ГЛАВА34- «Око за око»
«Безрассудство — это ветер, а несчастье — ураган, который он приносит». — Томас Фуллер.
Утро в доме Харрингтонов началось непривычно тихо.
Тишина была не пустой, а плотной, приглушённой — как перед грозой. Дом жил, дышал, двигался: слышались шаги прислуги, отдалённый звон посуды, гул системы климат-контроля. Но привычного хаоса, утренней гонки, криков из порта не было. Сегодня весь мир должен был сжаться до размеров обеденного стола. Монтелли приедут сами — со своей свитой, своими условиями, своими скрытыми кинжалами. Всё стратегическое, всё грязное и важное предстояло разложить меж бокалами дорогого вина и тарелками из тонкого фарфора.
Адам вышел из спортзала последним.
Тело горело приятной, ровной болью после нагрузки, каждый мускул был наполнен кровью и силой. Он вытер шею смоченным полотенцем, резким движением отбросил его в корзину для белья и натянул чёрную хлопковую футболку. Ткань обтянула торс, подчёркивая каждый рельеф, каждую линию, высеченную годами дисциплины и реального, не спортзального насилия. Тёмные кашемировые брюки сидели безупречно. В нём не было ничего лишнего — только точность, контроль и та уверенность, что исходит от человека, знающего: мир либо склонится перед ним, либо будет разобран на части. Он нёс с собой ауру холодной, неоспоримой силы.
Томми стоял у высокого окна в гостиной, прижав телефон к уху.
Свет раннего солнца падал на его белую рубашку с расстёгнутыми сверху пуговицами.
— Да, всё откладываем, — говорил он ровным, деловым тоном. — Нет, сегодня мы здесь. Вечером важные гости.
Пауза. Он слушал, глядя в сад.
— В порт Адам не поедет. Документы пришлёте с курьером, подпишем на месте. Да. Именно так.
Он завершил звонок и лишь тогда боковым зрением отметил, как Адам проходит по холлу. Тот не посмотрел в его сторону, но пространство вокруг него словно сгустилось, зарядилось напряжением. Простое присутствие Адама меняло атмосферу в любой комнате.
Из коридора, ведущего в спальный флигель, вышел Кевин.
Он шёл босиком по прохладному паркету, в одной руке — полотенце, которым он вытирал влажные светлые волосы. На его лице играла та ленивая, самодовольная ухмылка человека, который выспался и доволен собой. Простая белая футболка и льняные брюки выглядели на нём намеренно небрежно — вызовом против излишней формальности. Телефон в его руке завибрировал.
— Да, Ванесса, — ответил он, поднося аппарат к уху. Голос в трубке прозвучал слишком громко и требовательно для этого утра.
— Кевин, солнышко, мне нужно, чтобы ты сегодня кое-что для меня сделал.
— И что же ? — в его тоне скользнула привычная снисходительность.
— Мы завтра едем на вечеринку к Кэтрин. Я уже сказала, что мы будем.
Кевин закатил глаза с преувеличенным страданием.
— Боже правый, я эту женщину терпеть не могу.
В трубке раздался визгливый протест. Томми, проходя мимо, лишь фыркнул, но ничего не сказал.
Дом продолжал своё тихое кипение.
Парадная дверь открылась, и в холл вошёл Дэниел с плотной папкой документов под мышкой. Он направлялся в библиотеку к Винсенту, но, поравнявшись с Адамом, на миг замедлил шаг. Его взгляд — острый, аналитический — скользнул по профилю Адама, будто пытался прочесть за внешним спокойствием бурлящие мысли.
Интересно, вспоминает ли он о Лиане? — промелькнуло у Дэниела.
И следом, холодной тенью: Лучше бы нет.
Снизу, из кухни, поднимался густой, щемяще-родной запах свежесмолотого кофе и бекона. Винали уже хлопотала у плиты, создавая иллюзию абсолютно нормального, мирного семейного утра.
Адам свернул в узкий, неприметный коридор.
Его личный кабинет встретил его знакомой тишиной, нарушаемой лишь низким гулом серверов. Воздух был прохладным, стерильным. Тяжёлая дверь с магнитным замком беззвучно закрылась за его спиной. Он сделал несколько шагов в центр комнаты, где в полумраке мерцали многочисленные экраны.
Они ожили от одного касания к сенсорной панели.
Десятки ракурсов. Дом. Комнаты. Её комната.
Он нашёл нужное окно почти мгновенно, будто внутренний компас всегда указывал на неё.
Лиана.
Томми же, спустившись вниз по инерции — проверить кофе, — застал лишь пустующую кухню. Винали отлучилась в кладовую. Он открыл массивный холодильник, достал зелёное яблоко и откусил с хрустом. И в этот момент краем глаза увидел, как Адам исчезает в том самом коридоре.
В кабинет.
Слежки.
«Чёрт возьми, — мысленно выругался Томми, чувствуя, как в желудке сжимается холодный ком. — Я не смогу его остановить. Но должен попытаться. Хотя бы для собственной совести.»
Он быстро направился вслед.
Дверь была закрыта. Томми не стал стучать — какая разница теперь? — и резко толкнул её.
Предмет, тяжёлый и блестящий, просвистел в сантиметре от его виска с такой силой, что воздух завизжал.
Хрустальный стакан для виски.
Он врезался в стену напротив, разлетевшись на тысячи сверкающих осколков, которые дождём рассыпались по полированному полу.
— Ты мог проломить мне череп, — холодно констатировал Томми, медленно выпрямляясь. Сердце бешено колотилось где-то в горле.
— Я и рассчитывал, — парировал Адам. Его голос был ровным, без тени сожаления или гнева.
Он стоял спиной к двери, лицом к панелям управления. Его плечи были напряжены, пальцы сжаты в кулаки, но поза оставалась собранной, почти изящной в своей смертоносной готовности.
— Ещё раз войдёшь сюда без моего разрешения, — продолжил Адам, наконец поворачивая голову, и его взгляд был подобен прицелу, — следующая вещь полетит ниже пояса. Намеренно.
— Мне просто интересно, до каких глубин ты готов опуститься сегодня, — скрестил руки на груди Томми, делая шаг вперёд.
— Раз уж ты здесь, — Адам брезгливо отвернулся к экранам, — ты и так всё прекрасно понимаешь.
— Тогда позволь мне лично убедиться еще раз, что мой брат псих.
Адам лишь слегка приподнял плечи в безразличном пожимании.
— Входи. Смотри. Убеждайся.
Томми приблизился к консоли. И в этот момент Адам, не глядя на него, произнёс тихо, но так, что каждое слово врезалось в память:
— Если на экране будет хоть намёк на её обнажённую кожу, и твой взгляд на этом задержится — я сломаю тебе шею.
— Я искренне надеюсь, — сквозь зубы выдавил Томми, — что у меня не будет времени ничего разглядеть.
______
Дом Лианы просыпался по своим, далёким от изящных угроз, законам.
Каин провёл ночь, скрючившись в душном салоне фургона. Спал урывками, просыпаясь от каждого шороха на рации, от каждого изменения света в окнах. К рассвету его вырубило по-настоящему. Он очнулся с одеревеневшей шеей и похмельем от недосыпа, выругался на трёх языках, завёл машину и укатил в свой дешёвый мотель на окраине. Быстрый, почти солдатский душ, смена одежды — и вот он снова на посту, с кружкой бурого газа-станционного кофе в руке.
Патрульные в машине у ворот его заметили.
— Смотри-ка, наш теневик опять в строю, — усмехнулся один, поправляя зеркало заднего вида.
— Вижу, — буркнул напарник, не отрываясь от планшета. — Если и сегодня будет тут маячить, придётся поговорить. Мне его морда не нравится.
— Ага. От него флюиды, будто он гроб в багажнике возит.
Внутри дома царил уютный хаос. Элеонора, как всегда энергичная с утра, уже укатила по своим делам. Маргарет царствовала на кухне, её царство пахло ванилью, корицей и свежесваренным кофе. Для Крис, которая осталась ночевать, она готовила особый завтрак: хрустящие бельгийские вафли, горсть свежей малины и черники, кленовый сироп и огромную кружку латте — точно так, как та любила с колледжа.
Сверху, по лестнице, скатывался поток девичьих голосов.
Спор. Напряжённый, живой.
— Наша с Кевином переписка заглохла ещё в том баре, — доносился голос Эммы, сдавленный, будто она говорила, отвернувшись к окну. — А потом ночью, пока вы спали... я полезла в соцсети.
Пауза, такая густая, что её было почти слышно.
— Ванесса выложила новое фото. С ним.
— И это причина для твоих красных глаз? — спросила Крис. Её тон был не жалостливым, а аналитическим, будто она разбирала доказательства по делу.
— Нет! — слишком резко парировала Эмма. — Я не из тех, кто ревёт из-за парней. Просто... это странно. Зачем ему было отвечать мне, если он с ней?
— Объективно, — голос Крис прозвучал безжалостно чётко, — он не давал тебе никаких обещаний. Пока из его уст не прозвучит прямая фраза: «Эмма, ты невероятна, я хочу быть только с тобой», — у тебя нет права что-либо от него требовать. Никаких.
— Я не удивлена, — в разговор вклинилась Лиана. Её голос был тише, усталее. — Он вылитый Адам. Та же порода. Та же игра.
Девушки двигались по коридору на втором этаже, их шаги отдавались глухим эхом в микрофоны.
На экранах в кабинете Адама возникли три фигуры.
Лиана и Эмма были в пижамах — мягких, с принтами, волосы их были растрёпаны после сна, лица без макияжа, уязвимые и юные. Крис же шла в простой чёрной майке и такого же цвета стрингах, абсолютно не стесняясь своего тела, в каждом движении читалась привычная, спортивная уверенность.
Томми невольно задержал взгляд на Крис. На мгновение дольше, чем было позволительно.
Адам уловил это мгновенно. Безошибочно.
— Серьёзно? — его голос упал на градус, став ледяным и язвительным. — Куда делась твоя праведность? Или вид полуобнажённой кузины моей девушки слишком будоражит твоё воображение?
Он кивнул в сторону монитора, где Крис наклонялась, чтобы подобрать с пола упавшую резинку для волос.
Томми резко отвел глаза к потолку, с гримасей брезгливого раздражения.
— Ты действительно невыносим. И болен.
В комнате на экране Лиана рылась в комоде, затем уткнулась в экран своего телефона. Её лицо отразило досаду.
— Чёрт... Я так и не ответила Эрику.
На словах «ответила Эрику» Адам, наблюдавший до этого почти отстранённо, будто учёный за подопытным, медленно сжал кулаки. Суставы побелели. В воздухе кабинета повисло невысказанное, густое напряжение.
«Он снова. Этот никчёмный щенок. Она думает о нём.»
— Мы зашли слишком далеко, Адам, — тихо, но с невероятной твёрдостью произнёс Томми, глядя не на экран, а на профиль брата. — Это уже...Это... извращение.
— Извращение — это твоё лицемерное морализаторство, — отрезал Адам, не отводя взгляда от Лианы. — Ты здесь лишь потому, что тебя тоже затягивает в эту воронку.
На экране Лиана вздохнула, и этот звук, усиленный микрофоном, прозвучал в кабинете с пугающей интимностью.
— Я просто не знаю... отвечать или нет. Мне нужно время, чтобы понять.
— Мы видели, как мало времени тебе понадобилось вчера, чтобы найти с ним общий язык, — с лёгкой, но едкой укоризной заметила Эмма. — Не притворяйся, что не можешь оторваться от мыслей об Адаме.
Лиана резко развернулась к сестре. На её лице вспыхнули краски — от гнева или от смущения.
— Начнём с того, что ты вчера сама вела себя, как одержимая. Твой монолог можно было свести к одному слову: «Кевин-Кевин-Кевин». Ты чуть не разбудила весь бар.
Адам и Томми переглянулись. Напряжение между братьями на миг сменилось почти братским, понимающим молчанием. Женщины.
— Что? — возмутилась Эмма. — Ты не можешь меня в этом упрекать! Кевин не чета своим братьям!
— Единственный, кто действительно не похож на них, — спокойно, перебивая, вставила Крис, — это Томми.
Томми замер.
Он сделал шаг вперёд, к экрану, будто не расслышал. Его глаза приковались к лицу Крис, к её уверенному, прямому взгляду, который она будто бы обращала прямо в камеру.
— Что... — тихо начал Томми. — Мне не послышалось?
Адам не ответил. Он лишь слегка склонил голову, изучая теперь реакцию брата с тем же холодным интересом, с каким секунду назад наблюдал за Лианой.
На экране Лиана повернулась к Крис с искренним удивлением.
— Я замечаю, ты уже не в первый раз это говоришь. С чего такая уверенность?
— Потому что это факт, — Крис пожала плечами, её движения были плавными и естественными. — Кевин — красивый, но пока ещё глупый мальчик, которым вертит первая встречная стерва. Адам... — она сделала небольшую, красноречивую паузу, — Адам — больной псих. А Томми... он просто человек. Нормальный. Вменяемый. Что в их семье — редкость.
В уголке рта Томми дрогнула непроизвольная, почти неуловимая улыбка. Первая за это утро — не саркастическая, не уставшая, а настоящая, согретая изнутри странным, щемящим теплом.
Адам видел эту улыбку. И в его собственном взгляде, на миг, промелькнуло нечто сложное — не гнев, а скорее понимание игры, в которую они все оказались втянуты. Он сел и откинулся в кресле, и его поза, наконец, потеряла долю смертоносной скованнсти.
— Нормальный, — повторил он слова Крис, глядя на улыбающегося брата. — Посмотрим, как долго ты сможешь оставаться нормальным в ее глазах.
Он снова посмотрел на экран, на Лиану. И в его взгляде теперь горела не только одержимость, но и азарт, который знает, что самая ценная добыча сама того не ведая, играет по его правилам.
________
Сантьяго выполз из своей комнаты, как зомби после апокалипсиса, которого разбудили ради продажи энциклопедий. Он даже не шёл — он ковылял, волоча за собой ауру непрожитого горя и ненависти ко всему живому до первой чашки кофе.
Его пижама была чёрной только номинально — растянутая, выцветшая. Волосы торчали так, будто над ними ночью экспериментировал статический электрик-самоучка. Лицо выражало такую экзистенциальную скорбь, что могло бы потянуть на малую Нобелевку по философии.
— Абсолютно нет, — буркнул он хриплым от сна голосом, едва его взгляд наткнулся на Гретту и Гратту, стоявших в коридоре, как два суровых букиниста на страже морали. — Даже не раскрывайте рты. Я не в ресурсе. Я — воплощение отсутствия ресурса.
— Сантьяго! — Гретта сложила руки на груди, приняв позу разочарованной гувернантки. — Ты хотя бы посмотри на себя! В таком виде нельзя разгуливать по особняку Харрингтонов.
— Ох, извините, ваше высочество, — он закатил глаза так, что чуть не потерял равновесие. — Я думал, это особняк мафиози, а не филиал музея восковых фигур. И, кстати, я здесь не для того, чтобы радовать ваш эстетический вкус. Я создаю эстетический вкус. Когда-нибудь, глядя на мои коллекции, вы оба будете рыдать от умиления.
— Ты пахнешь отчаянием и мерзкими духами, — безжалостно констатировала Гратта, сморщив нос.
— Это аромат гениальности, дорогуша! Не всем дано его понять! — Сантьяго махнул рукой. — А знаете что? Я вам такое проклятие наложу, что у вас навсегда скинется краска с волос в самый неподходящий момент. И все ваши будущие любовники будут сравнивать вас между собой! Вслух! А ещё пусть у вас вечно чешется спина в том месте, куда не дотянуться!
— Сантьяго, это уже слишком! — ахнула Гретта.
— Слишком? О, я ещё даже не входил во вкус! — Он с фальшивым ужасом прижал ладонь к груди. — А сплетни-то, милочки, самые сочные! Ходят слухи, что ваше любимое ночное развлечение — это мечтательно вздыхать в подушки, шепча имя Винсента. Представляя, как он... ну, вы понимаете. Две солидные леди — и такой ужасный, такой дешёвый внутренний мир! Просто плакать хочется!
Гретта и Гратта ахнули одновременно, их лица исказились гримасами чистого, неподдельного ужаса. — Как ты смеешь?! — прошипела Гретта, в то время как Гратта только и могла, что хлопать глазами, издавая хриплые звуки, будто рыба на берегу. Проклятия и возмущённые возгласы полетели ему вслед.
Он фыркнул и поплёлся дальше, бормоча что-то невнятное про «эстетический террор» и «совиный помёт вместо косметики». Именно в этот момент из дальнего коридора, как две грозовые тучи, выплыли Адам и Томми.
Сантьяго замер, а затем совершил манёвр, достойный голливудского каскадёра: он прилип к стене, слился с тенью от огромной вазы и буквально нырнул за угол, превратившись в живой комок пижамы и паники.
— ...надеюсь, ты одумаешься насчёт этого... наблюдения, — донёсся сдавленный голос Томми. — Это уже патология.
— Мы не будем это обсуждать на ходу, — ответил Адам, и даже голос его звучал как скольжение льда по стали. — У нас договор с Монтелли в шесть. Цифры должны сойтись.
Они прошли мимо, не заметив его. Сантьяго выждал три долгих секунды, прежде чем высунуть нос.
— О, великий мастер шифров и деловых встреч, — прошипел он в сторону удаляющейся спины Адама. — Интересно, он тоже подбирает галстуки в тон жертвам?
И тут в голове Сантьяго, помимо здравого смысла, щёлкнул тот самый любопытный тумблер, который всегда приводил его в ситуации, пахнущие болью и неловкостью.
Он огляделся. Коридор был пуст. Дверь в кабинет Адама — всего в двадцати шагах. Он почувствовал зуд авантюризма где-то под ложечкой.
— Нет, Сантьяго, не надо, — пробормотал он сам себе. — Это плохая идея. Иди лучше придумай что-нибудь другое.
Но ноги уже понесли его к двери. Он подкрадывался, как очень плохой шпион: приседал без причины, замирал, прислушивался к тиканью собственных часов. Камеры он обошёл, руководствуясь каким-то животным чутьём дизайнера, который всегда чувствует, когда на него смотрят.
— Господи Иисусе, Мария и Иосиф, — зашептал он, прикасаясь к ручке. — Если меня сейчас пристрелят, пусть в некрологе напишут «талантливый визионер», а не «любопытный идиот».
Дверь подалась бесшумно. Он проскользнул внутрь и остолбенел.
Комната была погружена в полумрак, нарушаемый лишь холодным сиянием множества экранов. Они занимали всю стену, мерцая, как глаза какого-то цифрового чудовища.
— Что за хрень... — вырвалось у него.
Он подошёл ближе, наступив на какой-то провод. На центральном мониторе была кухня того самого дома. Он видел край стола, чашку. Сердце у Сантьяго упало куда-то в желудок. Он дрожащим пальцем ткнул в сенсорную панель.
Изображение сменилось. Коридор. Потом — комната. Её комната.
И тогда он увидел их. Лиана, Эмма, Крис. Они сидели на кровати, обнявшись, с заплаканными, но улыбающимися лицами. Живые. Наблюдаемые.
В Сантьяго всё похолодело. Шутки кончились.
— Нет, — прохрипел он. — Нет-нет-нет, нахрен, нет...
Он впился взглядом в экран. Лиана что-то говорила, жестикулировала. Это было нежное, домашнее, пронзительно личное. И это всё транслировалось сюда, в эту комнату.
— Ледяной король, бл*дь, окончательно поехал крышей, — выдохнул он, и голос его сорвался на визгливый шёпот. — Он устроил ей прямую трансляцию из личной жизни! Это же... это же полный, абсолютный, клинический ужас!
Его дыхание стало частым и поверхностным, в глазах поплыли круги. Он отшатнулся от консоли, как от раскалённой плиты.
— Охренеть. Просто встать и охренеть. — Он схватился за голову. — Так, Сантьяго, дыши. Ты просто дизайнер. Ты разбираешься в тканях, а не в скрытых камерах и психозах боссов мафии. Ты этого не видел. Ты слепой. У тебя от рождения не было глаз, только чутьё к цветовым палитрам.
Он, пятясь, нащупал дверь, выскользнул обратно в коридор и прислонился к прохладной стене, пытаясь заглушить стук сердца, которое, казалось, вот-вот выпрыгнет через горло.
— Всё, — прошептал он в пустоту. — Мне срочно нужна не терапия, а экзорцист и, возможно, пожизненная виза в страну, которой нет на картах. Или хотя бы очень, очень крепкий напиток.
И, перестав дышать на десять секунд, он растворился в полумраке коридора, оставив за собой лишь призрачное ощущение, что отныне ни одна комната в этом доме не будет казаться ему безопасной.
Сантьяго почти бегом добрался до своей комнаты, ощущая себя героем дешёвого боевика, который чудом унёс ноги от погони. Он влетел внутрь, захлопнул дверь, прислонился к ней спиной и выдохнул так шумно, будто только что пробежал марафон с мешком цемента на плечах.
— Так-так-так, — забормотал он, глядя в потолок. — Ты жив. Пока что. Но если эта история вылезет наружу, тебя превратят в дизайнерский коврик для прихожей. О, Господи... «Коврик от Сантьяго»... ужасный мерч...
Он схватил телефон. Пальцы дрожжевое.
— Трясёшься как алкоголик на детоксе, соберись, — прошипел он сам себе, пролистывая контакты.
Нашёл нужное имя. Нажал вызов.
Гудки прозвучали как похоронный марш.
_______
В тот момент Лиана как раз вышла из душа. Пар клубился за её спиной, волосы были мокрыми, тяжёлыми прядями, а на плечах болталось мягкое банное полотенце. Телефон на тумбочке завибрировал, разрывая тишину.
— Сантьяго? — она подняла бровь и включила громкую связь. — Что случилось?
— Лиана, — его голос прозвучал пронзительно, почти визгливо. — Ты сейчас одна? Скажи, что одна. Хотя нет, лучше скажи, что не одна, потому что мне нужны свидетели моей душевной щедрости перед лицом неминуемой смерти.
— Нет, мы все здесь, — настороженно ответила Лиана. Крис и Эмма тут же насторожились, отложив свои телефоны. — Что происходит?
— Отлично! Прекрасно! Тогда слушайте все внемлите! — Он говорил так быстро, что слова спотыкались друг о друга. — Только, пожалуйста... сохраняйте ледяное спокойствие. А, нет, по*уй, паникуйте! Паникуйте от души! Я уже отпаниковал за всех нас, теперь ваша очередь!
— Сантьяго, — жёстко вклинилась Крис. — Ты меня пугаешь. Говори нормально.
Он сглотнул, и в трубке послышался звук, будто он провёл рукой по лицу.
— В особняке. Есть комната. Кабинет Адама. Там... там целая стена из мониторов. И на них... — он сделал драматическую паузу, — ...ваши просвистанные лица. Все. В прямом эфире.
На том конце воцарилась тишина, настолько густая, что Сантьяго показалось, связь прервалась.
— Привет? Девочки? Вы меня слышите?
— ...что? — первой выдохнула Эмма, её голос прозвучал тонко и потерянно.
— Что значит «наши лица»? — спросила Лиана, и её голос стал низким, слишком спокойным.
— Это значит, дорогие мои звёздочки, что наш обожаемый ледяной психопат устроил у себя студию «Большого брата»! — выпалил Сантьяго. — Я видел экраны! Кухня! Коридор! Твоя комната, Лиана! Это не система безопасности, это полноценный, навороченный стёб! Он переключает каналы, как сериалы смотрит!
Крис резко встала с кровати.
— Ты уверен? Может, это просто камеры по периметру? Может, он параноик...
— Я дизайнер, детка, а не декоратор! — почти взвизгнул он. — Я различаю эстетику охраны и эстетику больного ума! Там нет ни одного вида на забор или подъездную дорогу! Там только вы! Ваши священные, личные, неприкосновенные моменты!
Эмма закрыла лицо руками.
— Боже правый... это же... это кошмар.
— Где камеры? — голос Лианы прозвучал ровно, но в нём была сталь. — Ты видел, куда они встроены?
— Я... — Сантьяго замялся. — Я не специалист по шпионскому оборудованию! Я едва отличаю отвертку от шила! Но они... они должны быть крошечными. В рамке картины? В датчике дыма? В этой уродливой вазе, которую наверняка ты, Лиана, купила? Они будто везде!
— Всё, мы ищем, — отрезала Крис. — Лиана, фонарик на телефоне. Эмма, проверь верхние углы и вентиляцию.
Началась тихая, методичная охота. Они осматривали каждый сантиметр, заглядывали за зеркала, щупали розетки, изучали потолочные карнизы. Эмма встала на стул, Крис залезла под кровать.
— Ничего, — через несколько минут раздался разочарованный голос Эммы. — Абсолютно ничего подозрительного.
— Потому что они и не должны быть заметны, глупышки! — устало прошипел Сантьяго. — Их задача — не быть найденными! Их задача — кормить информацией того, кто считает себя богом в своём тёмном кабинете!
Крис выругалась сквозь зубы, коротко и ясно.
— С этим надо кончать. Немедленно.
Но Лиана стояла посреди комнаты, неподвижная, как статуя. Вода с её волос капала на полотенце, но выражение лица было твёрдым, почти каменным.
— Нет, — сказала она тихо, но так, что все замолчали.
— Что значит «нет»? — Крист повернулась к ней, сверкая глазами.
— Значит, мы ничего не трогаем. Ни одной камеры. Ни одного датчика.
Лиана медленно подняла голову, и её взгляд скользнул по потолку, по стенам, будто она впервые видела эту комнату.
— Он хочет смотреть? Пусть смотрит.
Эмма удивлённо моргнула.
— Ты хочешь... играть в его игру?
Сантьяго сглотнул ком в городе.
— Лиана... милая, светлая, возможно, слегка не в себе Лиана... это не план. Это самоубийство в трёх актах с антрактом. Он не слепой, он безумный! А безумцев не обманешь, их только упокоить можно!
— Опасно — это бежать сломя голову, не видя ловушек, — парировала она. — А теперь мы видим сеть. Значит, можем выбрать, где ступить.
Крис долго смотрела на неё, изучая. Потом её губы дрогнули в едва заметной, жёсткой улыбке.
— Чёрт побери. Ладно. Но если этот его цирк хоть на шаг приблизится к реальной угрозе...
В трубке повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь нервным дыханием Сантьяго.
— Я... — он начал и снова сглотнул. — Я сказал вам, потому что моя совесть дороже, чем потенциальные похороны в закрытом гробу из-за «неудачного падения с лестницы». Но если он каким-то чёртовым образом узнает, что я в курсе...
— Он не узнает, — перебила Лиана, и в её голосе впервые прозвучала мягкость. — Ты сделал правильно. Спасибо.
Он слабо, истерично хмыкнул.
— Ну, я всегда был слишком драматичен для собственного блага. Это моя визитная карточка. И моя потенциальная эпитафия.
— Держись, Сантьяго, — тихо сказала Крис.
— О, я держусь. Как последний портной на тонущем корабле. Всё, я отключаюсь, пока у меня не начались полноценные галлюцинации.
Связь прервалась.
Лиана медленно опустила телефон. Звук отключения прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты.
Она подошла к окну, отодвинула занавеску и посмотрела на улицу. На ту самую патрульную машину. На знакомый фургон вдалеке.
— Значит, ты смотришь, — прошептала она в стекло, за которым отражалось её собственное лицо — решительное, холодное, без тени прежнего страха. — Хорошо. Смотри внимательнее.
Девочки больше не ковыряли стены.
Не водили бесполезными взглядами по потолку.
Не передвигали мебель в тщетных поисках невидимых глаз.
Комната снова стала обычной — уютной, солнечной, обманчиво безопасной. Но это знание, теперь поселившееся в её стенах, висело в воздухе густым, незримым туманом. Каждый угол, каждая вещь отбрасывала невидимую тень подозрения.
Лиана сидела на краю кровати, всё ещё закутанная в мягкое банное полотенце. Влажные волосы тяжелыми прядями лежали на плечах, оставляя тёмные пятна на ткани простыни. Она не шевелилась, уставившись в пустоту за окном, где медленно таяло послеполуденное солнце. Казалось, она прислушивалась не к звукам дома — к мерному гулу холодильника на кухне, к смеху Элеоноры в гостиной, — а к новому, тихому гулу в собственной голове. К гулу стратегии.
— И что ты собираешься с этим делать? — тихо, почти беззвучно спросила Крис, устроившись в кресле у туалетного столика. — С тем, что он... наблюдает.
Лиана медленно перевела на неё взгляд.
В её глазах не было и следа вчерашнего шока или беспомощности.
Только холодная, отточенная ясность, твердая, как алмаз.
— Провоцировать, — сказала она ровным, лишённым колебаний голосом.
И после короткой, тяжёлой паузы добавила, опустив голос до опасного шёпота: — И методично отравлять ему каждый просмотренный кадр.
Эмма, сидевшая на полу, прислонившись к стене, напряглась, обхватив колени руками.
— Каким... образом? Это же звучит как игра с огнём в бензохранилище.
Лиана наклонилась вперёд, и её влажные волосы образовали вокруг лица тёмную завесу. Её шёпот стал едва слышным, будто она боялась, что сами стены имеют уши.
— Тем, что я буду жить. Полностью. Свободно. Делать всё, что захочу, куда захочу и с кем захочу. Потому что он, — она сделала микроскопическую, ледяную паузу, — в моей реальности не значи́т ровным счётом ничего. Он — призрак. Навязчивый шум за кадром.
В комнате повисла та самая тишина, что бывает перед грозой — плотная, наэлектризованная, полная невысказанных мыслей.
— С этого момента, — продолжила Лиана, откидывая волосы назад, — мы его не называем. Не обсуждаем. Не признаём. Он — нулевая точка. Белый шум. Его не существует.
Эмма сглотнула и кивнула, автоматически тоже понизив голос, как будто правила этой новой, странной игры уже вступили в силу.
— Хорошо. Никаких упоминаний. Молчок.
— Он будет видеть мою жизнь без него. И понимать, насколько она... полна.
Она откинулась на подушки, закрыв глаза, будто принимая последнюю, необратимую присягу.
Решение было принято. Не эмоциональное, а стратегическое. Холодное и бесповоротное.
________________________________
День тянулся, вязкий и двойной, в двух параллельных вселенных.
В Adelaide Shor жизнь разворачивалась как идиллическая открытка. Солнце заливало мощеные улочки золотым сиропом, из кофейни на углу доносился запах свежей выпечки и смех бариста. Дом Доусонов дышал размеренной, сонной жизнью: запах жареного бекона с утра, тихий голос Маргарет по телефону, скрип старого кресла-качалки Элеоноры в гостиной. Всё было на своих местах. Всё выглядело нормально. Но под этой картинкой, как под тонким льдом, пульсировало новое, тревожное знание, превращающее каждый обыденный жест в возможное послание.
В Silverpine время текло иначе — гуще, медленнее, тяжелее.
Там воздух к вечеру не просто холодал, а сгущался, наполняясь предчувствием.
Особняк Харрингтонов с наступлением сумерек менял кожу. Тихая дневная резиденция превращалась в неприступную, бодрствующую крепость. У ворот, обычно скрытых в зелени, теперь чётко вырисовывались фигуры охраны. Внутри царила напряжённая, отлаженная суета: служанки беззвучно перестилали скатерти на огромном обеденном столе, расставляя хрусталь и серебро с ювелирной точностью; повар в белоснежном кителе шептался с Винали, сверяя меню; даже воздух, казалось, вибрировал от низкого гула генераторов и щелчков взводящихся затворов снаружи.
Все знали: сегодня вечером будут гости.
Монтелли.
Время неумолимо подползало к тому часу, когда в парадной столовой сойдутся тени, когда все маски будут надеты с безупречной вежливостью, а судьбы — взвешены и проданы между глотками дорогого бургундского и отточенными фразами.
И никто из них — ни те, кто готовился к ужину в особняке, ни те, кто притворялся, что живёт обычной жизнью у моря, — ещё не подозревал, что эта ночь станет не просто встречей или ссорой.
Она станет первой тихой отсрочкой перед взрывом.
______________________________
Лиана договорилась с Сантьяго быстро и чётко — без паники и лишних слов, как договариваются люди, прекрасно понимающие, что цена ошибки измеряется не деньгами, а тишиной после выстрела.
— Только дашь знать, как увидишь, что он направляется к той комнате, — сказала она, её голос в трубке был ровным, как лезвие. — Никаких подробностей. Просто сигнал.
Сантьяго, на том конце провода, кряхтя и потирая сонное лицо, кивнул, будто она могла это видеть.
— Он не живёт в этих камерах, если что, — пробурчал он, пытаясь прогнать хрипоту. — Я прикинул. Если бы у него был доступ с телефона, он бы не городил целый священный алтарь из мониторов. Он заходит туда, как в личный кинотеатр. Посмотреть сеанс. Значит, вне сеансов — ты вне его поля зрения. Почти.
На губах Лианы скользнула тонкая, безрадостная усмешка.
— Значит, каждый его визит туда...
— ...твой выход на сцену, — закончил Сантьяго. — Понял, дива. Только, ради всего святого, не переигрывай.
И вот он — момент.
До ужина оставался час, может, меньше.
Дом Доусонов гудел спокойной, бытовой жизнью: снизу доносился аромат запекающейся курицы с розмарином и голос Маргарет, обсуждавшей с Элеонорой список покупок. Лиана была внизу, помогая накрывать на стол, смеясь над какой-то историей из прошлого. Она казалась воплощением безмятежности.
Телефон в кармане её джинсов коротко и сухо вибрировал.
Сантьяго:
Идёт. Сейчас будет там.
Лиана даже не моргнула.
Только дыхание её на мгновение стало чуть глубже, чуть осознаннее.
Она извинилась, сказав, что забыла что-то наверху, и поднялась по лестнице. Шаги были неторопливыми, уверенными. Вошла в свою комнату, прикрыла дверь. Не заперла. Просто отделила себя от остального дома.
Она прошла несколько шагов до центра комнаты и остановилась. Её взгляд медленно, почти лениво, проплыл по знакомым стенам, по зеркалу в бордовой раме, по полкам, по окну. Затем она тихо, словно обращаясь к старому другу, произнесла в тишину:
— Надеюсь, ты всё отлично видишь.
И каждое слово слышишь.
______
Адам вошёл в комнату наблюдения, неся в руке стакан со льдом. Лёд мягко позвякивал о хрусталь, нарушая гулкую тишину помещения.
Дверь за ним закрылась с тихим, герметичным щелчком. Он поставил стакан на панель управления, сделал глоток. Вода была ледяной, почти обжигающей. Он запустил перемотку записей за последний час.
Кадры побежали назад: Лиана на кухне, Лиана в гостиной, Лиана, поднимающаяся по лестнице... Ничего. Обычная жизнь. Никаких намёков, никаких тайных встреч. Каин не присылал тревожных сообщений. Всё было в рамках дозволенного. Слишком дозволенного.
Адам остановил запись на живом эфире. Центральный монитор показывал её комнату. Она сидела на краю кровати, в простых джинсах и белой футболке, и смотрела в окно. Профиль, линия шеи, волосы.
Он замер, изучая её. Это чувство — всевидящего, незримого присутствия — было сладким и горьким одновременно. Она была здесь, в сантиметрах от его взгляда, и одновременно в световых годах от его прикосновений.
Именно в этот момент она подняла телефон.
— Алло? — её голос, усиленный чувствительным микрофоном, прозвучал в комнате с кристальной чёткостью. Он был мягким, тёплым, таким, каким Адам не слышал его, наверное, никогда. — Привет, дорогой.
Слово «дорогой» ударило по нему, как хлыст. Всё его тело напряглось.
— Конечно, помню, — продолжила она, и на её губах расцвела та самая улыбка — счастливая, чуть смущённая, настоящая. — Я бы с огромным удовольствием.
Что-то внутри Адама, холодное и сжатое, резко качнулось и пошло трещинами.
— И знаешь... — её голос опустился до интимного, доверительного шёпота, который, казалось, был предназначен только для одного человека на свете, — я о тебе постоянно думаю. Всё время.
Раздался тихий, но отчётливый хруст. Стакан в его руке не упал. Он лопнул от сжатия. Острые осколки впились в ладонь, ледяная вода смешалась с тёплой кровью и хлынула на панель управления, заливая сенсорные экраны. Он ничего не почувствовал. Только белую, оглушающую ярость, которая выжигала всё внутри.
КТО?
Мысль была звериной, лишённой слов. Кто смеет? Кто смеет слышать этот голос? Слышать эти слова?
Она будто уловила его немой рёв через километры и экраны. Усмехнулась, игриво откинув волосы.
— Конечно, я бы очень хотела увидеться... Но сегодня, к сожалению, никак.
Пауза, полная обещания.
— Завтра. Думаю, завтра — идеально.
Адам стиснул челюсти так, что боль пронзила висок. Вкус крови — он прикусил внутреннюю сторону щеки.
— Обязательно увидимся, — прозвучал её тёплый, живой голос. — Пока-пока.
И затем, лёгкий, воздушный звук поцелуя, отправленного в трубку. Чмок.
Связь прервалась. Лиана с тем же безмятежным, довольным выражением лица встала, потянулась и вышла из кадра, оставив после себя пустую, залитую вечерним солнцем комнату и человека в другой вселенной, раздавленного тисками собственной одержимости.
____
Адам стоял, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы. Воздух свистел в его лёгких. На полу и панели управления лужица воды медленно смешивалась с алыми нитями. Боль в руке наконец дошла до сознания — тупая, давящая.
Ты играешь. Ты смеешь играть со мной.
Мысли были уже не яростными, а холодными, тягучими, как расплавленный свинец.
Ты думаешь, расстояние тебя защитит?
Ревность — не истеричная, а стратегическая, мужская — уже кристаллизовалась в план. В чёткую, неумолимую последовательность действий.
Твои улыбки, твои мысли, твои «завтра» — всё моё. И я напомню тебе об этом. Так, что ты никогда больше не забудешь.
Он резко дёрнул носовой платок из кармана, грубо обмотал окровавленную ладонь, смахнул осколки на пол. Его лицо, искажённое гримасой ярости секунду назад, стало гладким и непроницаемым, как поверхность озера в безветренную ночь.
В этот момент дверь в комнату чуть приоткрылась. В проёме показался Томми.
— Адам. Они здесь. Монтелли только что подъехали.
Адам кивнул, не оборачиваясь.
— Иду.
Адам вылетел из комнаты видеонаблюдения, резко отшвырнув дверь. Она с грохотом ударилась об ограничитель, и звук, как выстрел, отозвался в тишине каменного коридора.
Он шёл стремительно, тяжёлые шаги отдавались гулким эхом по мрамору. Походка была прямой, целенаправленной, а в глазах стояла та ледяная буря, при виде которой даже самые опытные слуги спешили отступить в ближайшую нишу или дверной проём. Лучше оказаться невидимым, чем попасться на пути.
Телефон в его руке был не просто сжат — он был стиснут так, что тонкий корпус мог треснуть в любую секунду. Сухожилия на тыльной стороне ладони выступили белыми тяжами. Большой палец с силой вдавил кнопку разблокировки.
Адам:
Любой мужчина рядом с тобой—мертвый мужчина. На тебе будет его кровь.
Сообщение ушло с лёгким свистящим звуком. Он не сбавил шага.
____
Лиана в это время спускалась по лестнице. Каждая ступенька под ногой была твёрдой и реальной, напоминанием, что здесь, в этом пространстве, она всё ещё могла дышать. Телефон в её руке мягко вибрировал, подсветив ладонь холодным синим светом.
Она прочла. В груди что-то ёкнуло — не страх, а резкий, почти электрический толчок адреналина. Уголки её губ непроизвольно дрогнули. Не улыбка торжества, а тонкая, едва заметная кривая удовлетворения. Он клюнул.
Пальцы скользнули по экрану легко, почти небрежно.
Лиана:
О чём ты? О том что было вчера ?
____
Адам замер на мгновение посреди длинного, пустынного коридора. Остановка была настолько резкой, что подошвы его туфель слегка скрипнули по полированному камню. Текст горел перед глазами. Она играла. С ним. Злость, которую он едва сдерживал в комнате наблюдения, хлынула с новой, обжигающей силой, сконцентрировавшись в тугой, раскалённый шар под рёбрами.
Адам:
Не играй в глупую. Ты знаешь о чем я.
Его пальцы выбили ответ короткими, рублеными ударами.
___
Лиана прикусила нижнюю щеку, ощущая металлический привкус возбуждения. Сердце колотилось быстрее, но дыхание оставалось ровным, подконтрольным. Она сделала ещё несколько шагов вниз, чувствуя, как прохлада первого этажа касается её кожи.
Лиана:
Может тебе не нравится что я дышу? Или смеюсь? Что еще из этого нарушает твои правила?
Она отправила сообщение и замерла на площадке, глядя в окно на тёмный сад. В отражении стекла её лицо было спокойным, лишь глаза горели напряжённым, сосредоточенным блеском.
____
Адам, уже спускаясь по парадной лестнице особняка, прочёл ответ. Челюсть его сжалась так сильно, что боль острой иглой прошла к вискам. В ушах зазвенела тишина, в которой пульсировала только его собственная ярость. Он видел её улыбку в объектив. Слышал этот томный, тёплый шёпот. А теперь — это циничное притворство.
Адам:
Каждая твоя игра приближает развязку. Ты её не выдержишь.
______
Лиана прочла это, стоя уже в дверях гостиной. Отсвет экрана упал на её лицо. В её глазах промелькнуло что-то острое — не страх перед угрозой, а холодное, ясное понимание риска. Она сознательно наступила на минное поле. Теперь нужно было идти по нему, не дрогнув.
Лиана:
Странно. Мне нечего терять. А тебе?
Она нажала «отправить», глубоко вдохнула и толкнула дверь, входя в свет, запах еды и приглушённые голоса семьи. Маска безмятежности легла на её лицо безупречно.
______
Сообщение всплыло на экране Адама в тот самый момент, когда его пальцы коснулись массивной ручки двери в бальную залу, превращённую в столовую. Он прочёл. В глазах на долю секунды вспыхнуло что-то первобытное, тёмное. Затем веки опустились, скрывая всё. Когда он поднял взгляд снова, в нём была лишь непроницаемая, ледяная гладь. Он сунул телефон в карман внутренней полы пиджака ровно в тот миг, когда дверь перед ним распахнулась, впуская шум голосов, блеск хрусталя и тяжёлый взгляд Боли Монтелли.
В дом Харрингтонов входили Монтелли не как гости, а как сила, пришедшая на смотр владений.
Боли Монтелли шёл впереди, опираясь на трость с массивным серебряным набалдашником. Каждый его шаг был медленным, веским, отмеряющим пространство. Его лицо, покрытое сетью глубоких морщин, напоминало старую карту жестокости, а маленькие, острые глаза мгновенно оценивали стоимость люстры, толщину ковра, расстановку людей. Он дышал спокойной уверенностью старика, который когда-то уже откусывал куски от этого мира.
За ним, как тени, двигались его люди.
Риккардо Монтелли, старший племянник, — молчаливый, с лицом, высокомерного человека, и взглядом, лишённым всякой теплоты.
Марко Дель Рио — телохранитель с развязной, почти оскорбительной расслабленностью в плечах и насмешливой искоркой в глазах, словно всё вокруг было плохо поставленным спектаклем.
Несколько человек из семьи.
Их сопровождала пара охранников — безликие, профессиональные статуи в костюмах.
Винсент Харрингтон встретил их у порога столовой — воплощение старой школы, с безупречной осанкой и улыбкой, в которой вежливость была острее бритвы.
— Боли, — произнёс он, и в этом одном слове был и расчётливый гонор, и холодное признание. — Добро пожаловать.
— Посмотрим, насколько оно тут доброе, — откликнулся Монтелли хриплым голосом, и его губы растянулись в подобие улыбки, не доходившей до глаз.
Сбоку, подчёркнуто не к месту и потому — совершенно на своём, стоял Дэниел в полной полицейской форме. Его присутствие было молчаливым ультиматумом, напоминанием о границах. Он лишь коротко кивнул, его лицо было бесстрастной маской служаки.
По лестнице, словно не замечая напряжённости, спустился Кевин. Белая рубашка, небрежно расстёгнутая, идеальные чёрные брюки. Его улыбка была обаятельной, лёгкой, но глаза, быстрые и оценивающие, за секунду сняли мерку с каждого присутствующего.
И наконец — Адам.
Он вошёл последним, заняв позицию по правую руку от Винсента. Ничто в нём не выдавало человека, только что разбившего стакан в ярости. Ни намёка на переписку, от которой кровь стучит в висках. Только холодная, отполированная до блеска уверенность. Пиджак сидел безупречно, взгляд был прямым и непробиваемым. Он был готов. Хозяин. Наследник. Стена.
На другом конце длинного, сияющего стола усаживался Боли. Напротив Винсент.
Две силы. Два полюса. Между ними — натянутая, как струна, тишина, готовая лопнуть от первого неверного слова.
Томми появился в столовой, когда атмосфера уже сгустилась до состояния напряжённого перемирия.
Он вошёл без лишнего шума, но его присутствие сразу стало заметным. Тёмные, идеально сидящие брюки, светлая рубашка из тончайшего хлопка, расстёгнутая на две пуговицы — эта небрежность была тщательно продумана и стоила больше, чем годовой доход среднего горожанина. Короткий, почти невидимый кивок Винсенту, быстрый, аналитический взгляд, скользнувший по лицу Боли Монтелли и остальным, — и он занял свой стул рядом с Адамом, напротив Кевина. Его позиция всегда была особой: не в эпицентре власти, как Адам, и не на периферии, а где-то между — идеальная точка для наблюдения и контроля.
Адам не обернулся, но мышцы его спины слегка напряглись, будто антенна, уловившая знакомый сигнал. Присутствие брата было одновременно и раздражающим, и успокаивающим фактором в этом уравнении.
Разговоры текли, как густое масло — медленно и скользко. Обсуждали логистику, процентные ставки, старые долги, прикрытые «семейными соглашениями». Слова были вежливыми, но каждый подтекст имел вес свинцовой гири. Это была игра в шахматы, где фигурами были судьбы людей и целые районы города.
И тогда в столовую вошла она.
Луциана появилась, как финальный аккорд в симфонии власти. Её чёрное платье было не просто одеждой — это было заявление. Оно облегало каждую линию её тела с таким расчётом, чтобы вызывать восхищение и одновременно холодный трепет. Рыжие волосы, убранные в строгую, безупречную укладку, открывали длинную линию шеи. Она несла себя, как королева, прекрасно осознавая разрушительную силу своей красоты.
Её путь лежал сначала к Боли. Она склонилась к старому дону, обвила его шею руками в театральном, почти дочернем объятии, коснулась губами его щеки.
— Дядя, — прозвучало её слово, сладкое, как отравленный мёд.
Боли хрипло рассмеялся, похлопал её по руке. Картинка была идеальной: верная племянница, крепкие семейные узы. Именно этого он и ждал увидеть.
Затем Луциана развернулась и направилась к Адаму. Она села рядом с ним, нарушив невидимый барьер личного пространства. А потом, на глазах у всех, медленно, с отчётливым, почти вызывающим намерением, поцеловала его в щеку. Поцелуй был нежным, но затянутым, превращённым в спектакль.
Боли одобрительно крякнул, довольный демонстрацией «крепкого союза».
Адам не дрогнул. Он превратился в статую. Единственным признаком внутренней бури было почти незаметное напряжение в скулах, когда стиснулись зубы. Он не отстранился, не сделал ни одного движения, которое могло бы выдать отвращение. Он сыграл свою роль безупречного мужа. Но его глаза, когда он мельком взглянул на Луциану, стали цветом арктического льда.
Луциана почувствовала это. Укол разочарования пронзил её — он не вздрогнул, не показал слабину. Но следом за ним пришла другая волна — тёмное возбуждение от этой холодной ярости, которую он так безупречно контролировал. Он смотрел на неё, как на опасное, но предсказуемое животное, чей предел ей вот-вот покажут.
Ужин продолжился, но напряжение теперь висело не только между семьями, но и между двумя супругами.
Кевин же казался отстранённым. Его взгляд постоянно падал на экран телефона, спрятанного под столом. Пальцы быстро выстукивали ответы. Томми, наблюдавший за всем с присущей ему внимательностью, заметил это первым.
— Кевин, — произнёс Томми, его голос прозвучал спокойно, но отчётливо перекрыл тихий гул переговоров. — Ты планируешь весь вечер вести этот эпистолярный роман?
Фраза была брошена легко, но пауза, последовавшая за ней, показала, что она попала точно в цель.
Кевин медленно поднял голову. В его глазах вспыхнула искра раздражения.
— С ней? — он фыркнул, но в его усмешке не было веселья.
— На свете полно достойных девушек. Не то что эта... — он не договорил, но презрение в голосе было красноречивее любого слова.
— Я бы на твоём месте был осторожнее с выражениями, — парировал Кевин, и его голос приобрёл опасную ровность. — Какой бы она ни была.
Томми лишь пожал плечами, делая вид, что не замечает накала.
— Просто совет. Может, стоит посмотреть по сторонам. Найти кого-то... настоящего.
— Кого, например? — Кевин откинулся на спинку стула, его поза выражала вызов.
Томми не стал ходить вокруг да около.
— Эмму.
Имя прозвучало в тишине столовой, как выстрел. Кевин замер. Все его внимание сфокусировалось на брате.
— Эмму? — он переспросил, и в его голосе прозвучало неподдельное удивление, смешанное с чем-то более сложным.
— Да, Эмму, — подтвердил Томми, как будто речь шла о чём-то очевидном. — Ты продолжаешь хвататься за что-то ядовитое, когда рядом есть чистый источник.
Луциана, уловив знакомое имя, не удержалась, чтобы не вставить своё. Лёгкая, ядовитая усмешка тронула её губы.
— Ах, Эмма? Милая девочка. Но, кажется, она и её сестрички предпочли сбежать подальше от наших... краёв. Вряд ли они когда-то решатся вернуться.
Адам повернул голову к ней. Движение было резким, почти механическим. Его взгляд, полный такой немой, абсолютной угрозы, заставил её слова застрять в горле. Это был не просто гнев. Это было обещание. Молчаливое и оттого ещё более жуткое.
Луциана сглотнула и замолчала.
Кевин, отпив глоток вина, наконец нарушил тягостное молчание.
— Эмма... она прекрасна, — сказал он тихо, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала не фальшь, а что-то похожее на искреннюю грусть. — А я... я не тот человек, который может предложить ей что-то хорошее. Не тот, кто ей нужен.
— Если ты чего-то хочешь, — раздался низкий, неоспоримый голос Адама, — ты перестаёшь философствовать и берёшь это. Точка.
Кевин уставился на старшего брата, изучая его.
— Не думал, что тебя заинтересуют мои сердечные дела.
— Меня интересует это, — холодно парировал Адам. — Ванесса мне не нравится.
Кевин кивнул.
— Мы зашли в тупик. Это очевидно.
— А Эмма... — снова начал Томми, но Кевин резко поднял руку, останавливая его.
— Хватит, Томми. Довольно. Я сказал: Эмма — замечательная девушка. И ей не место рядом с нашей семьёй. И уж точно не рядом со мной. —
Его взгляд скользнул по Адаму, затем по Томми. — Вообще удивительно, что мы это обсуждаем. Особенно с вами двумя.
Наступила тяжёлая, многозначительная пауза. Томми и Адам обменялись быстрым, понимающим взглядом — мгновенным, но насыщенным целой вселенной невысказанной информации.
Да, это было странно.
Странно, потому что нить этого разговора тянулась не из этой столовой. Она тянулась из тёмной комнаты с мерцающими экранами, где один брат наблюдал за жизнью, а другой — за реакцией первого. Где имя «Кевин» звучало в тёплой, безопасной спальне у моря, подхваченное скрытым микрофоном.
Ужин подходил к концу, тягуче и необратимо, как медленное отравление. Последние блюда унесли, оставив на полированном дереве лишь отпечатки бокалов да пятна коньяка. Воздух в столовой застоялся, пропитанный дорогим табаком, ложью и общими решениями. Разговоры стихли, сменившись тяжёлым, усталым молчанием. Виски в хрустальных стаканах казался теперь не аперитивом, а необходимой анестезией.
Томми и Адам сидели рядом, освободившись от стягивающих пиджаков, галстуки ослаблены. Иллюзия расслабленности была почти убедительной, если не смотреть в глаза. Они допили свои порции почти синхронно, обменялись коротким, понимающим взглядом и поднялись из-за стола без лишних слов. Единство действий, отточенное годами.
Сад встретил их влажной, прохладной объятью ночи. Воздух пах дождём, сырой землёй и цветущим жасмином — насмешливо-идиллический контраст с только что покинутым полем боя. Мягкий свет фонарей бросал на гравийные дорожки длинные, изломанные тени, которые колыхались при малейшем дуновении ветра, словно призраки, прислушивающиеся к каждому слову.
— С Монтелли мы выходим на новый уровень, — начал Томми, его голос звучал приглушённо в ночной тишине. — Боли дал добро на вещи, о которых раньше можно было только мечтать. Форестов можно не просто теснить. Их можно раздавить.
Адам молча кивнул, его профиль в полумраке был резким, как у горной гряды. Он сделал глоток, лёд звонко стукнул о стенки стакана.
— Теперь можно действовать напрямую. Без их бюрократических игр. Без предупреждений. — Его голос был ровным, лишённым эмоций, словно он диктовал пункты бизнес-плана. — Они слишком привыкли к нашим ограничениям. К правилам.
— Ошиблись в расчёте, — с лёгкой, беззвучной усмешкой констатировал Томми.
Они прошли ещё несколько шагов в сторону тёмной аллеи, когда сзади раздались торопливые, тяжёлые шаги, нарушившие хрупкое спокойствие.
— Мистер Харрингтон, — охранник, слегка запыхавшись, обратился напрямую к Адаму, игнорируя Томми. — Заключённые... У них сегодня вечером приступ. Бунтуют.
Адам даже не обернулся, продолжая смотреть в темноту сада.
— Успокойте их. Стандартными методами.
Охранник не уходил, чувствуя, что его сообщение не воспринято с должной серьёзностью.
— Один из них... он требует встречи. Настойчиво. Лично с вами. Кричит, что иначе не успокоится.
— Лоренцо строит из себя мученика? — с презрительным спокойствием спросил Адам.
— Нет, сэр. Карло.
Адам наконец остановился и медленно повернулся. В свете фонаря его лицо казалось еще более суровым.
— Карло? — он произнёс имя с лёгким удивлением, как будто вспоминал давно забытую, ничтожную деталь. — И что этот мешок с трусостью хочет мне сообщить?
Томми фыркнул, засунув руки в карманы.
— Наверняка будет выть о пощаде. Умолять выпустить его.
— Я ничего не прощаю и не забываю, — холодно заметил Адам, его взгляд вернулся к охраннику. — Особенно так быстро.
Охранник нервно переминался с ноги на ногу.
— Он... он уже два дня пытается передать, что у него есть информация. Тайная. Только для вас. В обход своего брата. Говорит, это вопрос жизни и смерти.
Адам замер, оценивая. Его инстинкты, отточенные годами в подполье, уловили ноту подлинной паники в сообщении охранника, а не просто отчаяния пленника.
— Приведи его сюда, — отрезал он коротко. — Но если это пустая трата времени, ты разделишь с ним его участь.
Через несколько минут из мрака, окружающего особняк, возникла жалкая фигура. Карло почти волокли между двумя охранниками. Он был тенью своего прежнего «я»: некогда дорогая рубашка висела на нём грязным мешком, лысина блестела потом, а толстое тело, лишённое привычной пищи и комфорта, казалось, расползалось под собственной тяжестью. Когда его отпустили в нескольких шагах от Адама, он не устоял на ногах. Его колени подогнулись, и он рухнул на сырой гравий, протянув дрожащие руки.
— Кузен... прошу... — его голос сорвался на визгливый шёпот. — У меня диабет... сердце... Я не переживу ещё неделю в этой яме... Пожалуйста, прояви милосердие...
Адам медленно наклонился. Не помогая подняться. Он грубо схватил Карло за подбородок, вдавив пальцы в дряблую кожу, и заставил посмотреть вверх.
— Когда ты исполнял приказы своего брата ублюдка, — тихо, но так, что каждое слово впивалось, как игла, сказал Адам, — ты думал о милосердии? Или о последствиях?
— Думал! Думал! — захлёбываясь слезами и слюной, закивал Карло. — Я знал, что вы раскроете... я знал!
Томми с отвращением отвернулся, сделав вид, что изучает узор на стволе старого клёна.
— У меня есть информация, — выпалил Карло, пытаясь вырваться из железной хватки. — Жизненно важная.
— Моё время стоит дорого, — Адам отпустил его, и Карло снова съехал на землю.
— Она касается... — Карло бросил испуганный взгляд на охранников и на Томми, затем понизил голос до едва слышного шёпота, — ...касается вашей жены.
Воздух вокруг Адама, казалось, стал гуще и холоднее. Он не дёрнулся, но всё его тело застыло в абсолютной, хищной неподвижности.
— Повтори, — его голос упал до опасного шепота, в котором не было ни капли человеческого тепла.
— Взамен... — Карло, ободрённый реакцией, залепетал быстрее, — я прошу свободы. Для меня и для Лоренцо. Он ни в чём не виноват, он просто—
Удар был молниеносным. Не размашистым ударом в гневе, а коротким, жестоким движением ладони, пришедшимся точно в щеку. Карло ахнул, воздух вырвался из его лёгких со свистом, и он согнулся пополам, захлёбываясь кашлем.
— Ты не в том положении, чтобы торговаться, — произнёс Адам, стоя над ним. — Говори. Сейчас.
Карло, силясь вдохнуть, заметил движение на освещённой террасе особняка — фигуры гостей, выходящих подышать.
— Времени нет... сейчас сюда придут...
Адам присел на корточки рядом с ним, его лицо теперь было на одном уровне с лицом пленника. В его глазах горел ледяной огонь нетерпения.
— Что ты хочешь? — спросил он, и в этом вопросе было обещание, а не просьба.
— Свободу, — прохрипел Карл. — Для нас обоих. Ты всегда держишь слово, кузен. Я знаю.
Адам выпрямился, отряхивая руки, будто прикоснулся к чему-то грязному.
— Если информация стоит того — ты получишь, что просишь. Если нет — твоя яма станет твоей могилой. Решай.
Карло, давясь, выдохнул:
— Твоя жена... она приходила к нам. В подвал. Просила Лоренцо найти для неё людей. Самых отбросов. Самых гнилых. Со всего города.
Томми резко обернулся, его спокойствие испарилось.
— Что? Что ты несешь?
— Лоренцо отказался, — продолжал Карло, его глаза бегали от Адама к Томми и обратно, словно ища спасения. — Но она... она не остановилась. Я уверен, она нашла их сама. Я слышал... она что-то готовит.
Адам слушал, не двигаясь. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но в глазах, обращённых на Карло, зародилась чёрная, бездонная пустота.
— Готовит что? — его голос был тише шороха листвы.
Карло сглотнул, и следующая фраза вырвалась у него одним духом, словно он боялся, что не успеет её произнести:
— Она хочет устроить изнасилование. Групповое. Для девушки, в которую ты влюблен. Луциана хочет, чтобы её сломали. Чтобы от неё ничего не осталось. Ни физически, ни... внутри. Чтобы ты даже смотреть на неё не смог после этого.
Время остановилось.
Слова повисли в ночном воздухе, превратившись не в звуки, а в осязаемый, леденящий яд, который медленно разлился по венам Адама. Он не слышал больше шёпота листьев, не чувствовал запаха жасмина. Весь мир сузился до лица этого жалкого человека на земле и чудовищной правды, которую он только что выплюнул.
И где-то в глубине этой новой, ледяной пустоты, кристально чётко и без тени сомнения, оформилась единственная мысль, прозвучавшая как приговор, высеченный на камне:
Если это правда — она умрёт первой. А за ней — все, кто к этому причастен. Каждый. До последнего.
Злость обрушилась на Адама не волной — целым сходящим лавиной ледником, холодным, тяжёлым и неумолимым. Она не горела, она давила, вытесняя воздух из лёгких и рациональность из сознания.
Он рванул Карла за воротник с такой силой, что ткань треснула, а тот лишь хрипло захлюпал, не в силах вдохнуть.
— Сроки. — Голос Адама был низким, приглушённым, будто доносился из глубокой шахты. В этой неестественной ровности таилась такая угроза, что у Томми похолодела спина. — Когда всё должно произойти?
Карло, беспомощно болтаясь в железной хватке, выдавил, заикаясь на каждом слове:
— Думаю... она уже запустила механизм. Всё в движении. Они... они уже могут быть в пути. В её городе.
В следующее мгновение Карло полетел прочь, как тряпичная кукла. Адам отшвырнул его с презрением, с которым выбрасывают заражённый мусор. Тот грузно шлёпнулся на гравий, заскулив, съёжившись в жалкий комок.
Адам же развернулся к нему спиной.
Он зашагал прочь — широко, тяжело, будто пробивался сквозь невидимую стену. Дыхание вырывалось из его груди прерывистыми, свистящими рыками. Его взгляд упал на садовую скамью — массивную, кованую, символ покоя и усадебной идиллии. Она стала первой жертвой.
Удар ногой пришёлся в сиденье с глухим стуком. Ещё один. Потом его руки впились в спинку, и мышцы на плечах и спине взбугрились под тканью рубашки. Раздался сухой, скрежещущий звук рвущегося металла. Скамья с грохотом опрокинулась, деревянные планки треснули, как кости. Адам не останавливался, пока от неё не осталась лишь груда искорёженного железа и щепок.
Он замер над обломками, и всё его тело содрогалось от внутренней бури.
Кулаки сжимались. Плечи напряжённо ходили вверх-вниз. В висках стучала ярость, ровный, неумолчный барабанный бой.
Томми мгновенно оказался рядом.
— Уберите его, — бросил он охранникам, даже не взглянув на Карло. — И держите внизу. До утра. Думаю, слово будет сдержано.
Карло только бессильно хмыкнул, утирая кровь с губ.
Томми же подошёл к брату. На его собственном лице играли отражения того же шока и гнева, но более человечные, менее всепоглощающие.
— Это... чудовищно. Даже для нашего мира. Я не думал, что в человеке может быть столько... чистого зла.
Он злился не как обычно — с сарказмом и усталостью. Он злился по-настоящему, глубоко и непримиримо.
Адам стоял недвижимо. Его лицо было пустой маской, но за ней бушевал ад.
— Я убью её, — прошептал он, и слова были похожи на скрип льда. Потом голос сорвался на низкий, хриплый рёв, обращённый к небу: — Я убью её!
Его рука дрогнула, и вдруг в ней оказался пистолет — тёмный, компактный. Он резко опустил дуло и выстрелил в землю у своих ног. Глухой хлопок впитала сырая почва, но эхо прокатилось по саду. Адам издал звук, похожий на рычание раненого зверя, и швырнул оружие в темноту, будто оно было раскалённым.
— Что будешь делать? — осторожно спросил Томми, сохраняя дистанцию. — Важнее всего то, что ты теперь знаешь. Ты можешь это остановить.
Адам сделал медленный, намеренно глубокий выдох. Казалось, он выдыхал вместе с воздухом и последние остатки неконтролируемой ярости.
— Сейчас поддаться гневу — значит проиграть, — произнёс он, и голос его приобрёл странную, пугающую чёткость. — Хотя я хочу, чтобы она захлебнулась в собственной крови.
Он сделал паузу, и в ней повисла вся тяжесть принятого решения.
— Но я поступлю иначе.
— Иначе — это как? — насторожился Томми.
Адам начал ходить. Взад и вперёд по разбитой дорожке. Медленно, ритмично. Руки, сцепленные за спиной. Взгляд прикован к земле, но видел он, очевидно, далеко за её пределами. Он ходил так несколько долгих минут, и Томми знал: сейчас в нём не брат, а стратег, машина, переплавляющая адреналин и ненависть в безупречный алгоритм мести.
Самое ужасное было даже не в том, что он узнал.
А в том, от кого он это узнал.
Эта женщина только что сидела с ним за одним столом. Смеялась. Целовала его в щеку.
Адам вдруг замолк и замер.
Он поднял голову. Его взгляд, холодный и острый, как алмазный резец, впился в Томми.
— Мы их найдём.
Голос был ровным, обезличенным, будто диктовал координаты.
— Я найду этих тварей. Раньше, чем они сделают хоть шаг по её улице. Раньше, чем почувствуют запах её дома.
Он запрокинул лицо к ночному небу, вдыхая воздух полной грудью, будто пытаясь им очиститься.
— Найдёшь и убьешь? — тихо уточнил Томми.
Уголок рта Адама дёрнулся в гримасе, которую можно было принять за усмешку. Потом раздался короткий, сухой, беззвучный смех.
— Убью? — он покачал головой, и в его глазах вспыхнул тот самый, опасный, почти безумный огонь. — О какой смерти ты говоришь?
Он сделал шаг навстречу Томми, и его шёпот был сладок, как яд.
— Я их соберу. Каждого.
— И они выполнят свою работу. Безупречно. Как и договаривались.
Томми почувствовал, как холодная струйка пота сползает по позвоночнику.
— Я... не понимаю.
Адам наклонился ещё ближе, так что Томми увидел в его глазах бездонную, ледяную тьму.
— Они сделают всё, что им приказали. До последней мерзкой детали.
Он отступил, выпрямившись во весь рост.
— Но не с Лианой.
Ночь вокруг затаила дыхание. Даже ветер стих.
— С Луцианой, — произнёс Адам, и каждое слово было похоже на удар колокола, отмеряющего начало конца. — Они исполнят её же приказ. На ней самой.
Наступила тишина, густая и звенящая, будто после грома.
И в этом покое стало кристально ясно:
Ад только начинал раскачивать свои врата. И первая, кто в них войдёт, уже сделала свой выбор.