Во власти Мафии|18+

«Иногда сердце видит то, что невидимо для глаз»
— Генри Дэвид Торо

Утро пришло тихо — не светом, а серой, влажной дымкой, которая сочилась сквозь плотные шторы, прошлой ночью никто не удосужился задернуть их до конца, и теперь бледный, холодный рассвет размывал очертания комнаты, делал каждый предмет мягким, почти нереальным, словно акварель, на которую случайно капнули водой.

Лиана не открыла глаза сразу — сначала пришло ощущение ткани одеяла под подбородком, чуть колючей, если прижать плотнее, теплой складки простыни под пальцами, которую она сжимала, сама не замечая, и собственного дыхания — медленного, вязко.  Она лежала неподвижно, глядя в чужой потолок, и несколько долгих секунд не могла понять, где находится, а потом память вернулась — резко, одним ударом под дых, ночь, его руки на ее талии, так сильно, что останутся синяки, его голос у самого уха — хриплый, низкий, почти грубый, тяжесть его тела, прижимающая к матрасу, то, как всё происходило — быстро, жадно, будто решено за них обоих еще до того, как она успела подумать.

Сердце болезненно сжалось сначала медленно, потом быстрее — тук-тук-тук, слишком громко для такого спокойного утра.

Она почувствовала его раньше, чем открыла глаза — тепло рядом, совсем рядом, через те несколько сантиметров, которые оставались между ними даже ночью, и атмосфера  вокруг был пропитана его запахом: кожа, что-то металлическое, едва уловимое — может, оружейная смазка, которую не отмыть до конца, и легкий, почти призрачный след парфюма.
Лиана осторожно повернула голову на подушке и увидела, что Адам лежит на животе, голова повернута к ней, щекой глубоко вдавлен в подушку — он спал так, будто пытался спрятаться от всего мира, темные волосы, обычно уложенные назад, сейчас были растрепаны, несколько непослушных прядей упали на лоб, делая его почти мальчишеским.

Лицо во сне казалось слишком спокойным, слишком беззащитным для человека, которым он был, для человека, которым она его знала, и одеяло сползло к поясу, открывая торс — голый, спина широкая, тяжелая, даже в расслабленном состоянии чувствовалась скрытая сила, мышцы под кожей плотные, рельефные, будто камень. Слегла вырисовывалась татуировка ворона на другом плече, по позвоночнику тянулась тонкая, глубокая тень, лопатки выступали, медленно поднимаясь и опускаясь в ритме дыхания. Рука обвивала подушку — сильная, жесткая, вены проступали под кожей, сплетаясь в едва заметный рисунок, пальцы сжаты даже во сне, будто он и спал, готовый в любой момент перехватить оружие.

Она смотрела долго, скользила взглядом по каждому сантиметру — по широким плечам, по старому, неровному шраму у ребер, по линии талии, резко уходящей вниз, по тому, как напрягаются мышцы, когда он делает особенно глубокий вдох, изучала его так, будто видела впервые, будто боялась, что второго раза не будет, и с каждой секундой внутри поднималось что-то темное и липкое — злость, глухая, тупая, горячая, как металл, который держали над открытым огнем.

Потому что всё произошло так, как он хотел.

Всегда — как он, на его условиях, без пауз, без неловких разговоров утром, без времени на то, чтобы понять — а хочет ли она вообще, и ни разу за всю ночь он ее не обнял. Эта мысль резанула неожиданно сильно — не поцелуи, которых было мало, не слова, которых не было совсем, не сама страсть, а именно это: простое, теплое, человеческое объятие, когда прижимают к себе и не отпускают даже во сне, даже случайно. На этой огромной, чужой кровати между ними всё равно оставалось расстояние — физически едва ли полметра, но ощущалось это как пропасть.

Лиана медленно приподнялась на локтях, одеяло сползло, открывая плечи, кружевное белье холодило кожу — тонкое, почти прозрачное, совсем не то, в чем она привыкла спать, и она неловко поправила бретельку, одернула ткань, будто стыдясь самой себя, будто это кружево могло рассказать ему что-то, чего она не хотела говорить. Снова посмотрела на него — он не двигался, даже не шелохнулся, и это было странно, потому что она знала его он всегда вставал рано, почти с рассветом, Лиана потянулась к телефону, стараясь не шуметь, экран вспыхнул в полумраке: 06:02.

Только шесть.

Дом еще спал, где-то за стеной не слышно было шагов охраны, не гудел лифт, не стучали каблуками помощники, мир еще спал — и он тоже. Это почему-то насторожило сильнее, чем вся прошлая ночь.

Она тихо выбралась из кровати, пол под босыми ступнями был холодным — приятный, отрезвляющий холод, она бесшумно прошла в ванную и закрыла за собой дверь. Душ длился долго, слишком долго, горячая вода стекала по спине, по плечам, обжигала кожу, смывая липкие воспоминания ночи, но внутри всё равно оставалось ощущение, будто ее не отмыть до конца, будто он оставил на ней след — глубже, чем просто пальцы. Она уперлась ладонями в прохладную плитку и закрыла глаза, злясь на него — за то, что взял, не спрашивая, на себя — за то, что позволила, на Крис и Эмму — за это дурацкое кружево, за «соблазни его», за весь этот абсурд, на всё сразу.

Воду пришлось заставить себя выключить.

Она натянула обратно свою старую, бесформенную белую пижаму — ткань мягкая, смешная, с оторванной пуговицей на вороте и слегка растянутыми коленками на штанах, почти детская, без намеков, без стратегии, без всего этого. В зеркале над раковиной она выглядела маленькой, беззащитной.

— Если бы я спала в этом... — пробормотала она своему отражению, — ничего бы не произошло.

Глупость, полная глупость, но мысль всё равно засела где-то под ребрами.

Она вернулась в спальню тихо, почти на цыпочках, стараясь не скрипнуть паркетом, но он лежал так же — та же поза, та же рука, обнимающая подушку, то же тяжелое, глубокое дыхание, будто время здесь действительно остановилось. Она снова легла, накрылась одеялом до самого подбородка и сама не заметила, как подвинулась ближе — чуть-чуть, всего несколько сантиметров, едва заметно, почти случайно, но сердце забилось быстрее от его тепла, которое чувствовалось теперь даже через ткань, от того, что он рядом — живой, настоящий, от того, что можно протянуть руку — и коснуться.

Ей хотелось, пальцы дрогнули на одеяле, хотелось провести по его спине, по плечу, просто прижать ладонь к тому самому шраму у ребер и убедиться, что он настоящий, что она не придумала эту ночь.

Но она не двигалась, потому что почему-то казалось, что нельзя, будто право прикасаться есть только у него, только он решает — когда, как, сколько, и от этого становилось невыносимо.

Ей хотелось иначе.

Хотелось просто коснуться, когда захочется, без разрешения, без страха, что оттолкнет, как нормальные люди.

Она закрыла глаза и горько усмехнулась в подушку — этой тихой, больной любви, которая жила в ней уже так долго, что стала частью тела, срослась с ребрами, пустила корни куда-то под сердце. Тихая, зависимая, почти постыдная любовь, о которой не расскажешь подругам за бокалом вина, потому что они не поймут, как можно любить того, кто берет, но не держит, та, от которой не лечат, потому что это не болезнь даже — это просто способ существования, та, которая остается под кожей навсегда, въедается в линии на ладонях, и сколько ни мой руки — не смыть.

Она ещё долго лежала, не двигаясь, слушая, как в комнате медленно рассеивается утренняя тишина, и этот процесс напоминал таяние снега — такой же незаметный, но необратимый. За шторами свет становился светлее, гуще, из серого превращаясь в молочный, а где-то за стеной уже начиналась жизнь огромного дома: что-то едва слышно скрипело, оседали доски, прогретые ночным отоплением, где-то далеко хлопнула дверь, и Лиана почему-то подумала, что это, наверное, Гретта вышла в сад за свежей мятой для утреннего чая. Но рядом с ней всё оставалось неподвижным — только размеренное дыхание Адама и её собственные мысли, вязкие, тяжёлые, будто она всё ещё наполовину во сне, будто граница между явью и забытьём так и не определилась до конца.

Тепло его тела чувствовалось сквозь простыню, и это странным образом успокаивало, хотя должно было, наверное, тревожить ещё сильнее — она смотрела в потолок, высокий, белый, с идеальной лепниной по краям, пыталась ни о чём не думать, но мысли всё равно возвращались к ночи, к обиде, к злости, к этому нелепому, почти болезненному желанию прижаться ближе, уткнуться лицом ему в спину и просто замереть. В какой-то момент веки стали тяжёлыми, дыхание выровнялось, и она сама не заметила, как провалилась в короткий, рваный сон без сновидений — просто провал, темнота, а потом резкий выход.

Проснулась резко.

Сначала — от света, который уже был ярким, настоящим, утренним, тем особенным светом, который бывает только когда солнце поднимается достаточно высоко и начинает бить прямо в щели между шторами.

Потом — от ощущения пустоты рядом.

Лиана моргнула, потянулась к телефону, экран ослепил на секунду.

08:03.

Она удивлённо нахмурилась и даже приподнялась на локте, чтобы убедиться.

Адам всё ещё был в кровати.

Только теперь лежал к ней спиной — широкая спина поднималась и опускалась в медленном, глубоком дыхании, рука вытянута вдоль простыни, пальцы расслаблены, чего с ним почти никогда не бывало. Он спал так крепко, так неподвижно, как будто его ничего не могло разбудить — ни свет, ни звуки просыпающегося дома, ни даже она, замершая сейчас в полуметре от него.

Это было... странно.

Лиана привыкла к другому. За те месяцы, что она знала Адама, за те пару ночей, которые они проводили вместе — она вдруг отчётливо поняла это сейчас — он всегда исчезал ещё до рассвета. Будто ночь была единственным временем, когда он позволял себе быть просто человеком, а с первыми лучами солнца снова превращался в того, кого все знали: жёсткого, собранного, недосягаемого.

А сейчас — восемь утра.

И он всё ещё спит.

Она даже несколько секунд просто смотрела на него, не веря своим глазам, потом тихо, стараясь не скрипнуть матрасом, выбралась из постели и на цыпочках прошла в гардеробную.

В гардеробной было прохладно и тихо — кондиционер работал всю ночь, поддерживая идеальную температуру для одежды, и здесь пахло кожей и деревом, благородным, дорогим запахом вещей, которые стоят больше, чем некоторые машины.  Ее вещей здесь было гараздо меньше, и в голове сразу вспыхнуло желание заполнить здесь собой все пространство. Лиана провела рукой по плечикам, раздумывая, и выбрала чёрные леггинсы — мягкие, плотные, сидящие так, будто их шили по индивидуальным меркам, что, впрочем, вполне могло оказаться правдой. Они идеально облегали ноги, подчёркивая каждую линию, делая их бесконечно длинными и стройными. Сверху — простую чёрную футболку, хлопковую, но невероятно мягкую на ощупь, с аккуратным вырезом, открывающим ключицы.

Волосы она собрала в высокий хвост — быстро, привычным движением, потом аккуратно пригладила выбившиеся пряди, выпрямила длину, чтобы они лежали ровно. Макияж сделала не «на бегу», как обычно делала дома, когда опаздывала в универ, а вдумчиво, не спеша: ровный тон, который скрыл следы бессонной ночи, подчёркнутые ресницы, лёгкая тень в уголках глаз, чтобы сделать взгляд глубже, и губы — чуть темнее естественного, но почти незаметно, только чтобы придать лицу завершённость.

Когда она подняла взгляд на зеркало, то замерла.

В отражении стояла не та растерянная девчонка, которая несколько часов назад лежала в этой кровати и злилась на весь мир.

А девушка. Собранная. Чёткая. Красивая.
Почти по-домашнему простая — и от этого ещё привлекательнее.

Леггинсы подчёркивали стройные ноги, и она вдруг заметила, что талия стала тоньше, чем была месяц назад. Будто похудела. Будто за последние недели с неё что-то сошло — сон, покой, безопасность, а вместе с ними и те лишние полкило, которые она раньше и не замечала.

Она тихо усмехнулась своему отражению.

— Ну конечно, — прошептала одними губами.

Любовь — лучшая диета. Только почему-то никто не предупреждает, что вместе с весом уходит и что-то ещё. Что-то важное.

До кухни она шла медленно, и путь почему-то показался бесконечным — коридоры тянулись один за другим, повороты, лестница вниз, ещё один холл с огромной вазой напольной, потом галерея с картинами, которые она рассматривала уже в сотый раз, но сейчас даже не замечала. Будто дом за ночь стал больше. Раньше она никогда не обращала внимания, сколько нужно пройти, чтобы просто добраться до кухни, до этого центра домашнего тепла, где всегда пахло едой и кофе.

Как будто к теплу всегда нужно идти дольше, чем к чему-то другому.

Когда она вошла, её встретил запах свежесваренного кофе — крепкого, горьковатого, того самого, который она уже успела полюбить за эти дни — и чего-то сладкого, сдобного, только что из духовки. Виналли уже была там, колдовала у плиты в своём неизменном идеально белом фартуке, и когда Лиана вошла, обернулась и улыбнулась сразу — той особенной, матерински мягкой улыбкой, от которой внутри всё теплело.

— Доброе утро, милая, — сказала она, и голос её звучал так, будто они виделись каждое утро последние лет двадцать. — Выспалась? Гретта как раз круассаны испекла, с миндалём, твои любимые.

Лиана улыбнулась в ответ — и улыбка вышла настоящей, не дежурной:

— Доброе утро. Да, вроде... А откуда вы знаете, что я люблю с миндалём?

Виналли хитро прищурилась:

— Сантьяго сказал. Он тут с самого утра всех инструктирует. «Лиана любит круассаны с миндалём, Лиана пьёт кофе без сахара, Лиана не ест острое на завтрак». Я уж думала, он мне список напишет.

Лиана рассмеялась — легко, искренне, и этот смех разлился по кухне тёплой волной.

Завтрак вышел удивительно спокойным. Они говорили о мелочах — о погоде, которая в этом году стояла странная, слишком тёплая для зимы, о том, как Гратта  вчера перепутала соль с сахаром. Виналли рассказывала смешные истории из своей молодости, когда она только начинала работать в этом доме, при отце Адама, и тот был таким же суровым, но внутри — Виналли постучала себя по груди — «таким же мягким, как все мужчины этого рода, только показывать не умели».

Разговор тёк легко, без пауз и напряжения, и Лиана поймала себя на том, что улыбается по-настоящему, не из вежливости, не потому что надо. На несколько минут всё казалось... нормальным. Почти уютным. Почти как обычная семья за обычным завтраком, где нет места мафии, оружию и вечному страху.

Потом телефон завибрировал.

Она достала его и замерла.

Пропущенные.

Много.

Мама — четыре вызова.
Бабушка — два.

Со вчерашнего вечера.

Грудь неприятно сжалось, будто холодной рукой. Она подняла глаза на Виналли, которая всё поняла без слов — кивнула, мол, иди.

Лиана отошла к окну, в самый дальний угол кухни, откуда был виден сад — ухоженный, идеальный, с подстриженными кустами и дорожками, посыпанными мелким гравием. Дождалась, пока Виналли отвернётся к плите, и нажала вызов.

Мама ответила почти сразу — даже не успел пойти первый гудок.

— Лиана... — голос был взволнованный, срывающийся, усталый, как будто она не спала всю ночь. — Милая, как ты могла вот так уехать и ничего нам не сказать? Девочки сказали, что ты у Крис... Ты понимаешь, как мы испугались?

Лиана прикрыла глаза, глядя, как ветер шевелит листья в саду.

— Прости, мам. Правда, прости. Просто... всё случилось быстро. Я не хотела вас пугать, думала, позвоню утром и всё объясню.

— Ты уже пугаешь нас, — в голосе матери слышались слёзы, и это было хуже всего. — Ты там одна, в чужом доме, с этими людьми... Лиана, я схожу с ума.

— Мам, я не одна. Здесь Сантьяго, здесь Виналли... — она понизила голос. — Здесь Адам. Со мной всё будет хорошо.

В трубке послышался шорох, приглушённые голоса, потом знакомый строгий голос Элеоноры — твёрдый, как старый дуб, который не сломать никаким ветрам.

— Дай сюда.

Пауза, шорох ткани.

— Лиана, — голос бабушки был холоднее, чем обычно, жёстче, и Лиана невольно выпрямилась, как в детстве, когда Элеонора вызывала её в свой кабинет для «воспитательных бесед». — За такие поступки я тебя вряд ли прощу. Ты взрослая девушка, ты должна понимать, что семья — это не игрушки. Мы переживали. Я переживала.

Сердце сжалось в тугой комок.

Но потом — неожиданно — её голос стал мягче. Всего на полтона, но Лиана уловила.

— Но где бы ты ни была... что бы ни делала... будь сильной. Ты моя внучка, Лиана. У нас в роду не было слабых женщины. И помни: что бы ни случилось, ты всегда можешь вернуться. Всегда.

Связь оборвалась — бабушка всегда умела ставить точку.

Лиана медленно выдохнула, прислонилась лбом к прохладному стеклу.

Как будто всё это время не дышала.

Когда она вернулась к столу, Виналли уже стояла рядом с маленьким стаканом воды и двумя белыми таблетками на блюдце — заботливо, по-матерински протянула:

— Держи, милая. Выпей.

— Спасибо.

Она проглотила их сразу, запила водой, чувствуя, как таблетки царапают горло.

Виналли вздохнула, покачала головой, глядя на неё с той особенной женской тревогой, которая бывает только у старших женщин, знающих о жизни чуть больше, чем хотелось бы.

— Только помни, девочка... противозачаточные очень вредны для женского здоровья.

— Что, детка, ты сейчас серьёзно? — раздался позади громкий, насмешливый голос, и Лиана едва не поперхнулась водой.

Сантьяго.

Он стоял в дверях кухни, облокотившись на косяк, в домашних спортивных штанах и растянутой футболке, с идеально уложенными волосами — как ему удавалось выглядеть так, будто он только что с обложки журнала, даже спросонья, оставалось загадкой.

— Ты пьёшь противозачаточные? — повторил он, и в голосе его было столько неподдельного интереса, будто она призналась, что выиграла в лотерею.

— Сантьяго. — Лиана почувствовала, как щёки заливаются краской.

— Я как верный  друг должен знать такие вещи! — он приложил руку к сердцу с преувеличенно серьёзным видом. — Это моя святая обязанность — следить за твоим репродуктивным здоровьем.

— Не лезь, — шикнула Виналли и ловко стукнула его по плечу. — Иди лучше кофе налей, бездельник.

— Ай, больно же! — он отскочил, потирая плечо, но глаза его смеялись.

Сантьяго фыркнул, но остался рядом, пододвинул стул и сел напротив Лианы, продолжая смотреть на неё с тем же хитрым прищуром. Виналли ещё поворчала для порядка и ушла к близняшкам  раздавать утренние поручения — и через минуту кухня опустела, остались только они вдвоём.

— Ну, — протянул Сантьяго, опираясь локтями на стол и подаваясь вперёд, — рассказывай. Как прошла ночь? Подробности, детали, интимные признания.

— Сантьяго!

— Что «Сантьяго»? — он развёл руками. — К тому же, я же видел, как вы смотрите друг на друга. Там искры летают такие, что можно обжечься.

— Ты ужасный человек, — Лиана закрыла лицо ладонями, но сквозь пальцы было видно, что она улыбается.

— Унаследовал от Харрингтонов, — довольно кивнул он. — Адам, кстати, ещё спит? Я его не видел.

Она кивнула:

— Да. Странно, правда? Уже восемь, а он...

— Теперь он босс, — Сантьяго пожал плечами с таким видом, будто объяснял прописные истины. — Боссам можно иногда поспать.

Он помолчал секунду, потом хитро прищурился:

— Хотя, знаешь, я его знаю с детства. Он почти никогда не опаздывает. Даже когда мы в школе учились, он вставал в шесть утра, делал пробежку, принимал душ и ровно в семь сидел за учебниками. А тут — восемь, и он всё ещё в кровати.

Сантьяго сделал паузу, многозначительно поднял бровь:

— Интересно, с чем это может быть связано? Может, ночь была слишком... насыщенной?

— Сантьяго!!!

— Кстати ! — Сантьяго вдруг щёлкнул пальцами, будто вспомнил что-то важное. — Ты знаешь, что теперь новые правила? Адам с утра распорядился: завтрак, обед и ужин — все вместе. Если мужчины в доме — значит, за стол садимся обязательно. И Виналли всегда с нами. Не прислуга, а как член семьи. Мне это чертовски нравится, если честно. Он её уважает. По-настоящему.

Она посмотрела на него — на этого странного, шумного, невозможного парня, который умудрялся быть одновременно невыносимым и самым родным человеком в этом доме — и внутри стало тепло.

— Это... это правда хорошо, — мягко сказала она.

— Так что ты зря сейчас поела, — Сантьяго усмехнулся и кивнул на пустую тарелку. — Через пятнадцать минут общий завтрак. Виналли уже накрывает в большой столовой.

— Что?! — Лиана округлила глаза. — А почему ты сразу не сказал?

— А ты не спрашивала, — он пожал плечами с невинным видом

— Спасибо, — сказала она тихо.

— Не за что, — он подмигнул. — А теперь давай готовиться к торжественному выходу в свет. Виналли, я вижу, уже несёт гору еды. Готовься, сейчас начнётся кормёжка на убой.

И действительно, из коридора уже доносился звон посуды и голос Виналли, которая кому-то объясняла, что круассаны надо подавать тёплыми, а не холодными, и что в этом доме всегда был порядок, и она не позволит его нарушать даже новому боссу.

Кухня снова наполнилась живым, тёплым шумом, от которого на душе вдруг стало чуть легче, а утро — почти обычным.

Голоса она услышала ещё в коридоре — негромкие, мужские, они перекатывались эхом под высоким потолком, смешивались со звоном посуды, короткими командами, которые Виналли бросала Гретте и Гратте, и скрипом отодвигаемых тяжёлых стульев. Дом окончательно проснулся, наполнился той особенной утренней жизнью, когда даже воздух становится другим — гуще, насыщеннее, будто в него добавляют кофе и свежий хлеб.

Сантьяго легко потянул её за руку, и повёл через широкую арку в общий зал, где уже собрались все.

Большой стол был накрыт с той идеальной аккуратностью, которая бывает только в домах, где персонал  работает десятилетиями и знает своё дело до мелочей. Белая скатерть, накрахмаленная до хруста, тяжёлый фарфор с тонкой золотой каймой, блеск серебряных приборов, расставленных с математической точностью. Графины с соком — апельсиновым, яблочным, томатным — выстроились в ряд, рядом дымились кофейники, тарелки с тостами, омлетом, свежими фруктами, йогуртами и ещё десятком блюд, которые Гретта продолжала подносить. Виналли, Гретта и молодой парень двигались вокруг стола спокойно и слаженно, будто это был давно отрепетированный ритуал, который не могли нарушить никакие внешние обстоятельства.

Виналли уже заняла своё место — справа от главного кресла, и это само по себе было заявлением: не работница, а уважаемый член дома.

Во главе стола сидел Адам.

И Лиана, едва взглянув на него, почувствовала, как внутри всё сжалось.

Он выглядел так, будто не спал вообще. Или спал, но даже во сне продолжал контролировать каждый процесс в этом доме. Чёрная рубашка, идеально выглаженная, сидела на нём так, будто её шили прямо на его теле — подчёркивала широкие плечи, обтягивала грудь, оставляя ровно столько простора, чтобы чувствовать, какое под ней тело. Верхние пуговицы были расстёгнуты — ровно настолько, чтобы открывать ключицы и ту самую ложбинку между мышцами груди, от которой у неё всегда пересыхало в горле. Рукава чуть закатаны — тяжёлые часы с тёмным металлическим браслетом, которые стоили больше, чем машина среднего класса. На шее — тонкая серебристая цепь, редкая деталь, которую она видела на нём всего пару раз, и сегодня она почему-то делала его особенно притягательным.

Волосы были ещё немного влажные после душа — тёмные, блестящие, зачёсанные назад небрежно, будто он провёл по ним рукой и не стал заморачиваться дальше. От него исходило то странное ощущение абсолютной собранности, тотального контроля, невероятной внутренней силы — как будто он уже прожил половину дня, решил десяток проблем, отдал сотню распоряжений, пока остальные только продрали глаза.

Рядом с ним сидел Томми с планшетом в руках, листал что-то быстро, почти нервно, и говорил приглушённым голосом:

— ...по складам всё чисто, я лично проверял утром. Но на юге опять движение, машины чужие видели, я думаю, это люди Гало прощупывают почву. И ещё по поставкам — мексиканцы хотят встречи, говорят, старые условия их больше не устраивают, требуют пересмотра...

Он показывал графики, сводки, какие-то цифры, водил пальцем по экрану. Адам слушал, не перебивая, но Лиана видела по его лицу, что каждое слово ложится куда-то внутрь, на свои полочки, в идеально выстроенную систему.

Сантьяго сел за стол с той своей лёгкостью, которая была ему свойственна, а Лиана остановилась чуть в стороне, будто не решаясь сразу занять место. Всё это — накрытый стол, серьёзные разговоры, мужчины при деле — вдруг сделало её чужой. Лишней.

Томми заметил её первым.

Поднял голову от планшета, устало улыбнулся, и в этой улыбке было что-то тёплое, почти человеческое, что резко контрастировало с его деловым тоном секунду назад.

— Доброе утро — сказал он просто.

Она кивнула в ответ, попыталась улыбнуться.

И в этот момент Адам поднял взгляд.

Суровый. Тяжёлый. Прямо в неё.

Не просто посмотрел — пригвоздил к месту.

У неё внутри всё дрогнуло. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее, неровно, сбивчиво.

Почему он так на меня смотрит?..

В этом взгляде не было сна. Ни капли утренней мягкости, ни тени того, что было ночью. Только холодное, концентрированное напряжение, от которого хотелось сделать шаг назад. Или вжаться в стену. Или исчезнуть.

Будто она уже что-то сделала не так.

Она сглотнула, провела языком по пересохшим губам.

— Я... не голодна, — голос прозвучал тише, чем хотелось. — Я уже позавтракала. Так что я, наверное, поднимусь наверх, не буду мешать.

Она уже сделала полшага назад, когда он заговорил.

— Садись.

Она замерла

В комнате что-то изменилось. Сантьяго, который только что расслабленно откинулся на спинку стула, вдруг напрягся — это было видно по тому, как дёрнулся кадык, как сжались пальцы на подлокотнике. Виналли замерла с полотенцем в руках, и даже Гретта, входящая с очередным блюдом, остановилась на пороге, почувствовав повисшее в воздухе напряжение.

— Что? — тихо переспросила Лиана, хотя прекрасно расслышала.

Тогда он сжал вилку в руке.

Металл жалобно звякнул под его пальцами. На секунду ей показалось, что вилка сейчас согнётся или сломается.

Он с шумом бросил её на тарелку — звон получился резкий, неприятный, резанул по тишине. Откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди, и вся его поза вдруг стала угрожающей.

Томми попытался вмешаться, голос его прозвучал примирительно, почти просительно:

— Адам, может, не стоит? Она же не знала...

Но Адам даже не взглянул на него. Смотрел только на неё.

— Теперь у тебя новое правило, — произнёс он медленно, чеканя каждое слово. — Ты ни за что не выходишь из комнаты и не спускаешься сюда раньше, чем я.

Сердце ударило в грудь так сильно, что на секунду потемнело в глазах. Тревога поднялась резко, как ледяная вода, заливая всё внутри.

Она даже растерялась на секунду. Просто смотрела на него и не могла понять, что происходит.

— Я... не понимаю тебя, — выдохнула она.

— Не понимаешь? — его голос стал ниже, глубже, и в этой глубине звенела сталь.

— Нет, — она постаралась, чтобы голос звучал твёрже, чем коленки, которые вдруг стали ватными. — Не понимаю.

Виналли смотрела на неё с тихим, щемящим сочувствием, и этот взгляд говорил: не спорь, девочка, не надо. Сантьяго сидел с каменным лицом, но Лиана видела, как он злится — челюсть сжата так, что желваки ходуном ходят, взгляд тяжёлый, пальцы вцепились в стул.

— Если ещё раз такое повторится, — он сделал паузу, давая словам вес, — я сделаю так, чтобы ты поняла окончательно.

По коже прошёл холод. Мурашки побежали по рукам, по спине, и Лиана вдруг остро осознала, что стоит перед ним совсем одна, без защиты, в окружении его людей, в его доме, по его правилам.

— Второе правило, — продолжил он, и голос его не изменился ни на йоту. — Мы завтракаем вместе. Все. И ты за этим столом как полноправный житель этого дома. Ни минутой раньше. Ни минутой позже.

И тут её накрыло.

Не страх — именно злость.

Горячая, обжигающая, пьянящая злость, которая придала сил.

От того, как он говорил.

Как будто отдавал приказ солдату.

Как будто она была подчинённой, а не человеком.

Как будто ночью между ними ничего не было.

Она скрестила руки на груди, в точности повторяя его позу, и посмотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда.

— Ты не мой хозяин, — сказала она.

Слова прозвучали тише, чем хотелось — голос всё-таки дрогнул — но твёрдо. Удивительно твёрдо для того, у кого внутри всё дрожало.

Он медленно встал.

Стул с лёгким скрипом отъехал назад по паркету.

И пошёл к ней.

Неспешно. Спокойно. Размеренно.

Руки заведены за спину, шаги чеканные, тяжёлые — каждый отдавался эхом в гулкой тишине.

Она напряглась всем телом. Каждая мышца кричала: отступи, отойди, спасайся. Но она не отступила. Стояла, как вкопанная, глядя на него снизу вверх.

Он остановился совсем близко.

Слишком близко.

Она чувствовала жар его тела, запах геля для душа, свежей рубашки, и ещё — тот самый, его собственный, металлический.

— Я не твой хозяин, — тихо сказал он. Так тихо, что никто, кроме неё, не услышал.

Потом наклонился чуть ниже

— Но я тот, кого ты будешь вынуждена слушаться.

Его голос стал почти шёпотом — интимным, вкрадчивым, от которого по позвоночнику пробежала дрожь.

— Иначе... — он сделал паузу, — наказывать я тебя буду при всех.

Он выпрямился, и на его губах появилась улыбка.

Странная. Двусмысленная.

Щёки Лианы вспыхнули сами — жаром, который невозможно контролировать.

Она машинально, повинуясь какому-то животному инстинкту, посмотрела на Виналли — та сидела, вцепившись в скатерть. На Сантьяго — тот выглядел так, будто готов вскочить и вмешаться, но что-то его останавливало. На Томми — он смотрел напряженно.

Все смотрели на них.

Именно в тот момент, когда Адам сделал ещё один шаг ближе, сокращая расстояние до невозможного —

Дверь распахнулась так резко, что ударилась о стену глухим, тяжёлым стуком, и звук этот будто разрезал воздух в столовой — ножом по живому. Все обернулись одновременно, застыв в тех позах, в которых их застал этот внезапный врыв.

На пороге стоял Кевин.

Вернее — почти висел на плече у другого парня, высокого, смуглого, с аккуратными европейскими чертами лица, будто выточенными слишком ровно для уличного мальчишки. Ядовито-зелёные глаза — редкие, цепкие, внимательные — быстро скользнули по комнате, оценивая, сканируя, запоминая. Очень короткие кудри, по бокам идеально подстрижены, свежая линия фейда — парикмахер работал над этой головой не больше суток назад. Одет просто, но со вкусом: тёмное шерстяное пальто, расстёгнутое, под ним чистая белая кофта, заправленная в тёмные джинсы, на ногах кроссовки лимитированной серии. От него пахло одеколоном и мятой — свежо, чисто, контрастно.

Он выглядел собранным. Солидным. Надёжным.

Полная противоположность Кевину.

От Кевина же тянуло алкоголем так, что это чувствовалось даже на расстоянии десяти шагов. Не просто запах — тяжёлый, удушливый дух похмелья, бессонной ночи, дешёвого бара и сломанного человека. Он шатался, едва держась на ногах, и только рука парня, поддерживающая под локоть, удерживала его от падения. Белая толстовка, когда-то чистая и уютная, теперь была смята, ворот растянут до неприличия, джинсы в пятнах — кофе, вино, что-то ещё. Поверх — кожаная куртка, расстёгнутая, болтающаяся на плечах как чужая. Волосы растрёпаны, торчат в разные стороны, лицо бледное до синевы, под глазами тени — не просто от усталости, от чего-то более глубокого, разъедающего изнутри.

Но больше всего Лиану поразил взгляд.

Раньше, когда она видела Кевина — он был светлый. Мальчишеский. Добрый. С этой постоянной улыбкой, будто мир — всё ещё хорошее место, несмотря ни на что.

А сейчас...

Взрослый.

Тяжёлый.

В нём появилось что-то от Томми — когда Кевин улыбался, лицо смягчалось, становилось почти солнечным, и что-то от Адама — когда хмурился и чуть наклонял голову, взгляд становился жёстким, опасным, почти хищным.

Странный, пугающий симбиоз.

Будто два брата смешались в одном человеке, и это смешение дало ядовитый, непредсказуемый результат.

— Я очень извиняюсь, — спокойно сказал его друг, поддерживая Кевина за локоть, и голос его прозвучал мягко, почти музыкально, с лёгким, едва уловимым акцентом — испанским, или итальянским, или тем и другим сразу. — Меня зовут Матео. Я друг Кевина. Мне кажется... — он посмотрел на Кевина, потом на всех остальных, — ему лучше быть дома. Он сильно мучается. Я знаю по себе — в такие моменты рядом должна быть семья. Надеюсь, вы сможете его поддержать.

Он говорил искренне. Абсолютно, пугающе искренне. Без страха, без заискивания, без той нервозности, с которой обычно посторонние входят в дом мафии.

Кевин поднял голову, мутно посмотрел на всех присутствующих и криво, пьяно улыбнулся.

— Братан... смотри... — пробормотал он, с трудом ворочая языком, и толкнул Матео плечом. — Это мой брат... теперь главный... за отца... знакомься... тот, в чёрном... Адам...

— Очень приятно, — вежливо кивнул Матео, и зелёные глаза его скользнули по Адаму с уважением, но без подобострастия.

Но Адам даже не ответил.

Он смотрел только на Кевина.

И Лиана боковым зрением заметила этот взгляд. Такого злого выражения она у него ещё не видела. Не холодного — холодным он бывал всегда. Именно злого.

— Он тебе не ответит, — пьяно хихикнул Кевин, качнувшись. — Ты даже не представляешь... какая он большая шишка... мой брат... говорящая гора... А вот это... — он ткнул пальцем в Томми, едва не потеряв равновесие, — это мой старший брат. Томми Харрингтон. С ним можно дружить. Он добрый. Он единственный добрый в этой семье.

Томми быстро поднялся, отодвинув стул так резко, что тот чуть не упал.

— Всё нормально, спасибо, что привёз его. Дальше мы сами, — сказал он Матео, делая шаг к Кевину. — Кев, пойдём, я отведу тебя наверх, тебе нужно проспаться...

Но Адам резко вытянул руку и перехватил Томми за грудь — прямо посередине движения.

— Стой на месте, — голос низкий, без вариантов. — Назад.

Томми замер. Послушался. Это было видно по тому, как опустились плечи, как он сделал полшага назад, освобождаясь от хватки, но не споря.

Матео неловко переступил с ноги на ногу.

— Я, наверное, пойду... — начал он, но Кевин дёрнулся с неожиданной силой.

— Нет! — выкрикнул он, вцепившись в руку Матео. — Ты никуда не уйдёшь! Я тебя ещё с папой не познакомил! Папа наверху? — он посмотрел на всех мутными глазами. — Папа! Отец!

— Прекрати этот цирк, — резко бросил Адам. Голос его резанул по воздуху как хлыст. — Пока ещё можешь стоять на ногах.

Кевин рассмеялся.

Громко. Истерично. С надрывом.

— О-о-о... вот сейчас начнётся моё любимое... ссора с авторитетным братом... — он покачнулся, но устоял. — Не переживай, Томми... ты старше... но авторитетный у нас он... он у нас главный... он у нас всё решает... а мы так... приложение...

— Закрой рот, — отрезал Адам. Тихо.

— Нет, ты закрой! — Кевин шагнул вперёд, и Матео едва удержал его. — Ты всё время хочешь, чтобы все замолчали! Чтобы все слушали только тебя!

— Я сказал — закрой. Рот.

В комнате стало тесно.

Тяжело.

Лиане вдруг показалось, что она смотрит на странную, искажённую семейную картину, где каждый играет не свою роль: Кевин — как маленький ребёнок, который накосячил, Томми — как мать, которая пытается прикрыть, защитить, сгладить углы любой ценой, и Адам — злой, уставший отец, который не собирается никого жалеть, потому что жалость в этом доме — непозволительная роскошь.

И в этом «отце» было что-то пугающее. Будто он готов стереть Кевина в порошок просто за то, что видит его таким.

Слабым. Уязвимым. Человечным.

— Если ты думаешь, что пара рюмок делает тебя бессмертным, — холодно сказал Адам, и каждое слово падало как камень в стоячую воду, — ты ошибаешься. Ты ошибаешься, если думаешь, что твоё нытьё заставит меня пожалеть тебя. Ты ошибаешься, если думаешь, что я буду с тобой нянчиться.

— А ты думаешь, я забыл?! — взорвался Кевин, и голос его сорвался на крик. — Думаешь, я забыл, как ты ударил меня в больнице?! В тот день, когда мы узнали про отца?! Когда я сидел и ждал новостей, а ты вошёл и просто — бах! — за что?! Что я сделал?! Я ничего не сделал!

— Можешь не забывать, — спокойно ответил Адам. Абсолютно, ледяным спокойствием. — Можешь каждую чёртову ночь проклинать меня. Можешь ненавидеть. Можешь рассказывать всем, какой я чудовище. Потому что это — пыль, Кевин. Пыль по сравнению с тем, что я сделаю с тобой за такое поведение.

— И что ты сделаешь?! — Кевин шагнул к нему, вырвав руку у Матео. — Забьёшь меня до смерти?! Давай! Достань оружие! Убей младшего брата, который посмел напиться!

Сантьяго встал. Медленно, но решительно.

Виналли тоже поднялась, сжав руки перед собой.

— Хватит, пожалуйста, — попыталась она, голос дрожал. — Ваш отец наверху, ему нельзя волноваться, он только пришёл в себя...

Но её никто не слышал.

— Я не просто изобью тебя, — процедил Адам, делая шаг навстречу. — Я выбью из твоей головы всю дурь, которую ты туда насобирал. Я выбью из тебя этого ребёнка, который думает, что мир ему что-то должен. Я выбью из тебя эту слабость.

— Хватит! — Томми встал между ними, раскинув руки. — Перестань на него давить, Адам, он не в состоянии, он не понимает, что говорит—

— Хватит его защищать! — рявкнул Адам, и впервые в голосе его проступило что-то человеческое — усталость, боль, отчаяние. — Хватит, Томми! Посмотри на него! Что он знает о проблемах?! Что он вообще знает о жизни?! Для тебя проблема — это что? Что отец болен? Он, чёрт побери, жив!

— Да ты ничего не понимаешь! — заорал Кевин, и голос его сорвался на визг. — Ты вообще не человек! Ты камень! Ты никогда не чувствовал того, что чувствую я! Ты не знаешь, каково это — быть тем, кто ни на что не годен! Тем, кого никто не слушает! Тем, кто всегда младший, всегда слабый, всегда в стороне!

— Лучше быть камнем, чем тряпкой! — крикнул Адам в ответ. — Лучше ничего не чувствовать, чем разваливаться на куски из-за каждой мелочи.

Они стояли почти лоб в лоб, разделённые только телом Томми, которое дрожало от напряжения.

Адам сделал шаг в сторону, пытаясь обойти Томми.

И в этот момент Томми резко схватил его за плечи.

— Я не дам тебе его ударить, — сказал он тихо, но твёрдо. Глаза его горели. — Слышишь, Адам? Не дам. Хватит. Ты уже перешёл черту. Он твой брат.

Тишина натянулась, как струна перед разрывом.

И вдруг Кевин, тяжело дыша, согнувшись почти пополам, повернул голову в сторону Виналли.

Она стояла у стола, вцепившись в спинку стула, бледная как полотно.

Глаза Кевина блестели — не только от алкоголя, от чего-то другого. От обиды. От злости. От желания сделать больно в ответ.

— А ты чего молчишь?.. — хрипло усмехнулся он, и голос его был полон яда. — Ты им ещё не рассказала?.. Думала, никто не узнает? Что у меня, оказывается, оказывается, есть племянник, Виналли? Племянник!

Все взгляды медленно, как в страшном сне, повернулись на Виналли.
Она стояла белая, как та скатерть, в которую вцепились её пальцы.

Зал замер в той позе, в которой его застали слова Кевина, и даже воздух, казалось, перестал двигаться, застыл где-то между вдохом и выдохом.

Томми смотрел на Виналли с таким выражением, будто она только что призналась в государственной измене — глаза расширены, брови поползли вверх, челюсть отвисла. Он даже руки опустил, которыми только что удерживал Адама, и сделал шаг назад, будто удар пришёлся физически.

— Что он несёт?.. — выдохнул Томми, переводя взгляд с Кевина на Виналли и обратно. — Виналли, что за... какой ещё племянник? О чём он вообще?

Лицо её пошло красными пятнами — нервными, некрасивыми, выдающими панику с головой. Она открыла рот, закрыла, снова открыла, но звук не шёл — только какое-то сиплое, сдавленное дыхание.

— Это... это... — залепетала она наконец, и голос её дрожал так, что слова разваливались на полпути. — Это глупость... маленькое недоразумение... я не знаю, откуда он... это просто...

— Недоразумение? — переспросил Адам, и в голосе его звенел лёд. Он даже не повысил тон — просто сказал, но от этого слова стало холоднее. — Что ещё за недоразумение, Виналли?

Она затрясла головой, прижимая руки к груди:

— Я не знаю... честно, я не знаю, откуда он взял... это какая-то ошибка...

Матео, который всё это время стоял в стороне, стараясь быть незаметным, шагнул вперёд и поднял руку в примирительном жесте:

— Слушайте, это уже ваши семейные дела, личные, — сказал он мягко, но твёрдо, зеленые глаза его скользнули по лицам присутствующих. — Я, наверное, действительно пойду. Не хочу мешать.

Он похлопал Кевина по плечу — почти по-дружески, коротко кивнул ему и, развернувшись, направился к выходу. Шаги его гулко отдавались в тишине, пока дверь за ним не закрылась с тихим щелчком.

Адам проводил его взглядом, потом перевёл глаза на Кевина, который всё ещё стоял, покачиваясь, и смотрел на Виналли с пьяной, злой усмешкой.

— Подойди сюда, — бросил Адам одному из охранников, стоявших у входа. Тот подошёл мгновенно — высокий, широкоплечий, с лицом, не выражающим никаких эмоций. — Забери его. Наверх. В его комнату. Закрой дверь и никого не пускай. Понял?

— Да, босс.

— И смотри, — Адам понизил голос, но в тишине его услышали все, — чтобы он оттуда не вышел, пока я не скажу. Ни под каким предлогом. Потом я с ним поговорю. По-другому поговорю.

Охранник кивнул, взял Кевина под локоть — тот дёрнулся было, но сил сопротивляться не было — и повёл его к лестнице. Кевин обернулся на пороге, хотел что-то сказать, но охранник подтолкнул его, и они исчезли за поворотом.

Все взгляды снова скрестились на Виналли.

Она стояла, прижимая руки к груди, и тяжело дышала, будто только что пробежала марафон. Глаза её бегали по лицам — Адама, Томми, Сантьяго, Лианы — и ни на одном не находили поддержки.

— Я... я всё объясню, — выдохнула она наконец. — Просто... это правда не то, что вы могли подумать...

— Так объясняй, — жёстко сказал Адам.

Виналли сделала глубокий вдох, схватилась за спинку стула, будто ища опору, и заговорила — сбивчиво, торопливо, иногда заикаясь:

— В дом... в дом уже около недели приходит одна женщина. Я не хотела никого беспокоить, думала, сама разберусь... Она говорит... — Виналли сглотнула, — она говорит, что приходит из-за ребёнка. Что её дочь родила мальчика. И что... — она зажмурилась на секунду, будто собираясь с силами, — что один из вас является отцом.

Тишина стала вакуумной.

— Что? — выдохнул Томми.

— Сегодня она приходила снова, — продолжала Виналли, не открывая глаз. — Сказала, что ребёнка назвали Эван. В честь кого-то из семьи. И что его отец должен узнать. Должен помочь. Она говорила, что ее дочь умерла... — Виналли открыла глаза и посмотрела на них с отчаянием. — Я не знаю, что это за женщина. Я не знаю, откуда она взялась. И я понятия не имею, откуда Кевин про это узнал. Честно! Я никому не говорила! Думала, может, само рассосётся, может, ошибка...

Она замолчала, тяжело дыша.

Лиана слушала всё это, замерев на месте.

Но странное дело — удивления она не чувствовала.

Внутри было пусто. Холодно. Будто всё это происходило не с ней, будто она смотрела фильм, где чужие люди решали чужие проблемы.

Она смотрела на Адама.

Внимательно. В упор. Изучала каждую чёрточку его лица.

Он стоял неподвижно, скрестив руки на груди, и смотрел на Виналли с тем же выражением, с каким слушал Томми про поставки и склады. Спокойно. Деловито. Без единой эмоции.

Будто речь шла о чём-то бытовом.
Будто новость о возможном ребёнке одного из братьев его абсолютно не касалась.
Он даже бровью не повёл.

Лиана почувствовала, как внутри закипает что-то тёмное и липкое.

— Что за женщина? — спросил Адам, и голос его звучал ровно, как метроном. — Ты знаешь её имя? Откуда она? Как выглядит?

— Я... я не знаю... — Виналли затрясла головой. — Она не представлялась. Просто приходила и говорила. Я думала, прогоню, она перестанет... Но она каждый раз возвращалась.

— Это очередная чушь, — спокойно сказал Томми— Не больше.

— Да, я... я поняла...

И тут вмешалась Лиана.

Голос её прозвучал неожиданно даже для неё самой — тихий, но отчётливый, в полной тишине он разнёся по всей столовой:

— А если не чушь?

Все повернулись к ней.

— Если не чушь, — повторила она, глядя прямо на Адама, — если кто-то из вас действительно оставил где-то на стороне ребёнка? Что тогда?

Адам медленно повернул голову.

Взгляд его был таким, что Лиана физически почувствовала, как по коже пробежали мурашки. После сцены с Кевином он выглядел ещё более устрашающим — не просто холодным, а опасно спокойным, будто внутри него бурлила лава, залитая бетоном.

— Тебе не стоит в это лезть, — сказал он тихо.

— Ну да, — Лиана усмехнулась, но усмешка вышла кривой, нервной. — Кто меня вообще спрашивает?

Она развернулась и пошла к лестнице.

Спокойно. Медленно. Чувствуя спиной взгляды всех присутствующих

Она поднималась по ступенькам, и каждый шаг отдавался в груди глухим стуком. Наверху, уже у самого поворота, она остановилась.

Голоса внизу стали тише, но не исчезли совсем — акустика в этом доме была странной, и слова долетали отчётливо.

Голос Томми:

— Виналли, слушай меня внимательно. В следующий раз, когда эта женщина придёт — если вообще придёт. Даже разговаривать не начинай. Это очередная сумасшедшая.

Голос Виналли, усталый, надломленный:

— Да, конечно... я поняла...

И потом — шёпот Сантьяго, почти неразборчивый

— Да, действительно... все сумасшедшие. Кроме, конечно, нас. Мы тут все абсолютно здоровы.

Лиана уже хотела идти дальше, когда внизу снова раздались голоса — громче, напряжённее.

— Я сейчас уезжаю. Мне нужно в Эди Лайт. Забрать Крис. — Томми устало и нервно потер шею.

— Сейчас не время. Ты нужен здесь. — Голос Адама прозвучал с долей нервозности и злости.

— Крис тоже нужна мне.

Адам смотрел на него с ледяным спокойствием:

— Ты можешь ехать. Но тогда ты будешь отстранён от всех операций. На неопределённый срок. Подумай, прежде чем сделать выбор.

Томми не думал ни секунды.

— Виналли! — крикнул он, не сводя глаз с Адама. — Собери мне вещи. Я выезжаю через полчаса.

Виналли замерла, переводя взгляд с одного на другого.

Адам закатил глаза — демонстративно, устало, будто всё это было детским садом. Он поднял руку и щёлкнул пальцами, подзывая кого-то из тени.

Из угла комнаты, где Лиана раньше не замечала никого, вышел мужчина.

Высокий. Очень высокий — под два метра, наверное. Широкие плечи обтягивала простая чёрная водолазка, заправленная в тёмные брюки. Лицо — грубое, но не неприятное, с тяжёлой челюстью и глубоко посаженными серыми глазами. Короткие русые волосы, чуть тронутые сединой на висках. Лет сорок, может, чуть больше. Спокойный. Уверенный. Из тех людей, которые не говорят громко, потому что знают: их и так услышат.

— Слушаю, босс, — сказал он, и голос у него оказался низким, рокочущим, под стать внешности.

— Мэтт, — Адам кивнул ему. — Подготовь машину. Я выезжаю в офис.

— Будет сделано, — Мэтт  развернулся, чтобы уйти, но Адам остановил его:

Мэтт скрылся в направлении лестницы, а Адам повернулся к Томми.

— Ты сделал свой выбор, — сказал он коротко. — Надеюсь, оно того стоит.

Томми ничего не ответил, только сжал челюсть и отвернулся.

Адам быстрым шагом направился к выходу, но на полпути остановился и обернулся к охраннику, который всё ещё стоял у входа:

— Кевина заперли?

— Да, босс.

— Хорошо. Скажи ребятам: пока он не протрезвеет и не начнёт соображать, дверь не открывать. Ясно?

— Абсолютно, босс.

Адам кивнул и вышел, и дверь за ним закрылась с тяжёлым, окончательным стуком.

_______________________________

Вечером они поехали в бар, и это место было особенным — Сантьяго знал его до последнего барного стула с протёртой до блеска кожаной обивкой, до треснувшей плитки у входа, которую хозяин принципиально не менял уже лет десять, потому что «это история, детка, история». Бар прятался в лабиринте узких улочек старого района, там, где фонари горели через один, а тени от пожарных лестниц падали на асфальт причудливыми узорами. Вывеска была неоновой, но две буквы не горели, так что название читалось как «O... Haven» — «Убежище», только наполовину.

Внутри пахло так, как пахнут настоящие мужские места, куда женщинам вход вроде бы заказан, но их там всегда почему-то больше всего — тяжёлый, терпкий запах выдержанного алкоголя, старой древесины, отполированной сотнями локтей, и сладковатого табака из сигар, которые курили только за дальними столиками, у закрытых окон. Свет лился из низких ламп с тёмно-зелёными абажурами, оставляя лица в полумраке, а музыку здесь не слушали — её чувствовали. Низкий, вибрирующий бас гудел где-то в груди, в такт сердцу, заставляя кровь двигаться быстрее.

С ними поехали двое охранников из особняка — те самые, что всегда держались в тени, молчаливые, широкоплечие, в чёрных куртках, которые делали их похожими не на людей, а на движущиеся куски ночи. Они сели за столик у входа, заказали кофе, которого даже не пили, и просто сидели, сканируя взглядами каждое движение, каждый взгляд в сторону их подопечных.

Адам знал, где Лиана. Она сама предупредила его — коротким сообщением: «Еду с Сантьяго в бар. Вернусь поздно». Формально никаких ограничений для неё не было, он никогда не запрещал ей выходить. Именно это и злило её больше всего — контроль был невидимым, но абсолютным. Она знала, что он знает. Знала, что в любой момент может посмотреть на телефон и увидеть точку на карте, где она находится. Знала, что эти двое у входа — не просто так. И от этого хотелось бунтовать ещё сильнее.

Сантьяго выглядел безупречно и вызывающе одновременно — как человек, который с самого утра решил, что сегодня будет вечером, и готовился к нему весь день. Узкие чёрные брюки сидели на нём так, будто их рисовали на теле, рубашка глубокого винного цвета с расстёгнутыми верхними пуговицами открывала ключицы и ложбинку на груди, тонкая серебряная цепочка поблёскивала при каждом движении, лакированные ботинки отражали свет ламп. Он двигался плавно, с той лёгкой манерной грацией, которая бывает только у людей, абсолютно уверенных в своей привлекательности, и на него оборачивались — мужчины с любопытством, женщины с интересом, и всем было плевать, что он гей, потому что красота не нуждается в ориентации.

Лиана была ослепительна.

Она оделась так, будто хотела сказать всему миру: «Смотрите. Смотрите и запоминайте». Чёрный топ с расклёшенными рукавами мягко облегал фигуру, спускаясь ровно настолько, чтобы открывать ложбинку, но не давая повода упрекнуть в вульгарности. Короткая тёмно-коричневая кожаная юбка подчёркивала длину ног, делая их бесконечными, под ней угадывались чёрные чулки — с тонким кружевом у резинки, которое иногда мелькало, когда она садилась. Элегантные черные каблуки, а сверху — кожаный стрейч-плащ. Длинные волосы она уложила крупными локонами, и в приглушённом свете бара они отливали тёплым каштановым блеском, обрамляя лицо, делая глаза огромными и глубокими.

Они пили много.

Сначала вино — красное, тягучее, обжигающее горло. Потом коктейли — яркие, сладкие, коварные, которые пьются как лимонад, а бьют по голове как кувалда. Потом что-то крепче — виски, который Сантьяго заказал им обоим, сказав: «Пей, детка, сегодня можно всё».

Сантьяго смеялся громко, запрокидывая голову, касался её руки при каждом удобном случае, рассказывал истории из жизни — смешные, нелепые, иногда грустные, но всегда с той особенной подачей, от которой хотелось слушать ещё.

Он рассказывал, как однажды Адам в детстве, когда ему было пять провалился в люк на стройке, и они всей толпой его вытаскивали, а он даже не заплакал, только смотрел на всех волком.

Рассказывал, как Томми влюбился в первый раз — в учительницу математики, и таскал ей цветы, пока отец не узнал и не перевёл его в другую школу.

Лиана слушала, пила, и постепенно расслаблялась.

Алкоголь делал своё дело — развязывал язык, убирал барьеры, делал её смелее, чем она была на самом деле. Глаза заблестели, щёки порозовели, улыбка стала чаще, движения — свободнее.

— Мне не понравилось, как он со мной разговаривал, — сказала она, наклоняясь к Сантьяго через стол, и голос её был чуть громче, чем следовало. — Как с подданной. При всех. Будто я... обязана. Будто я вещь, которую он купил и теперь имеет право указывать.

Сантьяго покрутил в пальцах бокал с виски, наблюдая за игрой света в янтарной жидкости.

— У него такой характер, Ли. И ничего не изменить, — он пожал плечами. — Это как пытаться переубедить ураган. Ты знала, на что шла, когда возвращалась. Знала, кто он. Знала, какой он.

— Я думала... — она усмехнулась, и усмешка вышла горькой. — У меня был план. Стать ужасной. Капризной. Невыносимой. Портить ему жизнь так, чтобы он сам отказался от меня. Чтобы это было его решение, понимаешь? Чтобы я не уходила, а он меня выгнал.

Сантьяго расхохотался — громко, искренне, запрокидывая голову, и несколько человек за соседними столиками обернулись на них.

— Ох, детка, — выдохнул он, вытирая слезы. — И ты уверена, что он откажется от тебя? Серьёзно?

— Не уверена, — она пожала плечами и сделала большой глоток. — Но хочется, чтобы жертвой была не только я. Хочется, чтобы он тоже страдал. Хотя бы немного.

— Ты даже если очень постараешься, не сделаешь из него жертву, — Сантьяго покачал головой, и улыбка его стала мягче. — Это же Адам Харрингтон. Он не страдает. Он заставляет страдать других.

— Вот и я о том, — кивнула Лиана. — Несправедливо.

Они ещё долго сидели в этом прокуренном, тёплом полумраке. Пили. Смеялись. Иногда молчали, и молчание было уютным, почти родственным. Лиана становилась всё шумнее, всё живее — глаза блестели, жесты стали размашистыми, она то и дело поправляла волосы, касалась шеи, смеялась над каждой шуткой.

Когда они вышли на прохладный ночной воздух, она уже была весёлой и опасно пьяной. Той стадией опьянения, когда кажется, что ты контролируешь всё, а на самом деле не контролируешь уже ничего.

Воздух ударил в лицо — свежий, с примесью бензина и зимнего холода. Где-то вдалеке выла сирена. Фонари на парковке горели тускло, оставляя пятна света на асфальте.

Охранники уже ждали их у машин — двое, плюс ещё трое подтянулись, пока они были в баре. Среди них выделялся Антонио — высокий, под два метра, с лицом симпатичного моргинала, с такими широкими плечами, что казалось, он загораживает полнеба. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел куда-то в сторону, но Лиана знала: он видит всё. Каждое её движение. Каждый шаг.

Они вернулись в особняк.

Перед ними, на парковке особняка — они уже заехали на территорию, просто ещё не вышли — стояли машины. Целая линия. Чёрные, серебристые, тёмно-синие, хищные, припавшие к земле, готовые сорваться с места. И среди них — низкий, агрессивный, тёмно-серый Lamborghini Aventador, стоящий чуть поодаль, словно альфа-самец, которому не место в стае.

Он переливался в свете фонарей, его линии были плавными и одновременно хищными, как у притаившегося зверя. Спойлер, широкие колёсные арки, низкая посадка — эта машина не просила, она требовала скорости.

Лиана смотрела на неё, и в голову ударило что-то пьяное, бесшабашное, отчаянное.

— Я хочу на нём прокатиться, — вдруг сказала она.

Сантьяго, который уже направлялся к дому, замер на месте. Медленно повернулся. Вскинул брови так высоко, что они почти исчезли под чёлкой.

— Детка... — протянул он осторожно, как говорят с человеком, который стоит на краю крыши. — Ты уверена? Ты вообще умеешь водить?

— У меня была кое-какая практика, — хихикнула она и покачнулась на каблуках. — И вообще... даже если разобью — так и надо.

— Не думаю, что это хорошая идея... — Сантьяго сделал шаг к ней, протягивая руку. — Пойдём, я заварю нам чай, выспимся, а завтра...

Но она уже не слушала. Развернулась на каблуках — ловко, несмотря на градус — и направилась прямо к Антонио.

Он заметил её приближение за секунду до того, как она заговорила. Каменное лицо не дрогнуло, но что-то в глазах изменилось — настороженность, готовность.

— Ключи пожалуйста, — сказала она, протягивая руку. Голос прозвучал твёрже, чем она ожидала.

— Мисс, мы не можем, — Антонио даже не шелохнулся. — Это личный автомобиль мистера Харрингтона.

— Я всё расскажу Адаму, — Лиана прищурилась, и в этом прищуре было что-то от кошки, которая видит мышь. — Я его девушка. У меня должны быть ключи от его машины. Немедленно.

Антонио колебался. Лиана видела это по едва заметному движению желваков на скулах.

— Мисс, я не уполномочен...

— Вы уполномочены выполнять распоряжения, — перебила она. — Или вы хотите, чтобы я позвонила ему прямо сейчас и спросила?

Это было блефом. Чистой воды. И Антонио, скорее всего, знал это. Но в её голосе звучала такая уверенность, такая наглость, что он на секунду задумался.

— Давайте сюда, — она пошевелила пальцами.

И ключи оказались у неё в ладони.

Через минуту она уже сидела за рулём Lamborghini. Кожаный салон пах новым автомобилем и чем-то ещё — едва уловимым запахом Адама, его одеколона, его присутствия. Панель приборов светилась холодным синим, двигатель урчал в ожидании.

Сантьяго плюхнулся на пассажирское сиденье, пристёгнулся с такой скоростью, будто от этого зависела его жизнь, и вцепился в подлокотник побелевшими пальцами.

— Лиана, — сказал он тихо, очень тихо. — Я тебя очень прошу. У меня завтра свидание. Я не хочу умереть сегодня.

Она повернула голову и улыбнулась ему — той самой пьяной, бесшабашной улыбкой, от которой у нормальных людей холодеет внутри.

— Расслабься, — сказала она. — Всё будет круто.

Она нажала кнопку запуска двигателя.

V12 взревел так, что, казалось, задрожали стёкла в окнах особняка. Звук был низким, яростным, звериным — таким, от которого кровь закипает сама собой.

И она нажала газ.

Машина сорвалась с места, как хищник, которого спустили с цепи. Лиану вдавило в кресло, мир за окнами превратился в размытые полосы света и тени. Она вскрикнула — от восторга, от страха, от всего сразу — и резко вывернула руль.

Колёса завизжали.

Запахло жжёной резиной.

Машину занесло — красиво, по дуге, но совершенно неконтролируемо. Лиана попыталась выровнять, но перекрутила руль, и Lamborghini понесло прямо на чёрный седан, припаркованный у входа.

Удар.

Металл скрежетнул так, что Сантьяго закричал. Машину тряхнуло, но она удержалась на колёсах. Бампер седана теперь висел криво, фара разлетелась вдребезги.

— ЛИАНА! — заорал Сантьяго, вцепляясь в ручку над дверью. — ТЫ С УМА СОШЛА?!

Она смеялась.

— Всё нормально! — крикнула она в ответ. — Это просто царапина!

Она снова нажала газ.

Разворот. Ещё один. Машина описывала круги по парковке, задевая всё, что попадалось на пути. Удар — в стоящий внедорожник. Сигнализация завыла на всю округу, разрывая ночную тишину. Из-под капота одной из машин повалил дым — белый, густой, пахнущий горелым маслом.

— ТОРМОЗ! ТОРМОЗ! НАЖМИ НА ТОРМОЗ! — Сантьяго тянулся к рулю, пытаясь перехватить управление, но Лиана отбивалась одной рукой, продолжая давить на газ.

Она снова нажала на педаль.

Машина ударилась в третью, потом в четвёртую — глухие, тяжёлые удары, от которых сотрясало салон. Восьмую она буквально протаранила — в лоб, на полной скорости. Бампер Lamborghini разлетелся в щепки, куски пластика и металла брызнули в стороны, сигнализация восьмой завыла ещё громче, сливаясь с воем остальных в дикую, невообразимую какофонию.

— ЛИАНА, ПРЕКРАТИ! — орал Сантьяго, но его голос тонул в визге сигнализаций, реве мотора и её истерическом смехе.

Она не вписалась в поворот.

Машину понесло прямо на дерево — старый дуб, росший посреди парковки как памятник чьей-то неудачной ландшафтной идее.

Удар.

Глухой, тяжёлый, страшный.

Подушки безопасности не сработали — скорость была недостаточной для их активации, но достаточной, чтобы Лиана врезалась грудью в ремень, а Сантьяго — головой в стекло.

Тишина на секунду.

Абсолютная, звенящая тишина, в которой слышно было только их дыхание — частое, испуганное.

Потом Лиана подняла голову, посмотрела на помятый капот, на дерево, в которое они вперлись, на дым, идущий из-под капота, и снова нажала газ.

Машина дёрнулась, задом, потом вперёд, вырвалась из объятий дуба и снова понеслась по парковке — кругами, хаотично, бешено. Она смеялась, и смех этот был уже не весёлым — он был каким-то больным, отчаянным.

В этот момент во двор въехала машина Адама.

Чёрный Mercedes S-Class, бесшумный, тяжёлый, как танк. Фары выхватили картину хаоса: спорткар, носящийся по парковке бешенными кругами, искры, летящие из-под колёс, дым, поднимающийся от трёх, нет, уже четырёх машин, разбитые фары, визг сигнализаций, сливающийся в один непрерывный вой.

Адам сидел на заднем сиденье. Рядом с ним — Рэймонд, его помощник по особым поручениям, мужчина лет пятидесяти с седыми висками и лицом человека, который видел всё и ничему не удивляется.

— Кто за рулём? — спросил Адам. Голос его был абсолютно спокоен. Ледяное спокойствие перед бурей.

Один из охранников — тот самый, что стоял у входа — подбежал к машине, открыл дверцу. Лицо его было белым, как мел.

— Ваша девушка, сэр, — выдохнул он. — Сказала, что это ваше распоряжение. Что вы разрешили. Мы... мы не смогли остановить. Она угрожала вами.

Адам не сказал ни слова.

Он просто вышел из машины. Медленно. Спокойно. Поправил манжеты рубашки. Посмотрел на кружащий по парковке Lamborghini, из которого торчал погнутый бампер и летели искры.

Затем он подошёл к водительской двери своей машины, открыл её, водитель вышел молча — и сам сел за руль.

Двигатель зарычал.

И он рванул вперёд.

То, что произошло дальше, было похоже на сцену из боевика, только без дублёров и спецэффектов.

Адам не гнался за ней. Он просчитывал.

Смотрел на траекторию её движения — хаотичную, пьяную, непредсказуемую. Ждал момента. Секунду. Две. Три.

И когда она пошла на очередной круг, он нажал газ.

Mercedes выстрелил вперёд, как пуля. Адам рассчитал угол, скорость, расстояние — абсолютно математически, будто в голове у него работал суперкомпьютер.

И поймал момент.

Он резко подрезал Lamborghini сбоку — не в лоб, не тараном, а скользящим ударом, который заставил её машину потерять скорость и упереться в его под углом.

Удар был контролируемым. Точным.

Двигатель Lamborghini заглох.

Сигнализации всё ещё выли, дым валил, но движение прекратилось.

Сантьяго внутри закричал:

— Это Адам! Это Адам, мать его! Нам конец! Лиана, нам конец! Он сейчас нас...Противозачаточные понадобятся уже мне !

Впервые за весь этот безумный вечер Лиана испугалась по-настоящему.
Холодный, липкий страх пробежал по позвоночнику, вытесняя алкогольное веселье. Дверь с её стороны распахнулась.

Адам стоял снаружи.

Он просто вытащил её из машины — схватил за руки и выдернул из салона, как куклу. Поставил на ноги. И его ладони легли ей на лицо.

Она ожидала крика. Ожидала удара. Ожидала чего угодно, кроме этого.

— Ты в порядке?

Голос был низкий, хриплый, злой — но в этой злости отчётливо слышалась тревога.

Она замерла, глядя в его глаза. В них было что-то, чего она никогда не видела — не холод, не контроль, не приказ. Страх.

— Я спросил, ты в порядке? — повторил он. Голос стал громче, но не сорвался на крик.

Он осмотрел её с ног до головы — быстро, профессионально, как врач или солдат. Провёл ладонью по руке, проверяя, нет ли повреждений. Взял за подбородок, приподнял лицо к свету, заглянул в глаза.

— Ты нигде не ударилась? Голова не болит? Шея?

— Нет... — выдохнула она. — Всё хорошо. Я... я цела.

Он едва заметно выдохнул.

Один короткий выдох, который сказал больше, чем любые слова.

Затем он перевёл взгляд на Сантьяго, который всё ещё сидел в машине, вжавшись в кресло, с лицом человека, который только что видел свою смерть и чудом избежал её.

— Сантьяго. В дом.

Голос был абсолютно спокойным.

Сантьяго вылез из машины на подкашивающихся ногах. Посмотрел на разбитые автомобили, на дым, на Адама, на Лиану — и пробормотал, почти про себя:

— Он нас не убил... Он нас реально не убил... Мы живы...

Он подхватил Лиану под руку, и они пошли к дому. Лиана шаталась — то ли от алкоголя, то ли от адреналина, то ли от всего сразу. Сантьяго держал её крепко и всё шептал что-то нервное, неразборчивое.

— Он сейчас придёт, — тихо сказала она, когда они вошли в холл. — Сейчас будет скандал.

— Лиана, если он нас не убил там, может, вообще ничего не будет, — выдохнул Сантьяго.

Адам остался на парковке.

Он стоял посреди этого хаоса — разбитых машин, воющих сигнализаций, дыма, летящих искр — и смотрел на всё это с абсолютным, пугающим спокойствием.

Охранники замерли в ожидании. Антонио подошёл, опустив голову.

— Босс, я... я не должен был слушаться ее, не спросив вас. Это моя вина.

Адам даже не посмотрел на него.

— В следующий раз не давайте ей ключи, — сказал он ровно. — Она не умеет водить. Думаю это итак очевидно.

Антонио кивнул, но не уходил.

— Машины сильно повреждены, сэр. Пять, может, шесть автомобилей. Мы не смогли их уберечь...

— Меня это не беспокоит, — перебил Адам. — Вы должны были позаботиться о её безопасности. Не о машинах. О ней.

________

Лиана почти бегом поднялась по лестнице, чувствуя, как каблуки её ботильонов глухо и часто стучат по мраморным ступеням — тук-тук-тук-тук, будто кто-то отбивал азбуку Морзе, предупреждая об опасности. Сердце колотилось где-то в горле, и она не могла понять, то ли это алкоголь всё ещё шумит в крови, разгоняя адреналин по венам, то ли это предчувствие того, что сейчас будет, сжимает внутренности холодным, липким страхом.

Внизу, в холле, Виналли что-то резко выговаривала Сантьяго — голос её был напряжённым, почти истеричным, она размахивала руками, и Лиана краем уха слышала обрывки фраз: «...ты старше!..», «...должен был остановить!..», «...она же ребёнок почти!..». Сантьяго оправдывался, повышал голос в ответ, что-то про «попробуй остановить эту бешеную», и в этой суматохе, в этом хаосе голосов и хлопающих дверей Лиана проскользнула в коридор второго этажа, как тень, как мышь, которую никто не заметил.

Она влетела в свою комнату, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша.

— Господи... — выдохнула она в тишину, и голос прозвучал хрипло, чуждо.

Руки дрожали. Она посмотрела на свои пальцы — они мелко тряслись, будто от холода, хотя в комнате было тепло. В голове приятно шумело, всё плыло, кружилось, но вместе с этим поднималась паника — липкая, холодная, которая не имела ничего общего с алкоголем.

Сейчас он поднимется.

Сейчас всё взорвётся к чёртовой матери.

Она оттолкнулась от двери, сбросила тренч на ближайшее кресло, провела ладонями по волосам, пытаясь привести мысли в порядок. В зеркале напротив отражалась девушка в короткой коричневой кожаной юбке, в чёрном лонгсливе с расклёшенными рукавами, с растрёпанными волосами и огромными, блестящими глазами. Девушка выглядела потерянной. Испуганной. И одновременно — какой-то дикой, бесшабашной.

Сердце стучало слишком громко. В ушах пульсировало.

И вдруг телефон зазвонил.

Мама.

На секунду она замерла, раздумывая, брать ли трубку. Потом всё-таки провела пальцем по экрану.

— Да, мам.

Голос прозвучал слишком высоко, слишком быстро.

— Как ты там? — голос был тёплым, но в нём чувствовалась тревога. Материнское чутьё работало безотказно даже на расстоянии.

— Всё отлично, — выпалила Лиана, и сама поняла, что сказала это слишком быстро, слишком бодро, слишком неестественно.

— У тебя странный голос, — Маргарет не спрашивала — утверждала. — Что-то случилось?

— Нет, нет, — Лиана замотала головой, будто мать могла её видеть. — Просто устала. День был долгий.

Пауза. Короткая, но многозначительная.

— Кажется, кое-кто выпил, — мягко заметила Маргарет, и в голосе её послышались нотки улыбки. — Ты же знаешь, я всегда чувствую.

Лиана фыркнула — нервно, прерывисто.

— Чуть-чуть. Совсем чуть-чуть. Всё нормально, мам, правда.

И в этот момент дверь за её спиной — та самая, к которой она прислонялась несколько минут назад — тихо, но отчётливо стукнула.

Не открылась. Именно стукнула. Будто кто-то толкнул её с той стороны, предупреждая о своём присутствии.

Лиана резко обернулась.

Адам стоял в дверях.

Он заполнял собой весь проём. Пальто из плотной тёмной ткани сидело на нём идеально — ни складочки, ни морщинки, будто сшитое на заказ для какой-то особо важной церемонии. Взгляд — прямой, тяжёлый, немигающий — упёрся в неё, пригвоздил к месту, лишил возможности дышать.

Она почувствовала, как голос дрогнул в горле.

— Мам, я перезвоню, — выдохнула она в трубку и нажала отбой, даже не дожидаясь ответа.

Телефон выпал из ослабевших пальцев на ковёр.

Адам смотрел на неё.

Медленно. Без спешки. С той особенной, тягучей внимательностью, от которой хотелось провалиться сквозь землю или, наоборот, раствориться в воздухе, исчезнуть, стать невидимой.

Его взгляд скользнул по её ногам — к аккуратным каблукам, по голым коленям, по краю юбки, которая стала ещё короче, пока она сидела в машине. Задержался на талии, перетянутой тканью лонгслива. На рукавах, расклёшенных, почти средневековых. На лице — раскрасневшемся, с блестящими глазами и припухшими от напряжения губами.

Спокойно. Изучающе. Будто он читал книгу и пытался понять, что будет на следующей странице.

От этого спокойствия становилось только хуже.

Он прошёл мимо неё — близко, слишком близко, почти задевая плечом — и она почувствовала запах его парфюма, смешанный с холодным ночным воздухом, который всё ещё держался на его пальто. Он снял пиджак, бросил его на кровать не глядя — пиджак упал и распластался на покрывале тёмным пятном. Ослабил воротник рубашки, расстегнул верхнюю пуговицу.

Ни слова.

Затем он направился в ванную. Дверь не закрыл — просто оставил открытой, будто его совершенно не волновало, смотрит она или нет.

Лиана стояла посреди комнаты как вкопанная и не знала, куда деть руки. Они болтались вдоль тела чужими, ненужными предметами. Она сцепила пальцы в замок, потом разжала, потом снова сцепила — ничего не помогало.

Из ванной доносился шум воды. Она видела, как он наклонился над раковиной, включил кран, провёл ладонями по лицу — медленно, устало. Капли стекали по его шее, затекали за воротник расстёгнутой рубашки.

Он выглядел... расслабленным.

Он вышел через минуту, вытирая лицо небольшим полотенцем — белым, пушистым, контрастирующим с его тёмными волосами. Отбросил полотенце в сторону, на кресло, рядом с её тренчем.

И только тогда посмотрел на неё снова.

Лиана не выдержала первой.

— Я не думала, что не справлюсь с управлением, — выпалила она, и голос её прозвучал чуть пьяно, чуть с вызовом, но уже не так уверенно, как пять минут назад на парковке. — Я... я сначала нормально начала. Правда. Я умею водить.

Он кивнул. Один короткий кивок, без единого слова.

— Я не думала, что столько машин пострадают, — продолжила она, чувствуя, как слова вылетают быстрее, чем она успевает их обдумывать. — Я не хотела. Это просто... так вышло.

— Ну да, действительно, — ответил он наконец, и голос его был абсолютно ровным, без единой эмоции. — Если сесть пьяной за руль машины, учитывая, что ты в принципе не умеешь водить — странно, что всё пошло не по плану. Очень странно.

Она вспыхнула. Щёки загорелись огнём.

— Я умею!

— Правда? — он приподнял одну бровь — медленно, скептически. — И где ты научилась? В парке аттракционов? На каруселях?

— Эта машина очень неудобная! — выкрикнула она. — А я давно не была за рулем!

— Это многое объясняет. Особенно если посмотреть на результаты.

Она скрестила руки на груди, вцепилась пальцами в предплечья, будто пытаясь удержать себя от того, чтобы не броситься на него.

— Ты сегодня какой-то Снисходительный. За исключением завтрака, конечно. Там ты был просто ангелом.

Он не ответил. Просто прошёл к барной тумбе, стоящей в углу комнаты, налил себе виски — щедро, почти до краёв — и сел в кресло, откинувшись на спинку с видом человека, который собирается наслаждаться шоу. Движения его были размеренными, уверенными, почти ленивыми. Он поднёс бокал к губам, сделал глоток и посмотрел на неё поверх стекла. Внимательно. Выжидающе.

— Что ещё тебя не устраивает? — спросил он. — Давай, не стесняйся. Смелее. Пока ты выпившая — выскажись. Лучше сейчас, чем потом.

Она нахмурилась, пытаясь понять, издевается он или говорит серьёзно.

— У меня никогда нет проблем с тем, чтобы выговаривать тебе всё, что мне не нравится, — заявила она, вскинув подбородок.

— Продолжай.

Она глубоко вдохнула, собираясь с мыслями, и слова потекли рекой — пьяной, бесконтрольной, обжигающей.

— Мне не нравится, как ты ведёшь себя по отношению ко мне. Совсем не нравится.

— Как именно? — он сделал ещё глоток. Абсолютно спокойно.

— Ты ужасно грубый, — выпалила она. — В тебе нет нежности. Вообще. Ни капли.

Он слегка поморщился, будто слово было ему физически неприятно.

— Чего нет? — переспросил он, и в голосе его послышалась брезгливость. — Нежности?

— Да! — она повысила голос. — Именно нежности! Я девушка, а не бездушная машина Адам. Мне это важно! Ты понимаешь? Мне важно, чтобы ко мне относились не как к... как к объекту!

Она сделала шаг вперёд, потом ещё один, и её голос дрогнул, сломался на полуслове.

— Ты даже ни разу за всю ночь меня не обнял. Ни разу! Мы были близки, а ты даже не прикоснулся ко мне по-человечески. Просто лежал и всё. Как будто меня там не было.

Глаза её защипало. Глупые, пьяные, истерические слёзы подступили к горлу, и она сглотнула их, не позволяя пролиться.

— И знаешь что? — продолжила она, и голос её сорвался на крик. — Мне, может, и плевать на самом деле... но свои отношения я не такими представляла! Не такими! Я думала, будет по-другому!

Адам слушал. Не перебивал. Просто сидел в кресле, с бокалом в руке, и смотрел на неё с непроницаемым лицом.

— Я не соответствую твоим ожиданиям о любви? — спросил он наконец, и в голосе его не было ни злости, ни обиды — только лёгкое, едва уловимое удивление, будто он и правда пытался понять, о чём она говорит. Он развёл руками и пожал плечами — жест получился почти театральным, словно его искренне забавляла вся эта ситуация.

— Вот! — она всплеснула руками, чуть не задев стоящую рядом лампу. — Вот этот твой тон! Вечно этот тон! Как будто я говорю какую-то ерунду, как будто мои чувства ничего не значат!

Она сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться, но алкоголь и адреналин делали своё дело — слова рвались наружу, не слушаясь контроля.

— Всё между нами происходит только так, как ты хочешь, Адам. Только так, как удобно тебе. Я просто плыву по течению, а ты управляешь лодкой.

— Неужели? — спросил он, и в голосе его по-прежнему не было эмоций. Безучастно. Отстранённо.

— Да! — крикнула она, и голос её эхом разнёсся по комнате. — Ты захотел — и я здесь, в этом доме. Ты захотел — и я в твоей кровати. Ты захотел — и у нас происходит близость. А меня никто не спрашивает! Никогда!

Она перевела дыхание, чувствуя, как дрожат губы.

— И мне не нравится, что каждый раз это, чёрт возьми, происходит по принуждению!

Он чуть наклонил голову — медленно, как зверь, прислушивающийся к звукам в лесу.

— То есть, по-твоему, я тебя принуждаю? — переспросил он.

Голос его был тихим. Почти мягким. Но в этой мягкости сквозило что-то опасное — сарказм, смешанный с чем-то ещё, что она не могла определить.

— Да! — выкрикнула она. — Каждый раз — да! Ты даже не спрашиваешь, хочу ли я. Ты просто берёшь. Всегда.

Он не отводил взгляда.

И вдруг она поняла: его забавляет её горячность. Он сидит в этом кресле, пьёт виски и смотрит на неё, как на забавного зверька, который пытается быть опасным. Он даже не скрывал этой лёгкой, издевательской улыбки, тронувшей уголки губ.

Затем он медленно поставил бокал на стол.

И встал.

Одно движение — плавное, текучее, хищное.

Весь её порыв, вся бравада, весь пьяный кураж вдруг осели внутри, будто кто-то выдернул из неё опору, выбил почву из-под ног. Она физически почувствовала, как воздух вокруг стал гуще, тяжелее.

Он подошёл ближе

Она слышала его дыхание. Видела, как под тонкой тканью рубашки вздымается грудь. Чувствовала жар, исходящий от его тела.

— Каждый раз? — повторил он тихо.

Её голос уже не был таким уверенным. Он дрогнул, сломался, превратился в жалкий писк.

— Да...

Он остановился в шаге от неё. Его взгляд стал холоднее — тот самый лёд, который она видела сегодня утром за завтраком.

— Ты могла сказать «нет», — произнёс он. Не спросил — констатировал факт.

Она сглотнула. Горло пересохло так, что слова застревали.

— Это не так просто, — выдохнула она.

— Нет, — спокойно произнес он. И в этом спокойствии было что-то пугающее. — Это всегда просто. Всегда есть выбор. Просто тебе не хочется его делать. Потому что на самом деле ты хочешь быть здесь.

Она посмотрела на него снизу вверх, и в её глазах смешались злость, обида, остатки хмеля и что-то ещё — то, что она боялась признать даже себе.

— Ты никогда не спрашиваешь, чего хочу я, — прошептала она.

Он чуть прищурился — медленно, внимательно.

— Сейчас спрашиваю.

Тишина повисла между ними, густая, почти осязаемая.

Он стоял так близко, что она чувствовала его дыхание на своих губах. Смотрел в её глаза, не отводя взгляда. Ждал.

— Чего ты хочешь, Лиана? — спросил он.

Впервые за весь разговор его голос звучал не насмешливо. Не холодно. Не отстранённо.
В нём было что-то другое. Что-то, от чего у неё внутри всё перевернулось.

— Чего я хочу? — переспросила Лиана, и голос её вдруг стал громче, хотя секунду назад она почти шептала. — Ты серьёзно хочешь знать, чего я хочу?

Она сделала шаг вперёд, и её повело — алкоголь всё ещё приятно шумел в голове, но теперь этот шум смешался с адреналином, с обидой, с чем-то ещё, чему она не могла подобрать названия. Она пошатнулась, едва удержав равновесие, и выставила руку в сторону, будто пытаясь поймать невидимую опору.

— Я хочу нормальных, теплых отношений! — выпалила она.

Слова прозвучали громко, отчётливо и совершенно нелепо в этой комнате, в этой ситуации, после всего, что произошло.

Адам замер.

Он смотрел на неё с таким выражением, будто она только что заговорила на древнекитайском. Бровь медленно поползла вверх.

— Что, прости?

— Ты слышал! — Лиана ткнула в него пальцем, чуть не потеряв равновесие снова. — Чтобы я могла... чтобы я...

Она замолчала на полуслове, потому что голова вдруг закружилась сильнее. Комната поплыла перед глазами — тёплый свет ламп, тёмные стены, фигура Адама, застывшая напротив, — всё смешалось в одно размытое пятно.

— Чтобы я сама могла тебя обнимать, — закончила она тихо.

И тут же зажмурилась.

— Боже, что ты несёшь, — прошептала она себе под нос, прижимая ладонь ко лбу. — Что за чушь... Лиана, прекрати...

Она открыла глаза и посмотрела на него с вызовом, хотя внутри всё сжималось от смущениям, затем сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями, и выпалила:

— Ни разу! Слышишь? Ни разу я сама до тебя не дотронулась без страха! Каждый раз всё происходит так, как ты хочешь, когда ты хочешь, где ты хочешь! А я хочу... — она запнулась, подбирая слова, — я хочу чувствовать себя в отношениях! Понимаешь? В нормальных, человеческих отношениях, где я могу просто подойти и обнять тебя, потому что мне захотелось! А не быть чьей-то собственностью, которую берут с полки, когда приспичит!

Она скрестила руки на груди, и взгляд её стал серьёзным — насколько это вообще возможно, когда ты стоишь перед парнем в короткой юбке, с растрёпанными волосами и явно перебравшая алкоголя.

— Если так не будет — значит, никак не будет, — отрезала она. — Я не согласна на меньшее.

Адам смотрел на неё.

Секунду.

Две.

Три.

Потом хмыкнул. Коротко, сухо — и в этом звуке не было ни капли той мягкости, что появлялась минуту назад.

— Ты серьёзно сейчас стоишь передо мной, пьяная в хлам, после того как разнесла полпарковки, и говоришь мне про объятия? — он покачал головой, и усмешка тронула уголки губ. — Забавно.

Он сделал шаг к ней — один, всего один шаг, и пространство между ними сжалось до опасного.

— Хочешь обниматься? — спросил он, и голос его был низким, с лёгкой насмешкой. — Подойди.

Она замерла.

— Что?

— Ты слышала. Подойди и обними. Чего ждёшь?

Лиана смотрела на него и, словно не понимала . Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на неё сверху вниз с этим своим обычным выражением — снисходительным, чуть насмешливым, опасным.

— Ты... ты серьёзно?

— Абсолютно. Вот я перед тобой. — он развёл руки в стороны, но в этом жесте не было приглашения — был вызов. — Обними меня. Можешь взять каждую часть моего тела.

Он подмигнул — и от этого подмигивания мурашки побежали по коже, потому что в нём не было ничего тёплого. Была игра, было тотальное доминирование.

— Я... — Лиана открыла рот и закрыла. — Ты издеваешься?

— Нет. Я даю тебе то, чего ты просишь. Подходи, бери, владей. — он усмехнулся. — Или ты только языком умеешь работать?

— Я не...

— Стесняешься? — перебил он, и в голосе его зазвенела сталь. — Ты полчаса несла мне про то, что боишься ко мне прикасаться, а когда я говорю — что ты можешь это сделать, ты встаёшь столбом?

Лиана вспыхнула:

— Ну вообще-то это должно быть естественно! Чтобы я понимала, что можно! А не когда мне приказывают, как собаке!

— Я тебе не приказываю, — спокойно сказал он. — Я тебе разрешаю. Есть разница.

— Я не хочу, чтобы мне разрешали! Я хочу, чтобы это было само!

— Само не бывает, — отрезал он. — В жизни ничего само не бывает. Хочешь — бери. Не хочешь — не ной.

Он развернулся и снова сел в кресло. Откинулся на спинку, закрыл глаза, поднёс бокал к губам и сделал большой глоток виски.

— Мой мозг окончательно ломается от того, что ты говоришь, — пробормотал он, не открывая глаз. — Но продолжай. Это забавно.

Лиана смотрела на него, и внутри всё кипело.

— Ты не поймёшь! — выпалила она. — Ты Адам Харрингтон! Ты вообще ничего не понимаешь в нормальных человеческих чувствах!

— Возможно, — согласился он, не открывая глаз.

Он допил виски до конца, не сводя с неё взгляда — тёмного, тяжёлого, но странно спокойного, без той насмешки, что была раньше, без холода, без желания уколоть или поставить на место, просто смотрел, будто видел её насквозь, до самого дна, до тех мыслей, которые она сама в себе боялась признать, до той дрожи, которую пыталась спрятать за скрещенными руками и напряжёнными плечами.

Стекло тихо коснулось столика — мягкий, почти беззвучный стук, который в тишине комнаты прозвучал как точка в конце долгого разговора, который они так и не вели вслух.

Он встал.

Подошёл к ней вплотную — медленно, без резких движений, как подходят к дикому зверю, которого не хотят спугнуть, и от этой медлительности, от этой нарочитой осторожности у неё внутри всё сжалось в тугой узел, потому что это было так непохоже на него, так непривычно, что хотелось либо бежать, либо упасть в его руки и больше никогда не вставать.

Его рука поднялась и остановилась у её лица, замерла на секунду, будто давая ей время отстраниться, будто спрашивая разрешения, которого он никогда раньше не спрашивал. Пальцы коснулись подбородка — не с нажимом, а мягко, почти бережно, будто она была чем-то хрупким, что нельзя сломать, чем-то драгоценным, что требует осторожности. Он приподнял её лицо к себе, заставляя встретиться с его взглядом, и она увидела в этих глазах не то, что ожидала — не приказ, не собственничество, не ту стальную уверенность, к которой привыкла, а что-то другое, что-то, от чего сердце пропустило удар и покатилось куда-то вниз, в живот, в колени, оставляя после себя только пульсирующую пустоту.

И в этом взгляде не было ни насмешки, ни холода.
Только уверенность.
Абсолютная, спокойная, нерушимая уверенность человека, который знает, что делает, который принял решение и не собирается от него отступаться, даже если весь мир пойдёт против него.

Он наклонился.

Поцелуй был коротким.

Неспешным.

Его губы коснулись её губ мягко, почти осторожно — без давления, без требования, без того собственнического напора, который она привыкла в нём чувствовать каждую секунду их знакомства, тёплое касание, спокойное, будто он проверял не её, а себя, будто пробовал на вкус собственное решение, будто убеждался, что сделал правильный выбор. Его пальцы чуть сильнее сжались на её подбородке на долю секунды — и отпустили.

Он отстранился.

Ровно настолько, чтобы видеть её глаза, чтобы поймать в них тот самый момент, когда она поймёт, что он сказал на самом деле.

— Следующий наш секс, — тихо сказал он, почти касаясь её губ дыханием, и голос его был низким, чуть хриплым, без привычной стали, но от этого ещё более опасным, — произойдёт только тогда, когда ты сама будешь меня об этом просить. Только когда сама захочешь.

Он сделал паузу, давая словам осесть в тишине, впитаться в кожу, в память, в ту самую дрожь, которая всё никак не проходила.
Он смотрел на неё ещё секунду — долгую, тягучую, полную того самого напряжения, которое не исчезло, а просто спряталось глубже, ушло под кожу, затаилось в ожидании.

Потом развернулся и прошёл мимо неё к ванной.

Лиана стояла посреди комнаты, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, и не могла пошевелиться, не могла вдохнуть полной грудью, не могла заставить себя сделать хоть что-то, кроме как стоять и смотреть на закрытую дверь. Она поднесла руку к губам — к тому месту, которого он коснулся, и всё ещё чувствовала его тепло, его дыхание, его сдержанность, которая оказалась страшнее любых криков.

Сквозь шум воды она слышала, как он двигается внутри — спокойные, размеренные звуки, от которых почему-то не хотелось уходить, хотелось стоять и слушать, ловить каждый шорох, каждое движение. Лейка. Шаги по плитке. Шорох полотенца. Она не понимала, почему это волнует её больше, чем если бы он кричал, требовал, настаивал, брал своё силой, как делал всегда. Почему эта его сдержанность, эта чёртова дисциплина, этот неожиданный контроль над собой задевали что-то глубоко внутри, что-то, о существовании чего она даже не подозревала.

Когда он вышел, волосы были чуть влажными — тёмные пряди падали на лоб, делая его моложе, почти мальчишеским, если бы не глаза, если бы не линия челюсти, если бы не то, как он держал спину, будто нёс на плечах весь мир. Без майки. В чёрных пижамных брюках, свободных, сидящих низко на бёдрах, открывающих линию мышц, уходящую вниз, ту самую V-образную линию, от которой у неё всегда пересыхало в горле. Кожа ещё хранила тепло душа — чуть розовая, чуть влажная, с выступающими венами на руках, с каплями воды, скатывающимися по груди. Плечи расслаблены, движения спокойные, текучие, как у хищника, который только что поел и теперь позволяет себе минуту покоя.

Он выглядел...Очень  уверенным. Очень привлекательным.

Она быстро отвернулась, чувствуя, как щёки заливает краской, как предательски теплеет где-то внизу живота, и почти вбежала в ванную, захлопнув за собой дверь с громким стуком, который должен был сказать ему — ей — всем — что она контролирует ситуацию.

Вода помогла немного протрезветь. Она стояла под горячими струями, позволяя им смывать остатки вечера — алкоголь, страх, адреналин, его запах, который, казалось, въелся в кожу. Но мысли не смывались. Они крутились вокруг одного, вокруг него, вокруг того, что он не тронул. Мог — имел полное право, после всего, что было — но не тронул. Остановился. Дал выбор. Отступил.

Это ломало все схемы.

Она смыла макияж, провела ладонями по лицу, долго смотрела на себя в зеркало — без косметики, с чуть покрасневшими глазами, с растерянным выражением, которое не могла спрятать даже от самой себя. Мокрая, растрёпанная, беззащитная. Совсем не та Лиана, которая строила планы мести и обещала себе не поддаваться.

Она надела чёрную пижаму — мягкую, аккуратную, из тонкого шёлка, немного слишком элегантную для сна, будто даже ночью хотела выглядеть собранной, будто боялась, что он увидит её настоящую — в растянутой футболке и старых спортивных штанах. Эта пижама была доспехом. Тонким, шёлковым, но доспехом.

Когда она вышла, он уже лежал в кровати. Одна рука закинута за голову, взгляд направлен в потолок — тёмный, задумчивый, ушедший куда-то глубоко внутрь. Грудь медленно поднималась и опускалась в ритме дыхания. Мышцы расслаблены, лицо спокойно. Он был расслаблен. Абсолютно. Пугающе.

Она замерла на пороге.

Несколько секунд просто стояла у края кровати, не в силах сделать шаг, не в силах заставить себя приблизиться к этому мужчине, который только что перевернул всё, что она знала о нём.

Не могла решиться лечь.

Потому что лечь рядом с ним сейчас — значило признать что-то. Что-то, к чему она была не готова. Что-то, чему не могла подобрать названия.

— Я не кусаюсь, — спокойно сказал он, не поворачивая головы, и голос его был ровным, без эмоций, но в нём не было и привычной стали, только усталая констатация факта.

Она фыркнула тихо, будто защищаясь от этой его невозмутимости, и осторожно обошла кровать со своей стороны. Легла на самый край — так, что между ними осталось не меньше метра, так, что могла бы упасть и не задеть его. Спиной к нему. Натянула одеяло до самого подбородка и отодвинулась максимально далеко, будто пыталась раствориться в противоположном краю кровати, стать невидимой, исчезнуть.

Он усмехнулся.
Тихо.
Едва слышно.

Матрас чуть прогнулся, когда он перевернулся на бок — к ней, но не приближаясь, соблюдая ту самую дистанцию, которую она установила.

Алкоголь сделал своё дело — сон подступал быстро, мягко, будто накрывал тёплой, тягучей волной, уносящей всё лишнее. Веки тяжелели, мысли путались, растворялись в темноте, теряли форму и значение. Но перед тем как провалиться в него окончательно, потерять себя в спасительной пустоте, она чувствовала его присутствие каждой клеткой тела.

Тепло его тела за спиной — через метр, но всё равно ощутимое, почти осязаемое, будто между ними не было расстояния.

Ровное, глубокое дыхание, которому её собственное невольно начало подстраиваться в такт.

Спокойствие, которое исходило от него, несмотря на всё, что произошло, на все их ссоры, на всю боль, на весь этот безумный вечер.

И странное, непрошенное ощущение защищённости, которое она не хотела признавать даже в мыслях, которое пыталась задавить, спрятать, забыть — но оно всё равно пробивалось сквозь все барьеры.

Последняя мысль перед сном была неловкой и честной до боли, до скрежета зубов, до желания провалиться сквозь землю:

Он рядом.

И почему-то от этого спокойно.

По-настоящему спокойно. Впервые за долгое время.

________________________________

Онкологическая больница в Алайт Шур стояла на самой окраине города — строгое, геометрически выверенное здание из стекла и бетона, которое даже поздним вечером светилось холодным, стерильным светом, пробивающимся сквозь огромные окна. Воздух здесь был тяжёлым и влажным, пропитанным запахом надвигающегося дождя и той особенной, неуловимой больничной горечью, которая въедается в лёгкие с первым же вдохом — смесь дезинфицирующих средств, лекарств и чего-то ещё, что невозможно описать словами, но всегда безошибочно узнаёшь.

Крис сидела на скамейке у главного входа, вжавшись спиной в холодную деревянную рейку и обхватив себя руками, будто пыталась удержать то, что разваливалось внутри. Чёрное пальто, дорогое и элегантное, было накинуто наспех — ворот сбился набок, одна пола подвернулась, пуговицы застёгнуты криво, но ей было всё равно. Волосы, обычно уложенные в идеальные локоны, сейчас растрепались, торчали в разные стороны, и она несколько раз запускала в них пальцы, пытаясь унять дрожь в руках, но это только делало их ещё более дикими и спутанными.

Шея покраснела — на бледной коже проступали отчётливые следы, похожие на пальцы, на щеке тоже горел след, то ли от слёз, которые она вытирала грязными руками, то ли от чьих-то чужих пальцев, оставивших после себя жгучую боль. Глаза красные, опухшие, веки тяжёлые — она плакала долго, взахлёб, не стесняясь, не прячась, потому что здесь, в этом городе, в этой больнице, в этой ночи, никто не знал её и никто не мог осудить.

Она всхлипнула в очередной раз, опустила голову, уткнулась лицом в ладони, пытаясь продышаться, успокоиться, взять себя в руки — и не могла.

И в этот момент прямо перед ней, мягко шурша шинами по мокрому асфальту, остановился тёмный внедорожник. Мотор затих почти бесшумно, без привычного урчания, без хлопка — просто перестал существовать, оставив после себя звенящую тишину, в которой было слышно только её прерывистое дыхание и редкие капли дождя, начинающего накрапывать с неба.

Крис насторожилась. Подняла голову, вглядываясь в тёмные стёкла машины, пытаясь понять, кто там, что там, чего ждать — потому что в последнее время хорошие новости приходили к ней редко.

Дверь открылась.

Из машины вышел Томми.

На нём было тёмное пальто прямого, строгого кроя, сидящее идеально, как вторая кожа — видно, что шили на заказ, под его широкие плечи и узкую талию. Под пальто — мягкий серый свитер с высоким воротом, обтягивающий грудь и подчёркивающий линию ключиц. Тёмные брюки идеально выглажены, кожаные ботинки начищены до блеска, хотя ночь и сырость. Он выглядел собранным, серьёзным, деловым — но в глазах, в самой их глубине, читалась спешка, тревога, то самое беспокойство, которое невозможно скрыть, даже если одет с иголочки. Он буквально вылетел из машины и быстрым, широким шагом, почти бегом, направился к скамейке, не обращая внимания на начинающийся дождь, на лужи, на то, что ботинки мгновенно намокнут.

Крис увидела его.

— Чёрт... — выдохнула она, и в этом коротком слове смешалось всё: удивление, неверие, надежда и тот самый свет, который зажигается внутри, когда понимаешь, что ты не одна.

Она поспешно вытерла слёзы ладонями — грубо, размазывая остатки туши по щекам, попыталась выпрямиться, принять приличный вид, но улыбка всё равно прорвалась сквозь все защиты — искренняя, живая, тёплая, та самая улыбка, которую он любил.

— Ты... — голос её дрожал. — С кем ты приехал?.. Как ты здесь?.. Я не могу поверить...

Он даже не ответил сразу.

Просто подошёл, наклонился и обнял её.

Крепко. По-настоящему. По-родному.

Так, как обнимают, когда слова бессильны. Когда хочется вжать человека в себя, спрятать от всего мира, защитить от любой боли.

Она вдруг поймала себя на мысли, что он обнимает её так, будто боится потерять. Будто держит что-то бесконечно хрупкое, невесомое, важное — то, что нельзя уронить, нельзя разбить, нельзя отдать никому другому.

— Конечно я здесь, — тихо сказал он, уткнувшись лицом в её волосы, и голос его был глухим, чуть срывающимся. — Конечно я приехал. Ты думала, я мог не приехать?

Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на её лицо — и его взгляд мгновенно изменился. Тепло ушло, сменившись чем-то жёстким, стальным, почти опасным.

— Крис... — его пальцы осторожно, почти невесомо коснулись её щеки, провели по тому самому следу. — Ты плакала? Что случилось?

Она отвела глаза, спрятала взгляд куда-то в сторону, в темноту, в мокрый асфальт.

— Ничего... Всё нормально.

Но он уже увидел. Шею. Красные следы на бледной коже. Отпечатки пальцев. Чужих пальцев, которые сжимались слишком сильно.

Лицо его стало жёстким. Челюсть сжалась так, что желваки заходили под кожей.

— Кто это сделал?

Она выдохнула — тяжело, обречённо.

— Папа. Он... взбесился сегодня. Ничего особенного, Томми. У нас так бывает. Ты не представляешь, какой он, когда...

Она не договорила.

Потому что он уже развернулся и быстрым, твёрдым шагом направился ко входу в больницу.

— Томми! — Крис вскочила со скамейки, едва не упав, потому что ноги затекли и не слушались. — Стой! Томми, не надо!

Он не слушал.

Он почти ворвался внутрь — стеклянные двери разъехались перед ним с тихим шипением, пропуская в стерильный, ярко освещённый холл, где пахло лекарствами и хлоркой, где на посту сидела испуганная медсестра, проводившая его взглядом. Он направился к лестнице, даже не взглянув на лифт, перепрыгивая через ступеньки, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони.

Она догнала его на последнем пролёте, вцепилась в рукав пальто, повисла на нём, заставляя остановиться.

— Это мой отец! — закричала она, и голос её эхом разнёсся по лестничному пролёту. — Слышишь? Мой! Я ни за что тебе не прощу, если ты скажешь ему хоть слово! Ни за что!

Он резко повернулся к ней — глаза горели, кулаки всё ещё сжаты, дыхание тяжёлое, неровное.

— Сейчас единственное моё желание, — сказал он тихо, но в этой тишине было больше ярости, чем в любом крике, — наказать того, кто бил тебя. Стереть в порошок. Заставить пожалеть, что он вообще родился на свет.

— Томми, пожалуйста... — она почти умоляла, и голос её срывался на всхлипы. — Он сложный человек. Очень сложный. Это не в первый раз, понимаешь? Я привыкла. Я не хочу, чтобы с ним что-то случилось. Он мой отец.

Тяжёлое дыхание.

Долгий взгляд — в котором боролись ярость и любовь, желание защитить и желание подчиниться её просьбе.

Он сжал челюсть так, что, казалось, зубы треснут. И медленно выдохнул.Руки разжались
Плечи опустились.

— Хорошо, — сказал он глухо. — Ради тебя.

Они вернулись к скамейке под моросящим дождём.

Сели рядом.

Молчали несколько долгих секунд, глядя в темноту, на редкие огни машин, проезжающих мимо.

— У вас же там... война, — тихо сказала она наконец. — Как ты смог вырваться? Как смог приехать сюда, в другой город, бросив всё?

Он посмотрел на неё.

И в этом взгляде было столько простоты, столько честности, что у неё внутри всё перевернулось.

— Наплевал на всё.

Три слова. В которых поместилась целая вселенная.

Он полез во внутренний карман пальто, достал маленькую бархатную коробочку — тёмно-синюю, потёртую по углам, будто он носил её с собой долго, очень долго, ожидая момента.

Открыл.

Кольцо.

То самое, которое она мельком видела в его руках несколько недель назад. Тонкое, из белого золота, с небольшим, но идеально чистым бриллиантом, переливающимся в свете уличного фонаря.

— Оно до сих пор ждёт тебя, — сказал он просто.

Она посмотрела на него уже иначе. Серьёзно. Внимательно. Без той привычной лёгкости, с которой они общались раньше.

Он вдохнул глубоко, собираясь с мыслями.

— Я говорил, что спрошу через неделю. Помнишь? Дай себе время, думай. Но я не могу больше ждать. Спрошу сейчас. Пойдём со мной, Крис. Будем идти одной дорогой. Я сделаю тебя самой счастливой. Клянусь.

Она опустила взгляд на кольцо, на его руки, на свои пальцы, сцепленные в замок на коленях.

— Томми... — голос её дрогнул. — Я не уверена. Правда. Я не уверена, что в твоём мире мне будет безопасно. Я буду бояться. Каждый день. Что тебя посадят. Что однажды утром меня разбудят и скажут, что тебя больше нет. Что наши дети будут расти без отца. Я не смогу так жить. Я не настолько сильная.

Он взял её за руку — осторожно, бережно, будто она была сделана из тончайшего стекла.

— Я обеспечу тебе безопасность. Слышишь? Я готов отдать свою жизнь, чтобы ты была в безопасности. Каждую секунду. Каждый день. Я не позволю никому причинить тебе боль. Даже если весь мир пойдёт против нас.

Она посмотрела ему прямо в глаза — долго, испытующе, пытаясь найти в них хоть тень сомнения, хоть намёк на ложь.

Не нашла.

— А если серьёзно? — спросила она тихо. — Почему ты так стараешься? Я — случайная кузина твоей знакомой. Случайно оказалась в вашем городе. Случайно встретила тебя. Почему я? Почему не кто-то другой, из твоего круга, из твоей жизни, из твоего мира?

Он улыбнулся — чуть растерянно, чуть смущённо, как мальчишка, которого поймали на чём-то запретном.

— По правде говоря... сам не знаю. Правда. Не могу объяснить логически. Просто чувствую. Всем нутром. Меня тянет к тебе. Как магнитом. Как будто ты — то, чего мне не хватало всю жизнь, и я только сейчас это понял.

Он замолчал на секунду.

— Я не буду больше спрашивать.

И вдруг — просто взял её руку и надел кольцо на палец.

Оно село идеально. Будто созданное для неё.

— Ты станешь моей женой, — сказал он твёрдо. — И это не вопрос. Это решение.

Она смотрела на кольцо. На то, как бриллиант переливается в свете фонарей. На его пальцы, всё ещё сжимающие её руку.

Глаза наполнились слезами.

Она подняла взгляд на него.

— Хорошо, — выдохнула она. — Хорошо, чёрт возьми. Я стану твоей женой.

Он замер.

На секунду — бесконечную, тягучую — просто смотрел на неё, будто не веря.

Потом резко вскочил со скамейки, подхватил её на руки и закружил — прямо под моросящим дождём, прямо посреди больничной парковки, не обращая внимания на редких прохожих, на охранника у входа, на весь мир.

— Наконец-то! — кричал он, смеясь, и смех его разносился эхом по пустой площади. — Наконец-то у меня будет своя семья! Своя! И ты не из этого грязного круга, слышишь? Ты другая! Ты чистая! Ты светлая!

Он кружил её, а она смеялась сквозь слёзы, вцепившись в его плечи, боясь упасть и одновременно зная, что ни за что не упадёт, пока он держит.

— Томми! — кричала она. — Томми, поставь меня!

Он опустил её на землю, но не отпустил — притянул к себе, обхватил лицо ладонями и поцеловал.

Их поцелуй был живым, тёплым, немного неловким от смеха и слёз, которые всё ещё текли по щекам, смешиваясь с каплями дождя. Он целовал её с той искренней радостью, которая бывает только у людей, получивших то, о чём боялись даже мечтать — без тени контроля, без расчёта, без задней мысли. Просто целовал, будто благодарил судьбу за этот момент.

Она вдруг остановилась, упёрлась ладонями ему в грудь.

— Томми. Подожди.

Он замер, всё ещё держа её в кольце рук.

— Если что-то пойдёт не так — никакого брачного контракта, — сказала она твёрдо, глядя ему в глаза. — Если я скажу «развод», мы разводимся сразу. В тот же день. Без выяснений, без скандалов, без попыток меня удержать.

Он посмотрел серьёзно. Без тени улыбки.

— Хорошо.

— Правда?

— Правда. Я согласен на любые твои условия. Только будь со мной.

Она выдохнула — с облегчением, с удивлением, с той самой надеждой, которая теплилась в груди, но которую она так долго пыталась задушить.

Он снова обнял её — крепко, надёжно, уткнувшись носом в её мокрые волосы.

Она чуть смущённо добавила, уткнувшись лицом в его плечо:

— Было бы... ну, логично сначала попробовать пожить вместе. Отношения. А не сразу свадьба. Это как-то слишком киношно. Слишком быстро.

Он усмехнулся — тепло, довольно.

— Теперь ты будешь жить со мной, — сказал он. — В моём особняке. В моём городе. По нашим правилам. И мы будем пробовать отношения столько, сколько захочешь. Хоть всю жизнь.

Она приподняла бровь, глядя на него с лукавством сквозь слёзы.

— Отлично. Лиану уже забрали. Осталась я.

Он рассмеялся — громко, открыто.

— Не переживай. Мы будем приезжать сюда, когда захочешь. К маме. К отцу. К подругам. Я не запру тебя в клетке, слышишь? Ты свободна.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она кивнула, вытирая остатки слёз тыльной стороной ладони.

— Тогда поехали к маме.

Она подняла руку с кольцом, полюбовалась тем, как бриллиант переливается даже в темноте.

— Надо сказать ей, что я скоро стану Харрингтон.

Он взял её за руку.

И они пошли к машине — медленно, не разжимая пальцев, оставляя за спиной больницу, дождь, прошлую жизнь.

_________________________________

Мои любимые читатели! С Днем всех влюбленных❤️

Спасибо за каждый комментарий, за каждую реакцию, за то, что живёте этой историей вместе со мной.
Не забывайте ставить звёздочки ⭐️ — это очень поддерживает книгу.