Во власти Мафии|18+

«Правда — это то, что делает ложь такой привлекательной»
   — Фрэнк Герберт

Ночь давно опустилась на дом, тяжёлая, плотная, та самая глубокая ночь, когда кажется, что весь мир замер в ожидании чего-то, а время течёт иначе — медленно, вязко, будто сквозь сито. За окнами особняка было тихо настолько, что слышалось собственное дыхание, и только редкие огни где-то вдалеке напоминали, что за этими стенами вообще существует жизнь. В комнате царил приглушённый полумрак — тонкая полоска света из коридора пробивалась под дверью, ложилась на паркет бледной дорожкой, терялась в складках тяжёлых штор.

Прошёл примерно час с тех пор, как Лиана провалилась в сон — тяжёлый, без сновидений, тот самый сон, после которого просыпаешься разбитой, даже не понимая, спала ли вообще.

Она открыла глаза резко, будто кто-то толкнул её изнутри. Сон растворился мгновенно, не оставив после себя ни единого образа, ни одной зацепки — просто провал, темнота, а потом резкий выход в реальность. Голова чуть кружилась, внутри разливалось неприятное, вязкое ощущение, будто она выпила слишком много воды или, наоборот, слишком мало. Она медленно перевернулась на бок, моргнула несколько раз, пытаясь сфокусироваться на темноте и понять — что же её разбудило?

Адам спал.

Он лежал абсолютно неподвижно — так, как спят люди, привыкшие контролировать каждое своё движение даже в бессознательном состоянии. Одна рука была закинута за голову, тёмные волосы чуть растрепались на подушке, другая покоилась на груди — широкой, рельефной, с чётко очерченными мышцами, которые угадывались даже под тканью футболки. Одеяло сползло, открывая линию плеча — мощного, широкого, с едва заметным краем татуировки, уходящей куда-то под рукав. Он выглядел до неприличия привлекательно — даже во сне, даже расслабленный, даже не пытаясь. Чёткие черты лица, тень от ресниц на скулах, спокойная линия губ, которые всего несколько часов назад касались её губ с той неожиданной, почти пугающей нежностью.

Слишком притягательный для человека, который всегда держит контроль.

Лиана осторожно приподнялась на локте, и мир вокруг неё качнулся — плавно, но ощутимо, будто она всё ещё была на той чёртовой парковке, в машине, которая описывала бешеные круги. Она пошатнулась, опёрлась ладонью о матрас, чувствуя, как под пальцами продаётся мягкая ткань простыни.

«Чёрт...»

Голова кружилась, в висках пульсировало — противно, навязчиво, будто кто-то маленький и злобный колотил изнутри молоточком. Она провела ладонью по лбу, потом по глазам, зажмурилась на секунду, пытаясь прогнать это состояние. Сон не возвращался. Вместо него в груди разрасталась лёгкая, липкая тревога и какая-то странная, высасывающая пустота.

Она подумала, ещё раз подумала и не нашла ничего лучше, чем тихо, стараясь не шуметь, спуститься к мини-бару.

Каждое движение было осторожным, почти кошачьим — она села на кровати, свела ноги на пол, замерла, прислушиваясь к его дыханию. Ровное. Глубокое. Она встала, сделала шаг, второй — боялась, что пол скрипнет под ногами, что он пошевелится, откроет глаза и спросит: «Ты куда?» с этим своим ледяным спокойствием, от которого внутри всё сжимается.

Она обернулась — он не двигался.

Мини-бар обнаружился у стены, рядом с небольшим столиком. Лиана открыла дверцу максимально аккуратно, задерживая дыхание, боясь, что даже щелчок замка покажется ей оглушительным в этой гробовой тишине. Она замерла, прислушиваясь — ничего, только его дыхание, мерное, спокойное, будто маятник огромных часов, отсчитывающих время, которое принадлежит только ему.

Руки чуть дрожали — то ли от головокружения, то ли от адреналина, который вдруг ни с того ни с сего ударил в кровь. Она взяла первую попавшуюся бутылку — виски, хороший, судя по этикетке, двенадцатилетний, янтарный, тяжёлый. Лёд тихо звякнул в стакане, и этот звук показался ей почти преступлением, чем-то запретным, что может разрушить хрупкое равновесие ночи.

Она снова замерла, прислушалась — он спал.

Виски полился в стакан — щедро, слишком щедро, больше, чем она собиралась. Янтарная жидкость перелилась через край льда, смешалась с талой водой, и Лиана поднесла стакан к губам. Первый глоток обжёг горло, прокатился огнём куда-то в грудь, заставил зажмуриться и медленно выдохнуть. Потом второй — уже мягче. Третий.

Первый стакан закончился быстрее, чем она ожидала. Она поставила его на место, снова замерла, прислушиваясь к дыханию Адама — тишина, ни звука.

Второй стакан она налила уже быстрее, почти не таясь. Виски полился тугой янтарной струёй, лёд весело звякнул, и ей вдруг стало всё равно. Пусть просыпается. Пусть видит. Пусть делает что хочет.

Третий стакан она выпила почти залпом.

Алкоголь разлился по телу мягким, обволакивающим теплом. Головокружение не исчезло, но трансформировалось во что-то другое — приятное, пьянящее, развязывающее внутренние узлы. В висках перестало стучать, мысли стали лёгкими, почти невесомыми, потеряли ту остроту, которая мучила её последние несколько часов.

— Дура... — прошептала она одними губами, глядя на своё отражение в тёмном стекле бутылки. — Надеюсь, головная боль пройдёт.

Она поставила стакан на место, аккуратно, почти беззвучно закрыла дверцу мини-бара и на ватных, неверных ногах вернулась к кровати.

Села на край.

Он всё так же спал — неподвижный, спокойный, чужой и одновременно такой близкий, что это сводило с ума.

Она легла. Сначала на свою сторону, на самый край, туда, где ткань простыни ещё хранила прохладу. Но что-то внутри неё — алкоголь, отчаяние, или та самая смелость, которую он обещал в ней вырастить — толкало её в другую сторону.

Она повернула голову. Притяжение было почти физическим. Оно тянуло её к нему, как магнитом, как нитью, намотанной на рёбра.

Она передвинулась ближе, замерла, прислушиваясь к его дыханию — ровному, глубокому, спокойному. Ещё ближе — матрас чуть прогнулся под её весом, и она замерла, боясь, что сейчас он откроет глаза. Но он не проснулся.

Сердце колотилось сильно — тревожно, но одновременно с этим сладко, будоражаще, предвкушающе. Ещё немного — и теперь их разделяли всего несколько сантиметров, жалкое расстояние, которое можно было преодолеть одним движением. Она чувствовала тепло его тела — сильное, живое, проникающее сквозь ткань её пижамы, сквозь одеяло, сквозь кожу, прямо в кровь.

Она набрала воздуха в грудь, будто собиралась нырнуть в глубокую воду, и медленно, очень медленно, положила голову ему на грудь. Одну руку осторожно устроила на его торсе.

И замерла.

Его тело было тёплым. Твёрдым. Живым. Под её щекой ровно и сильно билось сердце — глухие, уверенные удары, которые отдавались где-то внутри неё самой, заставляя её собственное сердце подстраиваться под этот ритм. Она лежала на нём почти полностью — хрупкая, прижимающаяся к нему, как к единственному источнику тепла в этом огромном, холодном мире. И от этого внутри разливалось что-то незнакомое — не страх, не тревога, а тихое, почти детское успокоение.

Адреналин странно смешивался с алкоголем, создавая тот самый коктейль, который называют «жидкой смелостью». Она чувствовала себя способной на всё. На то, на что никогда не решилась бы трезвой.

Вспомнились его слова — те, что он сказал вчера: «Хочешь брать — бери. Ничего не делается само».

Она усмехнулась про себя, уткнувшись носом в его грудь. «Ну раз я уже здесь, раз лежу с ним в одной кровати, раз согласилась на всё это...»

Её пальцы медленно, словно сами по себе, поднялись к его волосам. Она осторожно провела по ним кончиками пальцев — мягкие, гораздо мягче, чем она ожидала. Тёмные, чуть влажные ещё после душа, они скользили сквозь пальцы, путались, ласкали кожу.

Её рука скользнула ниже — к щеке, к линии скулы, острой, чёткой, будто созданной скульптором, который знал толк в мужской красоте. Большим пальцем она медленно провела по этой линии, чувствуя тепло его кожи, лёгкую щетину, которая уже начала пробиваться после вечера.

Она улыбнулась — собственной смелости, собственной наглости и тому, как это всё было неправильно и правильно одновременно.

Она приподнялась немного, опираясь на локоть, и осторожно коснулась губами его щеки — коротко, робко, почти детским поцелуем. Отстранилась, прислушалась — он дышал так же ровно. Ещё один поцелуй, чуть дольше — губы задержались на тёплой коже, впитали её вкус, чуть солоноватый, мужской, его. Третий раз — уже смелее. Она слегка сжала пальцами его щёку, будто проверяя, реален ли он, не сон ли это, не игра ли разгорячённого алкоголем воображения, потом провела губами по линии челюсти — медленно, чувственно, смакуя каждое мгновение.

Он не двигался.

Она долго смотрела на него — в полумраке его лицо казалось идеальным, почти нереальным. И внутри неё медленно, но верно разгоралось что-то другое. Притяжение. Желание. Острое, почти болезненное, сжимающее низ живота в тугой узел. Её тело реагировало на него — на его силу, на его доминантность, на то, как он даже во сне оставался хозяином этого пространства, этой комнаты, этой кровати, её самой. Это будоражило, заводило, сводило с ума.

В груди разгорался пожар.

Она улыбнулась собственным мыслям — пьяным, бесстыдным, отчаянным — и потянулась к нему.

Коснулась его губ своими — очень нежно, едва-едва, просто прикосновение, просто проба. Отстранилась на секунду, вглядываясь в его лицо — ничего. Тогда она наклонилась снова, рука упёрлась в матрас возле его плеча, волосы упали вперёд, закрывая их обоих от всего мира, и поцеловала его уже более настойчиво. Губы задержались на его губах, она чуть приоткрыла рот, пробуя его на вкус.

По телу будто пробежал электрический разряд. Ток. Адреналин. Чистая, концентрированная страсть.

Ей хотелось ещё.

Она снова наклонилась и поцеловала его — в этот раз по-настоящему, долго, глубоко, со всей той смелостью, которую влил в неё алкоголь. Язык скользнул по его губам, приоткрывая их, требуя ответа.

И в этот момент она почти физически ощутила, что он не спит.

Его рука, лежавшая до этого неподвижно за её спиной, медленно, очень медленно, опустилась на её талию. Пальцы сжались — не резко, уверенно, по-хозяйски. Она замерла на долю секунды, чувствуя, как сердце пропускает удар, а потом разгоняется в бешеном галопе. И в ответ на её поцелуй пришёл ответ — лёгкий, едва заметный, но совершенно отчётливый. Его губы чуть приоткрылись, отвечая на её напор, язык коснулся её языка — дразняще, обещающе.

Его голос прозвучал низко, чуть хрипло от сна, но с той самой хрипотцой, от которой у неё всегда подкашивались колени:

— Ты выбрала хороший виски.

И прежде чем она успела осознать его слова, прежде чем смогла хоть что-то ответить, его руки — обе сразу — резко схватили её за талию, дёрнули вверх, и через секунду она уже сидела на нём верхом. Он сам приподнялся, опершись спиной о тяжёлое деревянное изголовье кровати, и теперь они оказались лицом к лицу.

Лиана замерла, воздух вышибло из лёгких.

Она сидела на нём — чувствуя бёдрами твёрдость его мышц, животом жар его тела, грудью каждое его дыхание. Их лица были на одном уровне, и она вдруг с особенной остротой осознала, насколько же он крупнее, массивнее, сильнее. Её колени упирались в его бёдра, и даже в этом положении, даже сидя сверху, она чувствовала себя маленькой и хрупкой рядом с ним — её тело казалось почти невесомым по сравнению с его мощью, с широкими плечами, с тяжёлыми мышцами, которые перекатывались под кожей при каждом движении.

Его глаза — серые, почти светящиеся в темноте, яркие — смотрели прямо в неё. В полумраке они будто ловили каждый блик света и возвращали его обратно, делая взгляд почти невыносимым. Она вдруг поняла, что смотрит в них слишком долго, что тонет, что теряет себя в этой серой бездне.

Сердце колотилось так, что она слышала его удары в ушах — глухие, тяжёлые, быстрые. Ладони стали влажными. В груди вспыхнула волна эмоций — слишком сильная, почти оглушающая. Желание, страх, предвкушение — всё смешалось в один тугой, пульсирующий комок.

Она чувствовала его напряжение под собой — мышцы живота были твёрдыми как камень, бёдра напряжены, и это ощущение буквально сносило крышу. Она чувствовала, как под тонкой тканью его домашних брюк нарастает ответ — твёрдый, явный, пугающий и возбуждающий одновременно.

Их губы снова встретились.

Но теперь её поцелуй стал другим — более жадным, требовательным, почти отчаянным. Она вложила в него всё: всю ночь, все сомнения, весь страх, всю смелость, которую нашла на дне стакана с виски. А он ответил мягко — не так, как всегда, не так, как в прошлые разы, без давления, без попытки немедленно перехватить контроль, подмять под себя, заставить подчиниться. Он отвечал на её поцелуй, но будто наблюдал со стороны, будто проверял, будто давал ей пространство.

И она вдруг поняла — он ждёт. Ждёт, что она сделает дальше. Он позволяет ей быть сверху. Позволяет вести.

Её руки скользнули по его груди — тёплой, напряжённой, с чётко очерченными мышцами, которые перекатывались под кожей. Она чувствовала, как под её ладонями бьётся его сердце — сильно, ровно. Пальцы пробежали по ключицам, по шее, зарылись в волосы на затылке — и в этот момент её взгляд упал на его плечо, туда, где край футболки сполз, открывая часть татуировки.

Ворон.

Чёрный, хищный, с расправленными крыльями, он будто смотрел на неё с его кожи — живой, опасный, такой же, как сам Адам. Лиана завороженно провела пальцами по линии крыла, чувствуя под кожей тепло и твёрдость мышц. Татуировка была старой, въевшейся глубоко, — часть его самого, часть той жизни, о которой она ничего не знала.

И в ту же секунду его руки перехватили её запястья.

Резко. Сильно.

Он завёл ей руки за спину, фиксируя их там одной рукой — широкой ладонью, твёрдыми пальцами, которые, казалось, могли сломать её одним движением, если бы захотели. Она физически ощутила разницу в их силе — его хватка была абсолютной, не оставляющей шансов на сопротивление, и от этого осознания по позвоночнику пробежала сладкая, пьянящая дрожь.

Сам он привстал ещё больше, почти сел, и теперь она сидела на нём, плотно прижатая, полностью в его власти. Его вторая рука легла ей на затылок — тяжёлая, горячая, властная. Пальцы сжались на волосах, чуть оттягивая голову назад, открывая шею.

— Уверена, что не пожалеешь, о том что разбудила меня? — спросил он тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте звенела сталь.

Она смотрела на него — в его глаза, которые стали темнее, глубже, опаснее — и вдруг поняла, что улыбается. Пьяная, смелая, отчаянная.

— Уверена, — выдохнула она, и голос её дрогнул, но не сломался. — Не пожалею.

— Вот как? — его бровь приподнялась, в голосе скользнул вызов. — И ты готова ко всему, что произойдёт?

— Ты чем-то планируешь меня удивить?

Она сказала это и в ту же секунду поняла — зря. Он чуть наклонил голову, и на его губах появилась та самая улыбка — предвкушающая.

— Для начала тебе нужно попросить меня.

— Что? — выдохнула она.

Он притянул её ближе — насколько это вообще было возможно. Его рука на затылке усилила нажим, заставляя запрокинуть голову ещё больше. Другая всё ещё удерживала её запястья за спиной.

— Я тебе уже говорил, — произнёс он медленно, смакуя каждое слово. — Следующий раз будет только после того, как ты сама попросишь.

Пауза повисла между ними, густая, почти осязаемая, и в этой тишине он выдохнул одно единственное слово:

— Проси.

Её дыхание сбилось, стало частым, поверхностным. Она слегка заёрзала у него на коленях — и адреналин вспыхнул внутри с новой силой, потому что она почувствовала его реакцию на это движение — твёрдую, явную, пугающую.

— А разве не очевидно? — прошептала она, и голос её сорвался.

— Нет, — ответил он жёстче, чем секунду назад, сталь в голосе стала холоднее. — Проси меня.

— Я не хочу ничего просить.

— Тогда всё закончится.

Он не шутил. Она поняла это по его глазам — спокойным, холодным, абсолютно уверенным. Он действительно был готов остановиться прямо сейчас, просто отстраниться и лечь спать, оставив её гореть в этом огне одну.

Это был вызов. И проверка. И она вдруг поняла, что хочет пройти эту проверку, что смелость, которую она искала на дне стакана, сейчас — здесь, в этой комнате, в его руках.

Мысли смешались с алкоголем и адреналином в один взрывной коктейль. Она посмотрела прямо ему в глаза — в эти серые, дьявольские глаза, которые видели её насквозь — и решилась.

— Я хочу... — голос дрогнул, но она не отвела взгляд. — Я прошу тебя сделать это.

Секунда, другая — а потом его взгляд изменился. Серые глаза стали почти чёрными, тёмными, глубокими, бездонными, в них вспыхнуло что-то голодное, и вместе с тем — довольное, будто он ждал этих слов дольше, чем мог себе представить.

Его рука, удерживавшая её запястья за спиной, исчезла — и в следующее мгновение он резким, почти грубым движением стянул с неё белый пижамный  вверх, через голову. Ткань скользнула по коже, на секунду задержалась на спутанных волосах, и вот она уже сидела перед ним обнажённая по пояс, чувствуя, как воздух комнаты холодит разгорячённую кожу.

| Дальнейшая сцена содержит откровенные материалы сексуального характера и предназначена только для читателей старше 18 лет.|

Перед ним открылся прекрасный вид — её грудь, высокая, упругая, с тугими розовыми сосками, которые затвердели мгновенно, стоило только прохладе коснуться их. Он смотрел жадно, тяжело, будто видел её впервые, будто не мог насытиться этим зрелищем. А потом его пальцы ловким, привычным движением расстегнули застёжку на её спине, и кружевной бюстгальтер полетел куда-то в сторону.

Он притянул её ближе — так близко, что она почувствовала его тело физически, и его губы впились в её шею. Жадно. Голодно. Так, будто он хотел съесть её целиком, растворить в себе, сделать своей навсегда. Он целовал, кусал, втягивал кожу, оставляя за собой влажный след и лёгкую, сладкую боль, от которой у неё перехватывало дыхание.

Лиана откинула голову назад, подставляя шею, позволяя ему делать всё, что он хочет. Её пальцы вцепились в его плечи — в татуировку ворона, которая будто оживала под её руками, двигалась вместе с его мышцами. Она чувствовала, как напряжено его тело, как тяжело он дышит, и от этого осознания внутри разгорался пожар.

Затем его губы сместились ниже — на ключицы, на грудь, и когда его рот накрыл её сосок, она всхлипнула от остроты ощущений. Но он не просто целовал — он вдруг резко, совершенно неожиданно, укусил.

Не сильно. Ровно настолько, чтобы боль пронзила всё тело острой молнией, смешиваясь с удовольствием в один взрывной коктейль. Лиана вскрикнула, запрокидывая голову, выгибаясь в его руках, и этот крик вырвался откуда-то из самой глубины, из того места, где уже не осталось ни стыда, ни контроля.

А потом он вдруг резко встал.

В одно мгновение его руки подхватили её, и она оказалась лежащей на кровати — он буквально кинул её на мягкую поверхность, не грубо, но властно, так, что матрас прогнулся под её весом, а дыхание вышибло из лёгких. И прежде чем она успела перевести дух, он уже нависал над ней — огромный, мощный, заполняющий собой всё пространство.

Она смотрела на него снизу вверх и снова, как в прошлый раз, поражалась контрасту. Его плечи заслоняли свет, его руки, упирающиеся в матрас по обе стороны от её головы, были такими сильными, что, казалось, могли раздавить её одним движением. А она — полностью беззащитная — лежала под ним, и от этого осознания по телу пробегал холодок.

Он медленно, очень медленно, не сводя с неё глаз, стянул с неё пижамные брюки. Ткань скользнула по ногам, обнажая длинные стройные бёдра, и он смотрел на этот процесс с той странной, животной ухмылкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось.

— Мне нравится делать больно, — произнёс он тихо, наклоняясь к самому её уху, и его горячее дыхание обожгло кожу.

В следующую секунду его ладонь сжала оба её запястья и завела их над головой, прижимая к подушке. Его пальцы сомкнулись на её руках так сильно, что она физически ощутила — освободиться невозможно. Он был намного сильнее. Абсолютно. Бесповоротно.

— И сейчас меня ничего не останавливает, — продолжил он, глядя прямо в её расширенные зрачки, — учитывая, что ты сама попросила.

Его свободная рука легла на её грудь — сильно, собственнически, сжимая, заставляя её выгибаться навстречу. Пальцы играли с сосками, то нежно касаясь, то сжимая до лёгкой боли, и она не могла сдержать стонов, которые рвались из груди.

Затем его рука скользнула ниже — по животу, по бедру, и он резко развёл её ноги в стороны, широко, насколько это было возможно. Она даже не пыталась сопротивляться — понимала, что бесполезно, да и не хотела на самом деле.

Он опустился ниже, и вдруг она почувствовала острую боль — он укусил её за внутреннюю сторону бедра. Сильно, до слез, до желания закричать. Потом ещё один укус — на другом бедре. И ещё. Она вскрикнула, попыталась схватить его за волосы, за плечи, остановить, но её ладони наткнулись на каменные мышцы, которые даже не дрогнули под её натиском.

Тщетно. Всё было тщетно.

Она не могла его остановить. И где-то глубоко внутри, в самом тёмном уголке сознания, ей это нравилось.

Он приподнялся, и его рука скользнула дальше, туда, где ткань её кружевных трусов уже давно промокла. Лиана инстинктивно свела ноги, пытаясь спрятаться, закрыться, но он тут же развёл их снова, жёстко, безжалостно, одной рукой удерживая её бедро.

Его пальцы потянули за край кружева, отодвигая ткань, и коснулись того самого сокровенного места — горячего, влажного, жаждущего.

— Ты насквозь мокрая, — произнёс он тихо, и в его голосе звучало удовлетворение.

Она почувствовала, как краска заливает щёки — даже сквозь алкоголь, даже в этом полумраке, даже после всего, что между ними уже было. Ей стало стыдно, но одновременно это признание завело её ещё сильнее.

— Мне это нравится, — добавил он, и его пальцы скользнули глубже, отодвигая мокрую ткань в сторону.

Одним движением он стянул с неё белье и отбросил его куда-то в темноту. Она даже не видела, куда они упали — было всё равно.

Первый палец вошёл в неё медленно, осторожно, будто пробуя, изучая. Она выдохнула сдавленный стон, вцепившись в простыни. Второй палец присоединился к первому, и теперь он двигался внутри неё уже более стремительно, уверенно, находя тот самый ритм, от которого у неё начало срывать крышу.

Лиана закрыла глаза и откинула голову назад, позволяя себе просто чувствовать. Одна её рука сжимала край одеяла, другая вцепилась в подушку так, что, казалось, сейчас порвёт ткань. Темп, который задал Адам, был бешеным, невыносимым, сводящим с ума. Всё тело напряглось, каждую клетку пронзало током, она чувствовала, как становится влажной ещё сильнее, как внутри нарастает что-то огромное, неконтролируемое.

И вдруг он остановился.

Она открыла глаза, не понимая, что происходит, и увидела, как он взял её за руку — властно, сильно — и потянул вниз, к тому самому месту, которое только что ласкал.

— Сделай себе приятное, — приказал он.

Её глаза округлились. Она даже приподнялась на локтях, глядя на него в полном шоке. Осознание того, что он хочет, чтобы она сделала с собой это сама — при нём, под его взглядом — ударило в голову сильнее любого алкоголя.

— Что? — выдохнула она.

— Ну же, — его голос стал грубее, резче, и она вздрогнула от этого тона. — Я сказал — сделай.

Он был над ней — сильный, властный, абсолютно контролирующий каждое мгновение этой ночи. Она понимала: шанса не подчиниться у неё нет.

— У меня заканчивается терпение, — предупредил он.

Её пальцы дрожа — опустились вниз, коснулись влажной кожи, раздвинули половые губы. Она начала медленно, неуверенно, водить пальцами вперёд и назад, пытаясь повторить то, что он делал с ней минуту назад.

Но это было по-другому.

Это были её собственные прикосновения, и оттого, что он наблюдал за этим — неотрывно, жадно, с этой своей странной ухмылкой — ей стало безумно стыдно. Алкоголь не помогал. Ничего не помогало. Она зажмурилась и отвернула голову в сторону, пряча лицо в подушку.

Она ждала, что он скажет смотреть на него, потребует открыть глаза. Но вместо этого она почувствовала, как он слегка приподнимает её ноги, убирает её руку, сжимая её запястье, и...

Прикосновение.

Горячее. Влажное. Нежное.

Она открыла глаза и посмотрела вниз — и у неё перехватило дыхание. Адам целовал её там. Его голова была между её ног, его язык медленно, изучающе водил по самому чувствительному месту.

Это было как выстрел — одна пуля, пронзившая всё тело насквозь. Это было настолько приятно, что она вцепилась в его крепкие руки — одна сжимала её бедро, другая лежала на животе, прижимая к кровати. Он водил языком медленно, дразняще, и его взгляд был устремлён на неё — она физически чувствовала этот взгляд, даже не видя его.

Это было самое нежное, самое интимное из всего, что он когда-либо с ней делал.

А потом всё изменилось.

Он резко приподнял её за плечи, переворачивая на живот. Она уперлась руками в подушки, вставая на колени, и в следующую секунду его ладони сжали её бёдра с такой силой, что, наверное, останутся синяки.

Он ударил её по ягодицам — сильно, хлёстко, так, что боль пронзила всё тело, а на глазах выступили слёзы. Она вскрикнула, дёрнулась, но его хватка только усилилась. Его пальцы вцепились в её волосы, оттягивая голову назад, заставляя выгнуться.

Он развёл её ноги и вошёл в неё резко, одним мощным толчком — глубоко, до самого основания.

Она застонала — громко, не сдерживаясь.

Было странно, неправильно и безумно хорошо. Она никогда не думала, что грубость может нравиться ей настолько сильно. Но Адам словно открывал в ней новые грани, о существовании которых она даже не подозревала. Ей было приятно, хорошо, и он двигался внутри неё, не жалея, — сильно, быстро, беспощадно, периодически оттягивая за волосы назад, сжимая грудь свободной рукой.

Он заполнял собой всё — её тело, её мысли, её душу. Она была на грани, на самом краю, готовая разбиться на миллион осколков от того, насколько это было хорошо.

А потом он снова перевернул её.

Теперь она оказалась сидящей на нём — он был в сидячем положении, опираясь спиной на изголовье кровати, и одним резким, грубым движением посадил её на свою плоть. Даже не спросил, не предупредил — просто взял и сделал. Она застонала, запрокидывая голову, чувствуя, как он заполняет её до самого предела.

— Двигайся, — приказал он, и его руки легли на её талию.

Она подхватила ритм. Плавно, мягко, сначала неуверенно, а потом всё смелее. Ей было всё ещё немного больно, но уже приятно — приятно то, что она сама может задавать темп, не такой бешеный, как у него, а более мягкий, более чувственный. Её руки легли ему на плечи, пальцы скользнули по татуировке ворона, поглаживая тёплую кожу.

Он целовал её шею — нежно, почти ласково — и одновременно кусал, оставляя засосы. Она двигалась на нём и стонала громче, чем когда-либо в жизни.

И впервые она увидела его удовольствие.

Оно было в его глазах — потемневших, почти чёрных, в его тяжёлом дыхании, в том, как его пальцы сжимали её бёдра. Ей безумно нравилось видеть это — знать, что ему так же хорошо, как и ей. Его сдавленное дыхание, похожее на едва слышный стон, заводило её ещё сильнее.

Им обоим было хорошо.

А потом он снова перевернул её на спину и взял всё в свои руки.

Он двигался внутри неё ещё сильнее, чем до этого, сжимая её везде, до куда могли дотянуться его руки, — грудь, бёдра, талию. Она чувствовала сильную боль, смешанную с безумной волной наслаждения, которая росла, поднималась, грозясь накрыть с головой.

Они оба почувствовали этот момент одновременно.

Она закричала — громко, отчаянно, выгибаясь в его руках, чувствуя, как тело сотрясают конвульсии удовольствия. Он застонал — сдавленно, глубоко, прижимаясь к ней в последнем толчке.

Всё закончилось.

Она лежала, тяжело дыша, чувствуя, как дрожат колени, как трясётся каждая мышца. Её тело больше ей не подчинялось. Адам всё ещё был внутри неё, его дыхание было таким же тяжёлым, неровным.

Он медленно вышел, лёг рядом и притянул её к себе — просто прижал, без слов, без объяснений.

И в этом жесте было что-то такое, от чего у неё защипало в глазах.

_______________________________

Утро после такой ночи всегда наступает слишком быстро — это Лиана поняла ещё тогда, в первый раз, а сейчас убедилась снова. Словно кто-то специально сжимает время, отмеряя его не часами, а ударами сердца, которые всё никак не могут успокоиться.

Она стояла в гардеробной перед высоким зеркалом в тяжёлой деревянной раме и рассматривала своё отражение. На ней были светлые джинсы с высокой посадкой, идеально сидящие по фигуре, и простая белая футболка из мягкого хлопка, которая облегала тело ровно настолько, чтобы подчёркивать линии, но не выглядеть вызывающе. Волосы она аккуратно уложила — никакой небрежности, никакого намёка на безумную ночь. Лёгкий макияж лёг на лицо едва заметным слоем: чуть туши, чтобы сделать взгляд глубже, немного румян на скулы, прозрачный блеск для губ.

Но низ живота слегка тянул — едва ощутимо, но достаточно, чтобы воспоминания о ночи вспыхнули сами собой, без спроса, яркими, обжигающими кадрами. Его руки на её теле. Его укусы. Его голос, приказывающий сделать то, что она никогда не делала при ком-то. И то, как он потом целовал её там, от чего у неё до сих пор перехватывало дыхание только от одной мысли.

Щёки порозовели.

Она смотрела на себя в зеркало и видела другую Лиану. Не ту растерянную девчонку, которая несколько дней назад злилась на весь мир. Не ту, которая боялась прикоснуться к нему без разрешения. В этой девушке не было страха. В ней была уверенность — тихая, спокойная, но совершенно новая для неё самой.

Будоражащие эмоции снова наполнили её, разливаясь по телу тёплой волной.

Она глубоко вздохнула, поправила футболку, одёрнула её ещё раз — и вышла из гардеробной.

Адам уже был готов.

Он стоял в центре комнаты, застёгивая часы на запястье, и от этого зрелища у неё на секунду перехватило дыхание. Белая рубашка сидела на нём идеально — ни складочки, ни морщинки, обтягивала широкие плечи, мягко ложилась на грудь, подчёркивая каждую линию торса. Тёмные брюки сидели безупречно, пиджак из плотной темной ткани аккуратно лежал на спинке кресла, дожидаясь своего часа. Он был спокоен, собран, безупречен — и от этого контраста с той ночью, с той страстью, которую она видела в его глазах всего несколько часов назад, у неё внутри всё переворачивалось.

Она скрестила руки на груди — привычный жест самозащиты, попытка создать барьер там, где его давно уже не было — и спросила, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— Я могу выйти из этой комнаты?

Он даже не посмотрел на неё. Продолжал возиться с ремешком часов, будто её вопрос был чем-то незначительным, не стоящим внимания.

— Можешь.

Коротко. Сухо. Без эмоций.

Она усмехнулась — горько, про себя.

Его тон. Его поведение. Снова камень. Снова холод. Будто и не было этой ночи. Будто не было её пальцев в его волосах, его губ на её теле, того момента, когда он прижал её к себе после всего и просто держал.

«Хотя чего я ожидала, — мелькнуло в голове. — Ему всё равно».

Она развернулась и направилась к двери, чувствуя, как внутри закипает знакомая обида.

И в этот момент она услышала его шаги за спиной.

Быстрые. Решительные.

Его рука перехватила её запястье — мягко, но крепко, пальцы обхватили её кисть уверенно, без резкости, но так, что она физически ощутила: от него не уйти. Он притянул её к себе.

И обнял.

Его ладони легли ей на талию — широко, надёжно, заполняя собой всё пространство между ними. Она инстинктивно подняла руки и положила их ему на плечи — твёрдые, мощные, такие знакомые после ночи.

Это было настолько неожиданно, что она даже не успела осознать.

Он держал её крепко. Тепло. Не требовательно. Не властно, как он делал всё остальное. Просто крепко.

Она обняла его в ответ — сначала робко, осторожно, словно боялась спугнуть этот момент, словно он мог исчезнуть, раствориться, если она сделает лишнее движение. А потом, когда поняла, что он не исчезает, — сжала пальцы сильнее, прижимаясь к нему всем телом.

И в ту же секунду внутри вспыхнули бабочки.
Яркие. Тёплые. Чище, чем ночью. Сильнее, чем когда-либо. Потому что это было не про страсть. Не про желание. Не про ту животную химию, которая сводила их с ума в темноте.

Это было про что-то другое.

Казалось, это ощущается ярче, чем всё, что было между ними раньше.

Он наклонил голову и уткнулся лицом ей в плечо — совсем близко, почти касаясь губами её шеи. Она уткнулась носом в его плечо, вдыхая запах свежей рубашки, смешанный с его собственным — тем особенным, металлическим, который она уже научилась узнавать с закрытыми глазами.

Ей хотелось раствориться в этом объятии, исчезнуть, стать частью его — просто стоять так вечно, не думая ни о чём.

— Неожиданно... — прошептала она тихо, почти беззвучно, одними губами.

Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть её лицо. Его большой и указательный пальцы легли ей на подбородок, приподнимая голову, заставляя встретиться с ним взглядом.

— Нужно насильно тебя раскрепощать, — сказал он спокойно, без тени улыбки, но в этом спокойствии не было холода.

А потом он вдруг взял её голову обеими руками — бережно, почти невесомо — и поцеловал в лоб.

Коротко. Мягко.
И от этого жеста она окончательно растаяла.
Улыбнулась — сама не заметила, как.

Ей это понравилось. Слишком сильно. Настолько, что стало даже немного страшно от того, как много этот простой жест для неё значил.

Она буквально почувствовала себя на седьмом небе — и сама удивилась этому.

— Я могу уехать, — вдруг сказал он.

Она моргнула, возвращаясь в реальность.

— Куда?

— По важным делам.

Коротко. Снова этот тон. Но она уже научилась читать между строк.

— И сколько ты там будешь?

— Три дня. Может, четыре.

Она не знала, куда деть руки. Потом снова скрестила их на груди — но уже без защиты, просто потому что не знала, что с ними делать.

— Это слишком долго.

Он надел пиджак — одним привычным, отточенным движением, поправил воротник — и бросил на неё косой взгляд, в котором мелькнуло что-то тёплое.

— Скучать по мне будешь?

Она смутилась — по-настоящему, как девчонка. Опустила глаза, потом снова подняла.

— Скорее всего... буду.

— И почему же?

Он снова подошёл ближе, взял её за руку — просто так, без причины. Его пальцы сжали её ладонь, и от этого простого жеста у неё внутри всё затрепетало.

— У тебя что, чувства ко мне? — спросил он, и в голосе его не было насмешки. Только спокойное, ровное любопытство.

Она вдруг легко засмеялась — впервые за долгое время без напряжения, без обороны, без желания защититься.

— Вполне возможно.

И это было правдой.

Его серьёзность больше не отталкивала её. Она начинала понимать — это часть его. Его характер. Его суть. Камень, за которым скрывается тепло, которое нужно уметь найти.

Она стала чуть серьезнее, чувствуя, что разговор неизбежно подходит к тому, о чём она хотела спросить.

— Я хотела уточнить... по поводу той женщины. Вчера. Про то, что ты или Томми можете быть—

— Нет, — перебил он резко.

Всё изменилось в одно мгновение.

Его взгляд стал суровым. Он отпустил её руку, и тепло, которое было между ними секунду назад, исчезло, будто его и не было. Вся мягкость, вся близость — всё схлопнулось, спряталось за знакомой стеной.

— Я уже всё сказал, — голос его стал холодным, чеканным. — В эту тему лезть не надо.

— Я не собираюсь лезть, — ответила она спокойно, хотя внутри уже закипало раздражение. — Мне просто любопытно.

— Любопытство наказуемо.

Он смотрел на неё так, будто снова выстраивал границу. Хозяин и подчинённая. Босс и та, кто должна слушаться.

И это её задело.

— Странно, что ты даже не даёшь мне договорить, — сказала она, и в голосе проскользнула злость.

Он холодно, почти по слогам, ответил:

— Я не жил той жизнью, после которой у меня где-то мог остаться ребёнок. И если однажды тебе понадобятся доказательства — я предоставлю их. Сам.

Он поднял руку, указывая на неё пальцем — жест был резким, властным, не терпящим возражений.

— Новое правило. В эту тему ты не лезешь. Вообще. Иначе — пожалеешь.

Наступила мучительная пауза.

И вдруг — совершенно неожиданно — его рука протянулась к ней, и он коротко, почти по-детски, сжал её щёку большим и указательным пальцем.

Совсем слегка.

Она растерялась.
Посмотрела на него — лицо серьёзное, глаза спокойные, но в уголках губ опять эта едва уловимая игра, которую она только начала замечать.

И улыбнулась.

Опять стало неловко — но по-хорошему. По-тёплому.

— Пойдём.

Он открыл дверь и вышел в коридор, даже не оглядываясь, идёт ли она за ним.

Они вместе спустились вниз, и Лиана чувствовала, как светится изнутри — несмотря на его грубость, несмотря на запреты, несмотря на эту его вечную манеру ставить границы. Потому что теперь она знала: за этим камнем есть тепло. И может быть, со временем она научится доставать его чаще.

А он шёл рядом — собранный, деловой, сдержанный. Идеальный профиль, твёрдый шаг, рука, которая только что сжимала её щёку, сейчас спокойно лежала в кармане брюк.

Но теперь она знала.

И этого знания было достаточно.

Когда они спустились вниз, первое, что бросилось в глаза, — чемоданы.

Они стояли у подножия парадной лестницы, аккуратно выстроенные в ряд на идеально отполированном мраморном полу, который отражал их тёмные кожаные бока, словно зеркало. Два больших — тяжёлых, добротных, с медными заклёпками по углам и потёртостями на рёбрах, которые говорили о том, что эти чемоданы повидали немало дорог. Рядом — третий, поменьше, из мягкой замши песочного цвета, явно женский, с изящными золотистыми замочками и шёлковым платком, небрежно повязанным на ручку. Ручки ещё хранили тепло рук, бирки авиакомпаний болтались на ремешках, и вся эта картина кричала о том, что в доме что-то происходит. Что-то важное. Что-то, что изменит привычный уклад этой тяжёлой, мужской крепости, где до сих пор пахло оружейной смазкой и дорогим виски, а не духами и женским смехом.

Рядом, чуть поодаль, словно давая пространство этому чемоданному ряду, стояла небольшая группа людей. Лиана узнала их всех сразу — каждый был ей знаком, каждый был частью этой новой, странной жизни, но картинка сложилась не сразу: слишком много деталей, слишком много эмоций повисло в воздухе, слишком много света лилось из высоких окон, заставляя всё вокруг искриться и переливаться.

Томми выделялся сразу. На нём был тёмно-синий костюм, идеально скроенный по его широким плечам — ткань мягко облегала мощную спину, подчёркивая каждый мускул, но при этом сидела с той безупречной элегантностью. Галстука не было — рубашка расстёгнута на верхнюю пуговицу, воротник слегка помят, будто он уже несколько раз проводил по нему рукой в нервном ожидании, и эта маленькая деталь делала его почти уязвимым, почти мальчишеским, несмотря на всю его взрослую серьёзность. Тёмные волосы были аккуратно уложены, но одна непослушная прядь падала на лоб, и он то и дело сдувал её, выдавая внутреннее волнение. Он выглядел собранным, деловым, но в нём чувствовалась та самая взволнованная энергия, которая бывает у людей перед большим прыжком — внутри всё кипело, бурлило, готовое выплеснуться наружу в любую секунду, и только огромным усилием воли он сдерживал этот ураган.

Крис стояла рядом с ним, и она была... другой. Лиана смотрела на кузину и не могла поверить глазам. На Крис был тканевый костюм персикового цвета — мягкие, струящиеся широкие брюки, которые при каждом движении создавали иллюзию текучей воды, и лёгкий жакет, перетянутый на талии тонким пояском, подчёркивающим каждый изгиб. Ткань была настолько нежной, что, казалось, её соткали из утреннего тумана и первых лучей солнца. Волосы, обычно собранные в небрежный пучок или распущенные по плечам, сейчас были аккуратно уложены мягкими волнами, обрамляющими лицо, делающими его ещё более открытым и светлым. Лицо свежее, отдохнувшее — ни следа той усталости и тревоги, которые Лиана привыкла видеть у нее последние месяцы. Но главное — глаза. Они сияли. Тем особенным, внутренним светом, который бывает только у людей, принявших большое, судьбоносное решение и не сомневающихся в нём ни секунды. В них читалась такая глубокая, такая спокойная уверенность, что Лиана на мгновение даже забыла, как дышать.

Винали стояла чуть поодаль, в светлом платье цвета шампанского. В её глазах читалось нетерпение — она явно ждала чего-то, переминаясь с ноги на ногу в элегантных лодочках на невысоком каблуке, и её пальцы то сжимались в кулаки, то расслаблялись, выдавая внутреннее напряжение.

Сантьяго, как всегда, выделялся из толпы. Тёмные брюки сидели на нём безупречно, свободная рубашка глубокого фиалетового цвета. Волосы уложены с той небрежной элегантностью, которая требует часов перед зеркалом, но выглядит так, будто он просто провёл рукой и всё встало на свои места. Он выглядел так, будто его оторвали от важного дела — может, так оно и было, но сейчас он стоял здесь, среди чемоданов, и что-то горячо говорил остальным, активно жестикулируя, то и дело взмахивая руками, отчего его браслет поблёскивал в лучах утреннего солнца.

Они говорили довольно громко — голоса отражались от высокого потолка холла, смешивались с эхом, создавая тот особенный, живой шум, который бывает только когда в доме праздник, когда воздух наполнен предвкушением и радостью.

Крис подняла голову.

И встретилась взглядом с Лианой.

На секунду обе замерли.

Время будто остановилось. Все звуки исчезли — стихли голоса, замерло эхо, даже собственное сердце, казалось, перестало биться. Остались только они — два близких человека, разделённые лестницей, разделённые событиями последних дней, разделённые расстоянием, но связанные чем-то гораздо более прочным, чем любые обстоятельства. В этом взгляде было всё: и радость, и боль, и надежда, и та особенная, ни с чем не сравнимая связь, которая бывает только между теми, кто прошёл через огонь и воду и вышел из них живым.

Адам шёл позади Лианы — она, ведомая любопытством и тем самым внутренним толчком, который не объяснить словами, уже спустилась на несколько ступеней ниже, почти бегом, забыв обо всём на свете — о том, что она только что спустилась с ним с одной лестницы, о том, что между ними было, о том, что он рядом. В этот момент существовала только Крис.

— ААА! — одновременно вскрикнули обе.

Звук разорвал тишину холла, отразился от стен, заставив всех присутствующих обернуться, заставив даже невозмутимого Мэтта чуть приподнять бровь.

— Я не могу поверить! — закричала Лиана и буквально бросилась вниз, перепрыгивая через две ступеньки сразу, рискуя подвернуть ногу на каблуках, но ей было абсолютно всё равно. Ткань её брюк развевалась, волосы летели за спиной, и в этот момент она была похожа на девочку-подростка, которая увидела лучшую подругу после долгой разлуки.

Крис рванула навстречу, забыв про свой элегантный костюм, про то, как она выглядит, про то, что на ней идеальная ткань, которая может помяться, — она просто бежала, раскинув руки, и на её лице сияла такая улыбка, что, казалось, осветила весь холл.

Они столкнулись где-то посередине, обнялись, закружились — и в следующую секунду обе повалились на пол, прямо на холодный мрамор, прямо у ног изумлённой Винали, смеясь так громко и искренне, что, казалось, стены этого старого, видавшего виды особняка дрогнули, а люстра под потолком зазвенела в такт их смеху.

Лиана смеялась и плакала одновременно, чувствуя, как слёзы текут по щекам, смешиваясь с тушью, оставляя тёмные дорожки, и ей было плевать. Крис прижимала её к себе так крепко, будто боялась, что она исчезнет, растворится в воздухе, стоило только ослабить хватку.

— Ты здесь! — выдохнула Лиана, задыхаясь от счастья, от слёз, от смеха. — Ты реально здесь! Я не верю!

— Я здесь! — Крис смеялась сквозь слёзы, запуская пальцы в волосы подруги, поправляя их, размазывая её макияж по щекам, но это было неважно. — Я приехала!

Адам даже не ускорил шаг.

Он просто спокойно прошёл мимо них, перешагнув через чью-то разлетевшуюся туфлю — кажется, это была туфля самой Крис — и даже не взглянув на барахтающихся на полу девушек, направился к Томми, словно подобные сцены — когда две девушки с визгом падают на пол посреди холла и катаются по мрамору, обливаясь слезами счастья — были самым обычным явлением в этом доме, таком же обычном, как утренний кофе или вечерние новости.

Томми смотрел на него с лёгкой усмешкой, в которой читалось и удивление, и одобрение, и какая-то братская гордость.

Когда Крис и Лиана наконец поднялись — раскрасневшиеся, с растрёпанными волосами, смеясь и поправляя друг на друге одежду, отряхивая несуществующую пыль, — Томми громко, на весь холл, объявил:

— Адам, ты здесь!

В этот момент сверху, со второго этажа, послышались тяжёлые, шаркающие шаги.

Все обернулись.

На лестнице показался Кевин.

Он выглядел откровенно плохо — такого Лиана ещё не видела, и у неё на секунду сжалось сердце. Тёмные, почти чёрные круги залегли под глазами, придавая лицу болезненное, измождённое выражение. Кожа была бледной, с нездоровым сероватым оттенком, который выдавал бессонную ночь, а может, и не одну. Волосы взлохмачены, торчали в разные стороны, будто он только что встал с постели и даже не потрудился причесаться. Одет он был в простую серую футболку и спортивные штаны — для Кевина, который всегда следил за собой, который даже дома выглядел так, будто собирается на обложку журнала, это было почти катастрофой.

Вчерашнее наказание дало о себе знать — домашний арест на два месяца, о котором Адам объявил ему лично , явно не добавлял ему настроения. Он двигался медленно, с какой-то обречённой тяжестью, будто каждый шаг давался ему с трудом, будто на плечах лежала невидимая гора.

Но при виде Томми, при виде брата, который стоял внизу с этой своей светящейся улыбкой, его лицо всё же смягчилось. Напряжение ушло из плеч, взгляд стал теплее, и в глазах мелькнуло что-то живое, почти мальчишеское.

Томми заметил его сразу. Подошёл быстрым шагом, крепко обнял, хлопнув по спине — по-братски, по-родному.

— Держись, Кев, — сказал он тихо, чтобы никто не слышал, но Лиана, стоявшая рядом, уловила эти слова. — Всё наладится. Обещаю.

Кевин кивнул, но ничего не ответил, только сильнее сжал плечо Томми в ответном жесте.

Томми взял Крис за руку — она всё ещё держалась за Лиану, но когда его пальцы сжали её ладонь, повернулась к нему с той особенной улыбкой, которая бывает только у влюблённых, — тёплой, доверчивой, открытой.

— У меня важное объявление, — громко сказал Томми, обводя взглядом всех присутствующих.

В холле воцарилась тишина. Даже эхо, казалось, замерло в ожидании.

— Теперь Крис будет жить с нами, — произнёс он, и голос его дрогнул от волнения, хотя он старался говорить твёрдо. — Потому что она моя невеста. Мы поженимся.

Секунда тишины — и холл взорвался.

— ЧТО?! — закричала Винали так громко, что, кажется, где-то наверху действительно что-то упало — может, ваза, а может, просто картина дрогнула на стене. Она прижала ладони к щекам, глаза её расширились до невозможного, став похожими на два блюдца.

— НАКОНЕЦ-ТО! — рявкнул Сантьяго почти одновременно с ней, и в его голосе было столько искренней, неподдельной радости, будто это он сделал предложение, будто это его личный праздник. Он даже подпрыгнул на месте, хлопнув в ладоши.

Кевин, несмотря на своё состояние, на свою бледность и опустошённость, улыбнулся — впервые за утро, впервые за последние сутки, наверное. Он подошёл к Томми первым, крепко обнял его, хлопнув по плечу с такой силой, что Томми слегка качнулся, но улыбнулся в ответ. Затем очень мягко и робко обнял улыбающуюся Крис.

— Вот это поворот, — усмехнулся Кевин, и в его голосе впервые за долгое время послышались живые, тёплые нотки. — Молодец, Томми. Я горжусь тобой.

Лиана завизжала снова — высоко, по-девчачьи, заливисто, и снова бросилась обнимать Крис, чуть не сбив её с ног.

— Я так рада за тебя! — кричала она, вцепившись в подругу, прижимаясь к ней всем телом. — Ты даже не представляешь! Я так счастлива!

Крис, смеясь, отстранилась и с гордостью, с тем особым торжеством, которое бывает только у невест, протянула левую руку.

На безымянном пальце красовалось кольцо — то самое, которое Томми носил с собой столько времени, которое, как оказалось, ждало своего часа всё это время. Тонкое, из белого золота, с идеально чистым бриллиантом, который переливался в свете холла, зажигая маленькие радуги на стенах и лицах. Камень был не огромным, не вульгарным — именно таким, каким должно быть обручальное кольцо: элегантным, изящным, вечным.

— Это всё нужно будет очень много обсуждать, — сказала Крис, но в её голосе не было и тени сожаления — только предвкушение, только лёгкое волнение перед будущим.

Лиана наклонилась к её уху, прикрывая рот ладонью, но достаточно громко, чтобы все слышали:

— Помнится, ты совсем недавно говорила, что это мафиозный ад и все эти люди — звери.

Крис закатила глаза — картинно, театрально, но с такой любовью во взгляде, что это было заметно всем.

— Придётся возглавлять это королевство, — ответила она так же громко, и они снова захихикали, уткнувшись друг в друга, как две школьницы.

Все засмеялись. Напряжение, висевшее в воздухе с самого утра, начало рассеиваться, таять, уступая место чему-то светлому, почти праздничному.

И тут все взгляды обратились к Адаму.

Он стоял в стороне, рядом с Томми, скрестив руки на груди, и все ждали его реакции.

Он был серьёзен.

Лицо — непроницаемая маска, глаза — холодные, спокойные, как вода в горном озере. Но что-то в его позе, в том, как он смотрел на брата, говорило о том, что внутри происходит что-то важное. Что-то, чего он не показывал, но что чувствовалось почти физически.

Позади Томми уже появились его помощники — Мэтт, огромный, как скала, в своей неизменной чёрной водолазке, которая обтягивала его мощный торс, и Рэймонд, седовласый, с лицом человека, который видел всё и ничему не удивляется. Они о чём-то негромко переговаривались с Томми, но их разговор никто не слушал — все смотрели на Адама.

Лиана отпустила Крис и подошла к Томми. Обняла его — крепко, по-родственному, чувствуя, как он напряжён, как волнение всё ещё бурлит в нём, как бьётся его сердце где-то под рёбрами.

— Поздравляю, — сказала она просто, но в этом слове было столько тепла, сколько она могла вложить. — Ты сделал правильный выбор. Она самая лучшая.

Томми улыбнулся ей — той самой тёплой, открытой улыбкой, за которую его все любили, за которую ему прощали всё на свете.

Винали обнимала Сантьяго, и он что-то горячо шептал ей на ухо, от чего она то смеялась, то закатывала глаза, то легонько била его по плечу.

Сантьяго, не выдержав, громко объявил, разводя руки в стороны, как заправский оратор:

— Надо срочно закупать шампанское! Ящиками! И успокоительное! Для всех нас!

Все снова засмеялись. Кевин даже хлопнул Томми по плечу — жест поддержки, который значил больше любых слов, жест, говоривший: «Ты справишься, брат, всё будет хорошо».

И вдруг произошло то, чего никто не ожидал.

Адам сделал шаг вперёд.

Один шаг — и все разговоры стихли.

Он протянул руку Томми.

Томми на секунду растерялся — это было видно по тому, как дёрнулись его брови, как замерло на мгновение дыхание, как расширились глаза. Потом, словно очнувшись, он пожал её.

Крепко. По-мужски. Так, как пожимают руку равному, как пожимают руку тому, кого уважают.

Адам шагнул ближе и коротко приобнял его — по-своему, сдержанно, почти сурово, но в этом жесте было столько тепла, сколько Томми, наверное, не получал от брата за последние годы.

Томми буквально растворился в улыбке.

Лицо его стало таким светлым, таким счастливым, что у всех, кто смотрел на это, машинально появилась улыбка на лице. Даже у Кевина, даже у вечно серьёзного Мэтта, даже у Рэймонда, который, казалось, разучился улыбаться лет двадцать назад.

— Я рад, — негромко, но отчётливо сказал Адам.

Эти два слова повисли в воздухе, и в них было больше, чем в любых длинных речах, чем в любых громких тостах. В них было принятие. Благословение. Любовь.

Затем Адам повернулся к Крис.

И снова неожиданность.

Он обнял её.

Спокойно. Уверенно.
Крис даже слегка смутилась — замерла на секунду, не зная, куда деть руки, а потом всё-таки обняла его в ответ, чувствуя, как его ладони ложатся ей на спину, чувствуя тепло и силу, исходящие от этого человека.

— Надеюсь, ваш союз будет счастливым, — сказал он, отстраняясь, и в его глазах мелькнуло что-то, чего Крис раньше не видела — одобрение. И может даже уважение.

Томми смотрел на это, и глаза его блестели — он с трудом сдерживал эмоции, и это было видно каждому.

Потом Адам повернулся к Томми и сказал уже деловым тоном, возвращаясь к привычной роли, будто только что не было этих объятий

— Мне пора по делам.

Томми кивнул, всё ещё под впечатлением от произошедшего, всё ещё переваривая случившееся.

— Я присоединюсь через несколько часов, — ответил он автоматически, по привычке, по старой схеме, которая работала годами.

— Нет, — спокойно сказал Адам.

Воздух в холле будто загустел.

Все замерли.

Маска мягкости, которая только что была на его лице, исчезла бесследно. Остался только холодный, расчётливый босс, глава семьи, человек, чьё слово — закон.

— Что значит «нет»? — голос Томми стал жёстче, в нём послышались знакомые нотки упрямства, которые были у всех Харрингтонов.

— Ты отстранён, — отчеканил Адам, и его голос резанул воздух, как лезвие ножа.

— Что значит отстранён? — Томми шагнул к нему, и в его глазах вспыхнуло возмущение, смешанное с непониманием. — Адам, у нас дела, поставки, встречи, люди ждут—

— Это значит, что ты знал, что так будет, — перебил Адам, и в его голосе не было места для споров, для возражений, для торгов. — Ты сделал свой выбор, когда решил ехать за ней. Теперь — последствия. Временно не занимаешься делами. Считай это мини-отпуском перед свадьбой.

Он сделал паузу.

И подмигнул.

Один короткий, быстрый жест, который полностью дезориентировал Томми, который заставил его замереть с открытым ртом.

А потом Адам развернулся и вместе с Мэттом и Рэймондом направился к выходу. Его шаги были твёрдыми, уверенными, чеканными — каждый шаг отдавался эхом в гулкой тишине холла.

Дверь за ними закрылась с тяжёлым, окончательным стуком.

Тишина.

Томми стоял, глядя на закрытую дверь, и в его груди боролись злость, недоумение, обида и что-то ещё — может даже благодарность, даже облегчение.

Потом он напряжённо выдохнул, проводя рукой по лицу, по волосам, сдувая ту самую непослушную прядь.

— Вот же... — пробормотал он себе под нос.

Повернулся к Крис, которая смотрела на него с тревогой, сжимая его руку, и вдруг улыбнулся.

— Да и к чёрту, — сказал он легко, почти беззаботно, и в этой лёгкости чувствовалось освобождение. — Будем отдыхать. Он всё равно без меня долго не сможет. Максимум день.

Все засмеялись — облегчённо, радостно, принимая эту новую реальность.

— Зато теперь у нас есть время, чтобы подготовить самую грандиозную свадьбу, которую видел этот город! — провозгласил Сантьяго, и все снова засмеялись, потому что знали, если за дело берётся Сантьяго, так оно и будет.

_______________________________

Дом, который ещё вчера жил напряжённой, выжидающей тишиной, вдруг наполнился голосами, шагами, смехом, звоном посуды и хлопаньем дверей. Воздух будто стал другим — легче, прозрачнее, напоенный чем-то праздничным, что невозможно было не заметить. Даже солнце, пробивающееся сквозь высокие окна, казалось, светило ярче, щедрее, заливая холл тёплым золотистым светом.

Томми первым собрал всех в гостиной. Он стоял у камина — огромного, мраморного, с тяжёлой деревянной полкой, на которой теснились семейные фотографии в серебряных рамках, — и держал Крис за руку. Вид у него был такой, будто он едва сдерживает улыбку, которая так и рвалась наружу, растягивая губы, зажигая огоньки в глазах. Он переминался с ноги на ногу, как мальчишка, который вот-вот получит долгожданный подарок.

— Завтра приедут Элеанора, мама Крис и Эмма, — объявил он, и голос его прозвучал громко и отчётливо в утренней тишине гостиной. — Будем обсуждать детали свадьбы.

На секунду повисла пауза.

А потом Лиана буквально вспыхнула.

— Серьёзно?! — её глаза загорелись так ярко, будто внутри неё зажгли тысячу лампочек. Она даже подпрыгнула на месте, прижимая ладони к щекам. — Ты серьёзно?! Они все приедут?

Сантьяго отреагировал ещё эмоциональнее.

— Эмма приедет? — переспросил он, и его голос взлетел на целую октаву выше обычного. — ЭММА ПРИЕДЕТ?!

Он сделал шаг вперёд, потом назад, потом вообще хлопнул в ладоши так громко, что стоящая на каминной полке ваза жалобно звякнула. Потом схватился за сердце, изображая сердечный приступ, и рухнул в ближайшее кресло, театрально закатывая глаза.

— Всё. Я сегодня не работаю. Я морально готовлюсь. Мне нужно подобрать образ, продумать речь, возможно, даже выучить несколько тостов. В этом особняке наконец-то приятные гости !

Винали закатила глаза. Она стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди, но в её взгляде читалось такое тепло, что становилось понятно: она тоже ждёт.

Кевин, стоявший чуть поодаль, у самого окна, тихо усмехнулся. Даже его усталое лицо, ещё хранившее следы бессонных ночей и тяжёлых мыслей, стало мягче, светлее. Он позволил себе маленькую улыбку — впервые за последние дни по-настоящему тёплую.

Лиана подошла к Крис и сжала её ладони в своих. Пальцы переплелись, и этот простой жест сказал больше, чем любые слова.

С этого момента день будто переключился на другой режим. Словно кто-то невидимый нажал кнопку, и механизм жизни в этом доме заработал быстрее, громче, ярче.

Лиана и Крис почти не расставались.

Они ушли в одну из светлых комнат на втором этаже — ту, что с большими, почти во всю стену, окнами, выходящими в сад. В комнате было мягко и уютно: пушистый ковёр на полу, удобный диван, обитый светлой тканью, пара кресел, низкий столик, на котором Винали позже оставит поднос с чаем. Солнце заливало всё вокруг, делая даже пылинки в воздухе похожими на маленькие бриллианты.

Они сели на пол, прямо на ковёр, облокотившись спинами на диван, и говорили. Сначала обо всём сразу — перебивая друг друга, смеясь, вспоминая какие-то мелочи из прошлой жизни, которая теперь казалась такой далёкой.

Лиана рассказывала о том, как ей дались последние недели. О доме, который поначалу пугал своими размерами и тишиной. О сложных характерах — о том, как она училась понимать Адама, читать между строк его скупых фраз, видеть тепло там, где остальные видели только лёд. О том, как она училась держаться в этой среде, не ломаться, не сдаваться.

Крис слушала внимательно, не перебивая, иногда сжимала её руку, когда голос подруги начинал дрожать, иногда качала головой, иногда тихо смеялась над забавными историями.

— Ты изменилась, — сказала Крис тихо, когда Лиана закончила очередной рассказ. — Стала сильнее. Я вижу это.

— Мне приходится, — ответила Лиана, и в её голосе не было горечи. Только принятие. — Здесь по-другому нельзя.

Потом разговор перешёл на свадьбу.

Они обсуждали детали — платья, гостей, атмосферу. Крис говорила, что хочет что-то изящное, но не показное. Не ту пышную церемонию, о которой мечтают девочки с детства, а что-то более камерное, тёплое, настоящее. Чтобы было красиво, но по-семейному.

Лиана уже мысленно расписывала весь особняк в цветах — живых, нежных, с тонким ароматом. Она видела это так ясно, будто картинка уже стояла перед глазами.

— Мы сделаем это красиво, — сказала она уверенно, глядя подруге прямо в глаза. — По-настоящему красиво. Ты будешь самой счастливой невестой.

Иногда к ним заглядывала Винали — приносила чай с мятой и печенье, садилась рядом на край дивана, слушала их разговоры, вставляла редкие, но всегда точные замечания. Она была тихой, но её присутствие делало разговор ещё более уютным, более домашним.

Сантьяго один раз ворвался к ним без стука — взлохмаченный, с горящими глазами, с телефоном в одной руке и блокнотом в другой.

— Мне нужно знать! — провозгласил он с порога. — Будет дресс-код? Мне нужно понимать стратегию: блистать или ослеплять? Это разные концепции, требующие разного подхода!

Крис засмеялась и запустила в него подушкой.

— Все сразу!

Сантьяго ловко поймал подушку, прижал её к груди и с видом оскорблённой невинности удалился.

Дом жил.

На кухне готовили ужин — повора колдовали над плитой, и оттуда доносились такие запахи, что у всех урчало в животах. В саду кто-то проверял освещение — Томми уже распорядился, чтобы к приезду гостей всё выглядело идеально, до последней лампочки, до последнего куста. Садовники подстригали газон, поправляли клумбы, и воздух наполнился свежим, чуть горьковатым запахом скошенной травы.

Ближе к вечеру все вместе направились в комнату Винсента.

Коридор, ведущий к его покоям, был тих и торжественен. Шаги гулко отдавались в тишине, и каждый, наверное, думал о своём, но все шли вместе — одной семьёй.

В комнате было мягко. Свет от лампы возле кровати создавал уютный полумрак, занавески на окнах были чуть приоткрыты, впуская последние лучи заходящего солнца. Аппараты тихо работали — мерно пищали, гудели, отсчитывая удары сердца и дыхание, создавая тот особенный, монотонный ритм, к которому все уже привыкли.

Винсент лежал спокойно, глаза были открыты. В них читалась осознанность — он понимал, что происходит, понимал, кто пришёл, и ждал.

Томми подошёл первым. Остановился у кровати, взял отца за руку — осторожно, стараясь не задеть трубки и катетеры.

— Отец, — его голос звучал ровно, но в нём чувствовалось волнение, которое он даже не пытался скрыть. — Завтра приезжает семья Крис. Мы начинаем готовиться к свадьбе.

Крис шагнула ближе, встала рядом с Томми, положив руку ему на плечо.

— Я обещаю заботиться о вашем сыне, — сказала она мягко, глядя прямо в глаза Винсенту.

В комнате тихо засмеялись. Томми посмотрел на неё с такой любовью, что это было видно всем.

Лиана стояла чуть позади, наблюдая за этой сценой, и чувствовала, как внутри разливается тепло. Рядом с ней Винали держала Сантьяго за руку, и он — впервые за весь день — молчал, просто смотрел на Винсента и Томми.

Кевин скрестил руки на груди, стоя у стены, но его взгляд был тёплым, почти мечтательным.

— Нам важно, чтобы ты знал, — продолжил Томми, и голос его чуть дрогнул, — что это не просто решение. Это выбор. Осознанный. Взрослый.

Он взял Крис за руку крепче, их пальцы переплелись.

Винсент внимательно смотрел на них.

Долгую, очень долгую секунду.
Потом медленно, очень медленно, кивнул.

Одного кивка было достаточно. Спокойного. Одобрительного. Отеческого.

Винали тихо всхлипнула, прикрывая рот ладонью. Сантьяго шумно выдохнул и прошептал:

— Ну всё. Благословение получено. Теперь можно готовиться.

Томми улыбнулся — той редкой, искренней, почти детской улыбкой, которая появлялась у него только в самые важные моменты жизни.

Он осторожно коснулся его руки, погладил большим пальцем тыльную сторону ладони.

— Спасибо.

В комнате было тепло. Не физически — эмоционально. То особенное тепло, которое возникает только между самыми близкими, когда не нужны слова, когда всё понятно без них.

Все стояли вокруг кровати, словно образуя живой круг. Семья. Сложная, шумная, с ранами и шрамами, с характерами и амбициями, с болью и непониманием — но семья. И в этот момент это было самым главным.

________________________________

Вечер опустился на дом мягко, но кухня в этот час стала настоящим центром жизни, тёплым и живым сердцем этого огромного особняка, где ещё недавно царила только тяжёлая мужская тишина. Свет от подвесных светильников с матовыми плафонами падал на мраморную столешницу глубокого серого цвета с золотистыми прожилками, создавая уютный полумрак по углам и оставляя центр залитым мягким золотистым сиянием. В воздухе витал аромат свежезаваренного чая — бергамот и что-то цветочное — и тёплый, сдобный запах только что испечённых круассанов, которые Гретта достала из духовки несколько минут назад и теперь они остывали на решётке, источая умопомрачительный аромат сливочного масла и миндаля.

Лиана сидела на высоком барном стуле с кожаным сиденьем, поджав под себя ноги и обхватив ладонями кружку с чаем, наслаждаясь этим редким моментом покоя. Крис облокотилась о столешницу спиной к стойке, забросив одну ногу на другую, и что-то негромко рассказывала про свои планы, когда дверь распахнулась с такой театральностью, будто открывали занавес на премьере Бродвея.

Сантьяго появился эффектно.

Он замер на пороге на долю секунды, давая себя рассмотреть, и эта пауза была выверена до миллисекунды профессиональным позёром, который знает себе цену. На нём были узкие чёрные брюки из тонкой шерстяной ткани, идеально выглаженные, с идеальной стрелкой, они сидели так, будто их рисовали прямо на его длинных ногах. Белая рубашка из плотного хлопка с расстёгнутой верхней пуговицей открывала ложбинку на груди и край тонкой серебряной цепочки, поблёскивающей при каждом движении. Поверх — лёгкий бежевый пиджак свободного кроя, который сидел на нём с той небрежной элегантностью, доступной только тем, кто часами подбирает идеальный образ. Волосы были уложены с той самой небрежностью, которая требует тонны лака и получаса перед зеркалом, запястье украшали часы, которые он демонстративно поправил, входя.

— Ну? — он плавно развернулся на месте, как манекенщик на подиуме, заканчивая оборот лёгким встряхиванием головы. — Оценка? Только честно.

Крис прищурилась, окидывая его профессиональным взглядом, в котором читалось и одобрение, и насмешка.

— Ты куда это собрался в таком виде? На вручение Оскара?

— На свидание, — невозмутимо ответил он, поправляя манжету и стрельнув глазами в зеркальную поверхность холодильника, чтобы проверить, всё ли на месте.

Лиана улыбнулась, отставляя кружку и поворачиваясь к нему всем корпусом, предвкушая что-то интересное.

— И главное — с кем? Рассказывай.

Сантьяго сделал многозначительную паузу, наслаждаясь вниманием, которое было приковано к нему полностью и безраздельно. Он прошёл к стойке, облокотился на неё с непринуждённым видом, взял со стола виноградину из вазы, отправил в рот и только потом, тщательно прожевав, произнёс:

— С другом Кевина. Тем самым Матео, которого он привёл вчера утром. Помнишь Ли? Зелёные глаза, испанский акцент, невероятные скулы?

На секунду в кухне повисла абсолютная тишина, нарушаемая только тихим шипением пара от чайника.

— ЧТО? — одновременно выдохнули Крис и Лиана, и их голоса слились в один изумлённый дуэт.

— Ты серьёзно? — переспросила Лиана. — Тот самый парень, который притащил пьяного Кевина?

— Более чем, — он поправил манжет, потом пиджак, потом снова манжет. — И я уже опаздываю, так что пожелайте мне удачи, девочки. Мне она понадобится.

— Ты уверен, что это свидание? — прищурилась Крис, и в её голосе послышались нотки сомнения. — Может этот человек просто хочет обсудить Кевина?

— Если я так выгляжу — это точно свидание, — отрезал Сантьяго с непоколебимой уверенностью. — Никто не надевает этот пиджак ради простого разговора о чьём-то пьяном брате. Это было бы кощунством.

Он подмигнул — быстро, игриво, с той своей неотразимой улыбкой, развернулся на каблуках и направился к выходу.

— Всё, всем пока! Не скучайте без меня! И не ждите до утра!

Дверь за ним закрылась с мягким щелчком, а девочки ещё пару секунд смотрели друг на друга в полном изумлении, пока Лиана первой не нарушила тишину.

— Он невозможный, — тихо сказала она, качая головой, но в голосе слышалось восхищение.

— Но обаятельный до чёртиков, — добавила Крис, усмехаясь.

И именно в этот момент, когда смех ещё витал в воздухе, в кухню бесшумно вошла Винали, а за ней залетела Гретта. Она двигалась неслышно, как тень, но её лицо было напряжённым, почти испуганным, и это напряжение моментально передалось всем присутствующим.

— Винали ... — тихо сказала она, косясь на девушек, будто не решаясь говорить при них. — Та женщина снова пришла. Опять стоит у ворот. И опять требует встречи. Охрана не знает, что делать — она не лезет на территорию, просто стоит.

Винали резко выпрямилась, и вся её расслабленность исчезла в одно мгновение, сменившись жёсткой собранностью.

— Сколько можно?! — в её голосе зазвенело раздражение, смешанное с усталостью. — Что ей от нас нужно?

Крис нахмурилась, переводя взгляд с Винали на Гретту и обратно.

— Какая женщина? Что происходит?

Винали уже направилась обратно к выходу, на ходу поправляя платье и принимая тот самый деловой вид, который был у неё, когда она решала вопросы по дому.

— Потом, — бросила она коротко и скрылась за дверью, оставив после себя только запах своих духов и напряжённую тишину.

Когда дверь за ней закрылась, Лиана осталась с Крис на кухне. Смех ушёл, уют ушёл, осталось только тяжёлое предчувствие.

Крис повернулась к ней, и в её глазах горело то самое упрямство, которое Лиана знала слишком хорошо.

— Лиана. Объясни. Сейчас же.

Лиана вздохнула так глубоко, будто собиралась нырнуть в холодную воду. Она поставила кружку на стол, провела рукой по волосам, собираясь с мыслями.

— Она приходит уже почти неделю, — начала она тихо. — Пожилая женщина. Говорит, что либо Томми, либо Адам — отец её внука. Что её дочь умерла, а ребёнок остался.

Крис замерла. Её лицо стало абсолютно непроницаемым.

— Что ты несёшь? — спросила она, и в голосе не было эмоций — только холодное, концентрированное внимание.

— Я тоже так сначала отреагировала, — Лиана развела руками.

— И что Адам? — Крис прищурилась.

— Адам сказал, что не жил той жизнью, после которой где-то мог остаться ребёнок. Очень жёстко сказал. И запретил мне лезть в это дело.

Крис хмыкнула — коротко, недоверчиво.

— Он тебе другого и не скажет. Ты серьёзно веришь ему на слово?

Лиана нахмурилась, чувствуя, как внутри поднимается волна защиты.

— Ты к чему это?

Крис уже шагала к выходу, и в каждом её движении читалась решимость.

— Пойдём.

— Куда? — Лиана вскочила со стула.

— Посмотрим на неё. Своими глазами.

— Крис, не надо... — Лиана догнала её, схватив за руку.

— А я хочу знать, за кого я выхожу замуж. Если у Томми есть ребёнок — я имею право знать это до свадьбы, а не после.

Лиана секунду колебалась, глядя в эти упрямые глаза, которые не признавали запретов. Потом сдалась.

— Хорошо. Но только посмотрим. Никаких разговоров.

Они вышли во внутренний двор. Вечерний воздух был прохладным и влажным, пахло сырой землёй и цветами из сада. Охрана стояла неподалёку, напряжённая, готовая вмешаться в любую секунду, но пока не вмешивалась, просто наблюдая.

Навстречу им шёл Томми, разговаривая по телефону — быстрым, деловым тоном, каким говорят только когда решают срочные вопросы.

— Да, я сказал, перенесите на утро. Нет, не обсуждается. Утром, — он заметил девушек, и его лицо мгновенно смягчилось. — Крис? Куда вы в такой час?

— Хотим пройтись. В сад, — спокойно ответила она, и в её голосе не дрогнула ни одна нотка.

Томми посмотрел на них внимательно, задержав взгляд на Лиане, потом снова на Крис.

— Хорошо. Только далеко не уходите, — он убрал телефон в карман. — И нужно предупредить Адама, что завтра приезжают гости. Я позвоню ему. Он будет не рад, если мы не поставим его в известность.

Крис что-то тихо ответила ему, чмокнула в щёку, и, воспользовавшись моментом, они с Лианой быстро проскользнули дальше, к боковой калитке, ведущей в сад.

У ворот, чуть в стороне от центральной аллеи, где свет фонарей почти не доставал, стояла женщина.

Лиана сразу узнала её по описаниям Финале. Идеально уложенные седые волосы, собранные в аккуратный пучок на затылке, строгий костюм тёмно-синего цвета, явно дорогой, с юбкой чуть ниже колена и жакетом, застёгнутым на все пуговицы. Аккуратная сумка из чёрной кожи висела на сгибе локтя. Она держалась прямо, почти надменно, с тем достоинством, которое бывает только у женщин, привыкших к уважению. Возраст выдавали только глубокие морщины вокруг глаз и у губ.

Винали стояла напротив неё, сдерживая раздражение, которое читалось в каждой линии её напряжённого тела.

— Я вам уже сказала, — жёстко произнесла она, чеканя каждое слово. — Без доказательств никаких разговоров не будет. Вы не можете просто приходить и требовать.

Крис подошла ближе, и Лиана последовала за ней, чувствуя, как тревожность наростает.

— Простите, — вмешалась Крис, останавливаясь рядом с Винали. — А вы кто?

Женщина медленно перевела на неё холодный, оценивающий взгляд. В нём не было враждебности, но и тепла не было — только спокойное, ледяное достоинство.

— Здравствуйте, — произнесла она с лёгким, едва уловимым акцентом. — Меня зовут Мери Скотт. А вы?

Крис кивнула, не сводя с неё глаз.
— Я невеста Томми Харрингтона.

Женщина посмотрела сначала на неё, затем на Лиану, стоящую чуть позади, и в её взгляде мелькнуло что-то вроде любопытства.

— Вполне возможно, что ваш будущий муж — отец моего внука, — спокойно, без эмоций, сказала она.

Крис даже не моргнула. Её лицо осталось абсолютно спокойным.

— Об этом я уже слышала. У вас есть доказательства?

— Если меня захотят услышать — я готова их предоставить, — так же ровно ответила Мери.

— Отлично, — Крис говорила так, будто решала рабочий вопрос. — Где ребёнок?

— Дома. С няней.

— Сможете через полчаса приехать в кафе недалеко отсюда? — Крис назвала адрес. — Думаю, вы знаете это место. Оно тихое, там можно поговорить.

Мери выдержала паузу. Долгую, тягучую.

— Смогу, — наконец сказала она. — Увидимся через полчаса.

Она развернулась и ушла — не торопясь, с тем же достоинством, с каким стояла. Её шаги застучали по асфальту, и через минуту её машина — тёмный седан — тронулась с места и скрылась за поворотом.

Как только машина исчезла из виду, Винали резко повернулась к Крис, и в её глазах горело неподдельное возмущение.

— Зачем это всё нужно?! Ты понимаешь, что делаешь?

Лиана поддержала её, шагнув ближе:
— Да, зачем?!

— Мне нужно знать, за кого я выхожу замуж, — перебила Крис, и в её голосе зазвенела сталь. — Если у Томми есть ребёнок — я имею право знать это сейчас, до свадьбы, а не через год, когда это выяснится само.

Винали побледнела так, что стала похожа на мел.

— Об этом не должен знать никто, — прошептала она. — Особенно Томми. Ты понимаешь, что если он узнает, что ты полезла в это за его спиной...

— Разумеется, — спокойно сказала Крис. — Поэтому никто и не узнает.

Винали тяжело выдохнула, провела рукой по лицу, собираясь с мыслями.

— Делайте что хотите, — наконец сказала она устало. — Но потом спрашивать будут с меня. Я отвечаю за дом и за безопасность. И я скажу, что это было ваше решение. Что я пыталась вас остановить.

Она развернулась и быстро ушла в сторону дома, оставив после себя только запах духов и тяжёлое чувство.

Остались только Крис и Лиана в сгущающихся сумерках.

Вечерний воздух стал ещё прохладнее, ветер шевелил листву, где-то вдалеке залаяла собака. Лиана поёжилась, обхватив себя руками.

— Ты уверена, что хочешь это сделать? — тихо спросила она. — Мы можем сильно вляпаться.

— А почему нет? — Крис пожала плечами с той лёгкостью, которая пугала больше всего. — Слушай, я не удивлюсь, если что-то такое есть. В этой семье может быть всё что угодно. И если один из них действительно отец — тебе разве не любопытно? Не хочется узнать правду?

Лиана молчала.

— Почему ты так уверена, что кто-то из них не может быть отцом? — Крис посмотрела на неё прямо, в упор.

Лиана отвела взгляд.

— Адам сказал мне в это не лезть, — тихо ответила она. — Если я пойду с тобой — могут начаться серьёзные проблемы. Я только начала видеть в нём что-то хорошее. Только начала привыкать. И могу всё испортить одним этим шагом.

Крис закатила глаза так выразительно, что это было видно даже в темноте.

— Ты боишься испортить? — переспросила она с насмешкой. — Пусть он боится, что этот ребёнок может всё испортить, если он действительно от него.

Она развернулась и направилась к дому.

— Пойду собираться.

Лиана стояла ещё секунду, глядя ей вслед, чувствуя, как внутри борется желание остаться в стороне и страх потерять Крис.

— Что ты скажешь, если Томми спросит? — крикнула она.

Крис обернулась на ходу.

— Так и скажу, что иду в кафе. С тобой или без. Выбор за тобой.

Лиана тяжело вдохнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Хорошо, — выдохнула она. — Я поеду с тобой. Но так, чтобы никто не узнал. Абсолютно никто.

Крис улыбнулась уголком губ — той самой хитрой улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего.

— Мы сможем провернуть это так, что никто не узнает, — сказала она уверенно. — У меня есть план.

И в её глазах блеснуло то самое упрямство, то самое опасное веселье, которое уже не раз переворачивало чужие планы и заставляло мир крутиться вокруг неё.

Собраться оказалось сложнее, чем предполагалось, потому что в доме Харрингтонов просто так никуда не выходили — каждый шаг, каждое движение отслеживались, проверялись, одобрялись или отклонялись, и даже простая поездка в кафе превращалась в операцию с участием службы безопасности, нескольких машин и обязательного согласования с главой семьи. Но Крис умела добиваться своего, и когда она объявила, что они с Лианой хотят выехать в кафе «просто подышать и сменить обстановку», Томми сначала воспринял это как шутку, потом как вызов, а потом как неизбежность, с которой придётся смириться.

— В кафе? Сейчас? — он прищурился, стоя в холле и глядя на невесту с тем особенным выражением, которое появлялось у него, когда он чувствовал, что что-то идёт не по его плану. — Тогда я тоже еду. Я вообще-то хотел провести вечер со своей невестой, а не сидеть здесь один и гадать, о чём вы там шепчетесь.

Он обнял Крис за талию, притянул к себе и явно не собирался её отпускать, судя по тому, как его пальцы сжались на ткани её кофты.

— Нам нужно немного девчачьего времени, — мягко сказала Крис, проводя ладонью по его груди, и в этом жесте было столько успокаивающей нежности, что Томми на секунду расслабился. — Просто прогуляться, обсудить приезд мамы, Эммы, свадьбу, платье, цветы, скатерти, рассадку гостей... Ты же не хочешь слушать два часа разговоров про оттенки шампанского и кружево на подоле?

Томми скривился так, будто ему предложили выпить лимонного сока без сахара.

— Цветы я переживу. И кружево тоже.

— Нет, — она улыбнулась той особенной улыбкой, перед которой он не мог устоять, и поцеловала его в щёку, чуть задержавшись губами на коже. — Нам нужно продышаться. Час максимум. Мы вернёмся, и я полностью твоя.

Он колебался. Это было видно по тому, как дёрнулся кадык, как сжались челюсти, как пальцы на её талии то напрягались, то расслаблялись.

— Ладно, — наконец выдохнул он. — Но с охраной. И чтобы без глупостей.

В итоге они поехали на одной из чёрных машин — огромный внедорожник с тонированными стёклами, который бесшумно скользил по вечерним улицам, привлекая внимание всех прохожих. За рулём сидел Антонио, мрачный как туча, ещё один расположился , сканируя взглядами каждую машину, каждый тёмный переулок. Томми долго смотрел вслед автомобилю, стоя на крыльце особняка, и в его глазах читалось недовольство, смешанное с беспокойством, но он ничего не сказал, только сжал челюсть и скрылся за дверью.

Кафе оказалось небольшим, но уютным — из тех мест, которые не бросаются в глаза, но хранят свою атмосферу для тех, кто умеет их находить. Тёплый жёлтый свет лился из низких ламп с тканевыми абажурами, отражался в деревянных столах, покрытых лёгкими царапинами и следами от чашек, падал на живые растения в керамических кадках, расставленных по углам. Из динамиков лилась приглушённая музыка — что-то джазовое, ненавязчивое, с мягкой басовой линией, которая создавала фон, но не мешала разговорам. Было многолюдно — пары, склонившиеся друг к другу через столики, компании друзей, громко смеющихся над своими шутками, кто-то работал за ноутбуком, попивая кофе и периодически поглядывая на экран. Обычный вечер, обычное место, обычные люди. И именно это делало всё происходящее почти нереальным — контраст между этой обыденностью и тем, зачем они сюда приехали, был слишком велик.

Они заняли дальний столик у стены, откуда был виден весь зал и входная дверь. Лиана села лицом к выходу — привычка, которая выработалась за последние недели, — и нервно сцепила пальцы на коленях.

— По-моему, это ужасная идея, — тихо сказала она, оглядываясь по сторонам так, будто ожидала, что из-за каждого угла выскочит Адам с холодным взглядом и вопросом, какого чёрта она здесь делает.

Крис тем временем уже разговаривала с Антонио, который стоял у входа, загораживая своей массивной фигурой половину дверного проёма.

— Вы останетесь снаружи, — сказала она тоном, не терпящим возражений.

— Мисс, — твёрдо ответил он, и его глубокий голос прозвучал как раскат грома в тишине кафе, заставив пару за соседним столиком обернуться, — мы обязаны находиться внутри. Приказ  Томми.

— Нет, — её голос остался спокойным, но в нём появилась та самая сталь, которая появлялась у неё, когда она принимала решение. — Мы в людном месте. Здесь полно свидетелей. Вы будете у входа. Если что — я позвоню. И поверьте, я умею звонить громко.

Она смотрела на него так, будто не оставляла вариантов, будто всё уже решено и обсуждать тут нечего. Антонио колебался — это было видно по тому, как дёрнулись желваки на его скулах, как он переступил с ноги на ногу, как его рука сжалась в кулак и разжалась.

После короткой, напряжённой паузы он кивнул. Один короткий кивок, который стоил ему, судя по лицу, больших усилий. Телохранители вышли и заняли позиции у входа, застыв статуями по обе стороны двери.

Лиана удивлённо посмотрела на Крис.

— Как тебе это удалось? — прошептала она, округлив глаза.

— Иногда достаточно говорить так, будто ты уже всё решила, и люди просто подчиняются, — пожала плечами Крис, усаживаясь поудобнее. — Работает с охранниками, работает с мужчинами, работает с жизнью.

Они ждали.

Минуты тянулись медленно, как патока, каждая секунда отдавалась где-то в висках глухим пульсом. Лиана достала телефон, посмотрела на экран, потом набрала сообщение Адаму, тщательно подбирая слова, чтобы не вызвать подозрений:

«Мы с Крис в кафе недалеко от особняка. Просто вышли проветриться. Вернёмся через час».

Отправила.

И замерла в ожидании.

Ответа не было.

Ни через минуту, ни через две, ни через пять. Экран телефона оставался тёмным, безмолвным, и это молчание было хуже любого ответа. Сердце у неё сжалось в тугой болезненный комок, где-то под рёбрами заныло от предчувствия чего-то нехорошего.

И именно в этот момент, когда она уже собиралась написать ещё раз, дверь кафе открылась.

Вошедшая женщина сразу привлекла внимание — не потому, что была шумной или яркой, а потому что в ней чувствовалась та особая порода, которую не спрятать ни за какой одеждой. Мери Скотт выглядела так же безупречно, как и в прошлый раз:

А за её спиной, чуть отставая, шёл мальчик.

Лет пяти, может чуть больше. Он сразу привлёк внимание — не потому что был шумным или капризным, а потому что в нём чувствовалось что-то неуловимо знакомое.

Женщина заметила девушек и уверенно направилась к их столику, лавируя между посетителями с грацией, которая никак не вязалась с её возрастом. Сердца у обеих забились быстрее, дыхание перехватило.

Она отодвинула стул, села, аккуратно поставив сумку рядом. Мальчик остался стоять, держась за край её пиджака и оглядывая кафе с любопытством, смешанным с детской настороженностью.

— Это мой внук, — сказала Маргарет, и в её голосе впервые за всё время знакомства появилась мягкость. — Эван. Эван, поздоровайся.

Мальчик поднял взгляд.

И Лиана почувствовала, как по телу прошлась дрожь.

У него были яркие глаза — светло-серые, почти прозрачные, но с едва уловимым голубым отливом, который делал их похожими на два кусочка льда на солнце. Бледная кожа, густые тёмные брови, которые выделялись на лице двумя чёткими линиями, длинные пушистые ресницы, обрамляющие эти невероятные глаза, мягкие чуть волнистые волосы цвета тёмного шоколада, падающие на лоб. Черты лица были удивительно правильными — точеный нос, чёткая линия губ, аккуратный подбородок. Почти ангельские, будто сошедшие с картины старых мастеров.

И при этом взгляд — серьёзный, почти взрослый, в нём читалось что-то такое, от чего становилось не по себе.

Лиана почувствовала, как внутри неё что-то сжалось, перевернулось, забилось в истерике. Она смотрела на этого ребёнка и не могла отвести взгляд.

Крис чуть наклонилась к ней и шепнула так тихо, что только Лиана могла услышать:

— Он похож на Адама. Посмотри на линию бровей. На взгляд.

— Не совсем... — тихо ответила Лиана, но голос её дрожал. — Но что-то есть. Я не уверена. Боже, я не знаю.

— Привет, — коротко сказал Эван, почти не глядя на них, уткнувшись взглядом куда-то в сторону, и в его голосе слышалась детская отстранённость.

И тут же, без паузы, добавил требовательно, с интонациями ребёнка, привыкшего получать желаемое быстро:

— Хочу картошку фри.

Он достал из кармана куртки маленькую машинку — красный Ferrari, судя по форме — и начал катать её по столу, издавая губами звуки мотора: «Врум-врум-врум». Когда Мери попыталась его одёрнуть, тихо сказав «Эван, не балуйся за столом», он раздражённо дёрнул плечом, отстраняясь от её руки.

— Я сказал, что хочу картошку фри сейчас! — повторил он громче, и в этом требовании слышалась такая уверенность, что Крис с Лианой переглянулись.

Характер у него явно был. И характер этот, если присмотреться, напоминал кого-то очень знакомого.

Крис собралась первой. Она расправила плечи, сделала глубокий вдох и заговорила спокойно, деловито, будто решала рабочий вопрос:

— Расскажите. Как так получилось, что ваша дочь связалась с Харрингтоном? И почему вы только сейчас пришли?

Мери достала из сумки старый смартфон, поводила пальцем по экрану, нашла что-то и протянула им.

— Мою дочь звали Сара, — сказала она, и в её голосе впервые за всё время проскользнула боль. — Её больше нет. Она умерла полгода назад. Рак.

На экране появилась фотография — девушка с очаровательной, открытой улыбкой, смуглой кожей, которая говорила о средиземноморских корнях, густыми волнистыми волосами, падающими на плечи, и глазами, в которых светилась жизнь. Взрослая, красивая, уверенная в себе — такой она была на этом снимке, сделанном, судя по всему, несколько лет назад.

У Лианы сердце заколотилось бешено, перекрывая дыхание.

— Она уехала в Италию пять лет назад, — продолжила Мери, убирая телефон. — Учиться, работать, искать себя. Там и познакомилась с ним. Он представился сыном Винсента Харрингтона. Высокий, красивый, очень уверенный в себе... и очень дерзкий.

— Дерзкий? — переспросила Лиана, и в её голосе слышалось недоверие.

— Это самое мягкое слово, которое я могу подобрать, — Маргарет сжала губы. — Я бы сказала — жестокий. Но она никогда не называла его по имени. Только «Мистер». Я не понимала, что за «Мистер» и почему именно так. Но она говорила, что это прозвище подходит ему идеально. Что он ведёт себя как хозяин жизни, как король, как тот, кто может всё. Он поднимал на нее руку.

Крис медленно выдохнула, и в этом выдохе слышалось облегчение, смешанное с тревогой.

— Это точно не Томми, — сказала она твёрдо. — Томми никогда не позволил бы называть себя «Мистером». Он слишком простой для этого. А про то, чтобы поднимать руку, точно не он.

Лиана резко повернулась к ней, и в её глазах вспыхнуло возмущение.

— В смысле «точно не Томми»? Ты хочешь сказать, что Адам способен на это? На то, чтобы поднимать руку на женщину?

— Я ничего не хочу сказать, — холодно ответила Крис, и в её голосе зазвенела сталь. — Я просто констатирую факт. Я знаю Томми. Я знаю, какой он. И я знаю, что он не поднимет руку на женщину. Никогда. При любых обстоятельствах.

— Ты недавно говорила другое! — голос Лиана дрогнул. — Ты говорила, что все они звери!

— Лиана, помолчи, пожалуйста, — Крис положила руку ей на колено под столом, слегка сжимая. — Давай просто дослушаем. А потом будем делать выводы.

Мери смотрела на них с лёгким удивлением, но продолжала, не дожидаясь вопросов.

— Он поднимал на неё руку. Не сразу, не в начале. Сначала всё было как в сказке — ухаживания, подарки, обещания. А потом... потом началось. Он морально ломал её, заставлял чувствовать себя ничтожеством, виноватой во всём. А когда этого было недостаточно — переходил к физическому. Она постоянно плакала. Приезжала ко мне в синяках, но отказывалась уходить от него. Говорила, что любит, что он изменится, что это просто такой период.

Эван в этот момент ударил машинкой по столу так сильно, что чашки звякнули.

— Бабушка, мне скучно! — заявил он громко, с интонацией, не терпящей возражений. — Я хочу домой.

— Тише, Эван, — мягко, но твёрдо сказала Мери. — Мы скоро пойдём.

— Не хочу скоро, хочу сейчас! — он нахмурился, скрестил руки на груди, и в этот момент Лиана с ужасом заметила, как сильно эта гримаса похожа выражение лица Адама, когда он был чем-то недоволен. — Мне не нравится здесь!

Мери устало вздохнула, провела рукой по лицу, собираясь с мыслями.

— Потом он исчез. Просто исчез в один день. Я не знаю куда, не знаю почему, не знаю, что случилось. Сара искала его, звонила, писала — ничего. Тишина. А через несколько месяцев она вернулась домой... уже с большим животом.

Она посмотрела на мальчика, который всё ещё дулся, но уже не так агрессивно, увлечённо разглядывая машинку.

— Потом родился Эван. Я думала, всё будет хорошо. Мы справимся. Но она так и не оправилась после тех отношений. Пила, плакала по ночам, не могла спать. А потом болезнь. И вот я осталась одна с ним.

Лиана едва дышала. Ей казалось, что воздуха в лёгких не хватает, что стены кафе сжимаются, что всё происходящее — какой-то страшный сон, от которого нельзя проснуться.

— Как так вышло, — спросила она, с трудом подбирая слова, — что вы даже не знаете, который из братьев может быть отцом?

Мери сжала губы так сильно, что они побелели.

— Я жалею, что не настояла тогда. Что не заставила её назвать имя. Но она боялась его. Их связь была по непонятной причине тайной. А тот, кто был грубее, нахальнее, тот, кто вёл себя как хозяин жизни — явно он. Я узнавала потом. Расспрашивала людей, которые знают эту семью. Мне сказали, что Адам Харрингтон идеально подходит под описание.

У Лианы внутри всё оборвалось, провалилось куда-то в бездну.

Она смотрела на Эвана — на линию его бровей, на разрез глаз, на то, как он сидел, надувшись, на его маленькие ручки, сжимающие машинку, — и в каждой чёрточке ей чудилось что-то до боли знакомое.

Это сводило её с ума.

Крис держалась жёстче. Её лицо оставалось непроницаемым, только желваки на скулах слегка двигались, выдавая напряжение.

— И чего вы хотите? — спросила она прямо, без обиняков.

Мери выпрямилась, и в её глазах появилась та самая сталь, которая, видимо, помогла ей выжить после смерти дочери и воспитать внука в одиночку.

— Я хочу, чтобы мой внук получил то, что ему положено. Долю наследства. Чтобы он жил в достатке, учился в хорошей школе, ни в чём не нуждался. У меня проблемы со здоровьем. Сердце, давление, я не молодею. Я не уверена, сколько смогу быть рядом с ним. Я не хочу, чтобы после моей смерти он остался ни с чем.

Она посмотрела прямо на них, переводя взгляд с одной на другую.

— Я знаю, что для вашей семьи слово простого человека ничего не значит. Я знаю, что вы можете просто игнорировать меня, и ничего мне не будет. Но я благодарна, что вы вообще согласились со мной разговаривать. Это уже больше, чем я ожидала.

Она достала из сумки аккуратно сложенный листок бумаги и протянула его Крис.

— Вот мой номер телефона. Я жду ответа. Если нет — я обращусь в суд. Я понимаю, что у меня мало шансов, но я хотя бы попытаюсь. Я не хочу доводить до разбирательств, не хочу шума, не хочу скандалов. Я хочу личного разговора с тем, кто может быть отцом. Но меня никто не воспринимает всерьёз.

Она встала, поправила пиджак, взяла сумку.

Эван, увидев, что бабушка собирается уходить, мгновенно спрыгнул со стула, схватил машинку и, даже не взглянув на девушек, направился к выходу, что-то бормоча себе под нос.

Дверь кафе закрылась за ними с тихим звоном колокольчика.

А Лиана и Крис остались сидеть в полной тишине, глядя на пустой стул, на котором только что сидел этот странный мальчик с невероятными глазами.

Мир вокруг продолжал жить своей обычной жизнью — официанты скользили мимо с подносами, ловко лавируя между столиками, кто-то громко смеялся у соседнего столика, запрокидывая голову, играла негромкая музыка с мягким джазовым вокалом, который обычно создаёт уют, а сейчас только подчёркивал чудовищность происходящего. А внутри у них будто всё замерло, схлопнулось в одну точку, в которой пульсировала только одна мысль: что теперь делать?

Телефон Крис завибрировал, ожил на столе, заставляя их обеих вздрогнуть.

На экране высветилось: Tommy.

Она закатила глаза так выразительно, что это было видно даже в полумраке кафе, резко выдохнула, собираясь с силами, и сбросила вызов, даже не дав ему шанса заговорить.

— Сейчас не время, — пробормотала она сквозь зубы, сжимая телефон в руке так сильно, что костяшки пальцев побелели.

Она посмотрела на Лиану — уже не с той бравадой, с которой пришла сюда, не с вызовом, а с настоящим, живым напряжением, которое читалось в каждой чёрточке её лица.

— Знаешь, единственное, что меня сейчас хоть немного успокаивает... — начала она медленно, будто пробуя слова на вкус, — это то, что это точно не Томми. Я в этом уверена, как в том, что меня зовут Крис. Ты сама посмотри — он вообще не подходит под это описание. Ни на миллиметр. Он не способен.

Лиана медленно кивнула, чувствуя, как каждое слово даётся ей с трудом.

— Как бы мне ни было больно это признавать... он действительно не подходит. Совсем не такой. Он другой. Слишком мягкий для этого. Слишком... человечный.

Она опустила взгляд на стол, на свои руки, которые слегка дрожали, и сцепила пальцы в замок, пытаясь унять эту дрожь.

— Единственный, кто подходит под это описание... это Адам.

Слова вырвались будто сами, тяжёлые, как камни, и упали в тишину между ними.

Крис медленно подняла брови, и в её глазах мелькнуло что-то — то ли торжество, то ли горечь.

— Ну вот. Сама сказала.

— Но я не поверю, — резко выпалила Лиана, и в её голосе зазвенела сталь, смешанная с отчаянием. — Слышишь? Не могу поверить. Я не поверю, что Адам мог так издеваться над женщиной. Бить её. Ломать морально, превращать в тряпку. Это... это слишком. Это не он.

Крис резко подалась вперёд, нависая над столом, и её глаза впились в Лиану с такой силой, что та физически почувствовала этот взгляд.

— Лиана, он тебя душил. Своими руками. Вспомни тот вечер. Он разнёс твою комнату в щепки, будто там был ураган. Вспомни, как он себя ведёт, когда выходит из себя. Вспомни, как ты сама рассказывала, что он швырнул тебя на кровать, как куклу.

— Швырнул — в порыве совсем других эмоций, — тихо, но с каким-то отчаянным упрямством ответила Лиана. — Это было другое.

Крис неожиданно рассмеялась — коротко, нервно, с надрывом, и этот смех прозвучал почти истерично в тишине кафе.

— Ты слышишь себя? Это даже звучит безумно. «В порыве других эмоций» — боже, Лиана. Если он от злости может тебя душить, если гнев выплёскивается так, что руки сами тянутся к горлу — это уже не просто вспышка. Это характер. Это то, что внутри. И он вполне способен на такие вещи.

Лиана покачала головой, но движение вышло неуверенным, смазанным.

— Нет. Я бы чувствовала это. Я бы чувствовала настоящий страх, животный, липкий. Я бы его боялась каждую секунду. Но рядом с ним... — она замолчала, подбирая слова, будто вытаскивала их из самой глубины, — рядом с ним я чувствую безопасность. Защищённость. Будто никто в этом мире не посмеет до меня дотронуться, потому что он есть. Понимаешь?

Крис нахмурилась, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на жалость.

— Безопасность? Ты серьёзно сейчас? После всего, что мы узнали?

— Да. Когда он рядом, у меня настолько сильное ощущение, что никто в этом мире не сможет мне навредить. Никто. Я полностью уверена в этом. До дрожи.

Крис тихо, почти шёпотом, произнесла:

— Никто... кроме него самого. Ты же боялась его. Мы все это видели в тот вечер, когда он приехал перед своей свадьбой. Ты дрожала как осиновый лист.

Лиана отвела взгляд, уставилась куда-то в угол, где пара целовалась, не обращая внимания на окружающих.

— Это ещё ничего не подтверждает. Это просто страх перед неизвестностью.

— А кто тогда подходит? — Крис развела руками, и в этом жесте было столько отчаяния, сколько она не позволяла себе показывать обычно. — Кевин? Исключено, он тогда был слишком молод. Томми — нет, тысячу раз нет. Этот ребёнок... — она замолчала, сглотнула, и продолжила уже тише: — Он похож на Адама. Ты это видела. Я не утверждаю, что всё именно так, но глаза не врут. И мы обязаны это выяснить. Любой ценой.

Лиана открыла рот, чтобы ответить, чтобы возразить, чтобы найти хоть какое-то оправдание, хоть одну зацепку, которая позволила бы ей дышать дальше, — но в этот момент её телефон завибрировал.

Резко. Настойчиво. Будто кто-то на том конце провода требовал внимания немедленно, не терпя возражений.

Она машинально посмотрела на экран.

Отправитель — Adam.

Сердце пропустило удар. А потом провалилось куда-то вниз, в живот, в колени, оставляя после себя только пульсирующую пустоту и холод.

Она открыла сообчение.

На экране горели слова, которые обожгли сильнее любой пощёчины:

«Я тебя предупреждал. Ты сделала выбор. Теперь увидишь цену».

Экран погас.

А она всё смотрела на него, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по спине пробегает ледяной озноб.