти её?

Глаза Льюиса наполнились безумием — чистым, концентрированным, неразбавленным. Он уже не различал прошлое и настоящее. Марианна и Лиана слились в его сознании в одно лицо, одно имя, одну цель. Женщина, которую он любил, и женщина, которая была её живым напоминанием, стали для него единым целым.

— Где она? — зашептал он, и голос его звучал как сквозь слой ваты. — Где она, скажи мне? Я спасу её... я спасу... я никому не дам её обидеть...

Лоренцо наклонился к самому его уху, почти касаясь губами кожи.

— Конечно спасёшь, — выдохнул он. — Обязательно спасёшь. Мы вместе спасём.

Он выпрямился, посмотрел на Карло, и в его глазах мелькнуло удовлетворение — то особое выражение, какое бывает у людей, когда их план начинает работать, когда шестерёнки сцепляются, когда механизм запущен и остановить его уже невозможно.

И тихо, почти беззвучно, одними губами, он произнёс:

— Для начала тебя нужно подготовить.

Карло кивнул, развернулся и вышел так же бесшумно, как и появился, растворившись в темноте коридора.

А за окном ветер раскачивал ветви деревьев, бил ими по стёклам, будто что-то предупреждал, будто пытался достучаться до тех, кто ещё мог слышать, до тех, кто ещё не потерял связь с реальностью. Но в этой палате реальность давно перестала существовать.

И если в доме Харрингтонов этой ночью наконец воцарился сон — тихий, спокойный, почти мирный, если Лиана спала в объятиях Адама, чувствуя себя в безопасности, не подозревая о том, что тени сгущаются за километры от неё, — то в другой части города, в этой проклятой клинике, в этой палате с тусклым светом и безумными глазами родилось нечто гораздо страшнее, чем просто месть.

Родился план.

И этому плану требовалось время. Может быть, неделя. Может быть, две. Может быть, меньше, если звёзды сложатся удачно. Но Лоренцо знал: терпение — золото. Терпение и умение ждать.

Он подошёл к окну, глядя на раскачивающиеся деревья, и улыбнулся той улыбкой, от которой у нормальных людей стынет кровь.

— Скоро малышка Лиана, — прошептал он в темноту. — Скоро мы встретимся. И я покажу тебе, что бывает с теми, кого любят Харрингтоны.

________________________________

Спасибо за отдачу♥️
Впереди немало сложных глав! Спасибо за активность и звезды 🌟❗️