ГЛАВА35- «Власть - Это мираж»
«Война — это не эмоции. Это математика. И сегодня мы вычли одно целое число из уравнения».
— Нет. Бабуля такое точно не наденет Крис!
Они переглянулись — и втроём рассмеялись, тихо и дружно, как в старые времена.
— Да брось ты, — фыркнула Крис, отбрасывая в сторону комплект из чёрного кружева. — По-моему, шикарно. Осталось только понять, хочет ли Элеонора в шестьдесят четыре года устроить сенсацию на своём же дне рождения.
— Она устроит сенсацию, если это вообще увидит, — хмыкнула Лиана, прикрывая ладонью улыбку. — И прихватит нас с собой на тот свет. По списку.
Эмма всё ещё смеялась, поправляя выбившуюся прядь. Они были готовы уже три часа . И все эти три часа бродили по магазинам, будто впереди была целая вечность, а не просто семейный ужин, назначенный на вечер.
Не юбилей.
Именно день рождения.
Элеоноре исполнялось шестьдесят четыре, и она отмечала это дома — в кругу семьи, с обязательным ужином, вином, тостами и тем самым пронизывающим взглядом, из-за которого никто не смел опоздать.
— Ладно, — Лиана аккуратно вернула бельё на стеллаж. — Что-то красивое, но... безопасное. Что-то, что будет про неё.
— И не очередную свечу, — тут же парировала Эмма. — У неё уже целый музей ароматов.
Они вышли на улицу и почти одновременно замерли у витрины через дорогу. Над входом висела скромная, стильная вывеска:
"Silver Tide"
Дом для памяти, света и тихих вещей.
Магазин был из тех, что легко пройти, если не знать, что ищешь. Свет внутри — тёплый, медовый. Полки — натуральное дерево, матовое стекло, состаренный металл. Никакой кричащей роскоши.
— Вот это... — протянула Крис. — Это прям её.
Внутри пахло пчелиным воском, морской солью и старой бумагой. Хозяйка — женщина с седыми волосами, убранными в строгую косу, — не навязывалась, лишь наблюдала, как они медленно движутся между стеллажей.
Там были старинные карты побережья Эйдиллайтшора, украшения из морского стекла, изящные светильники с ручной гравировкой, часы без цифр — только штрихи, отсчитывающие время, которое здесь, казалось, текло иначе.
Лиана остановилась у стеклянной витрины.
Внутри лежала настольная лампа: матовый шар, внутри которого тончайшей гравировкой был воссоззан знакомый пейзаж — линия берега, маяк на утёсе и бесконечное море. Когда её включали, свет струился мягко, отбрасывая на стены движущиеся тени волн — успокаивающие, гипнотические.
— Это же наш утёс, — тихо сказала Эмма. — Тот самый, с которого она всегда провожает закат.
Крис молча кивнула, вся её ирония внезапно испарилась.
— И маяк. Она всегда говорила, что это единственное, что по-настоящему умиротворяет.
Хозяйка магазина, проходя мимо, добавила как бы между прочим:
— Внутрь можно вложить записку. Или фотографию. Свет будет хранить её.
Решение созрело мгновенно, без споров.
Они взяли лампу, аккуратную коробку из-под неё и вложили внутрь небольшой конверт — с короткой общей надписью. Без пафоса. Без дат. Просто слова, которые не выцветают.
Когда они снова вышли на промозглую улицу Эйдиллайтшора с пакетами в руках, Лиану вдруг охватило странное, обманчивое чувство:
словно этот день — самый обычный.
Словно впереди нет ничего, кроме семейного вечера, тёплого света из окон и смеха за столом.
Их сопровождение никуда не исчезло.
Впереди, с раздражающей, показной медлительностью, ползла патрульная машина. А в зеркале заднего вида Лиана раз за разом ловила тёмный, неотвязный силуэт фургона Каина, который держал дистанцию с ленивым, почти циничным постоянством.
Это начало не пугать, а именно бесить. Как заноза, которую нельзя извлечь.
После вчерашней перепалки с Адамом тревога не ушла. Она стала фоновой, вязкой, липкой. Лиана ловила себя на том, что мысленно возвращается к его сообщениям. К паузам между строк. К тому, как каждое слово било наотмашь.
Он будто находился где-то рядом — просто за границей видимости.
Все они возвращались к нему мыслями. Хотя и молчали об этом.
В машине Лиана сидела прямо, как струна. На ней было чёрное пальто безупречного кроя, подчёркивающее линию плеч и талии. Широкие брюки мягко колыхались при движении, острые носы сапог добавляли походке жёсткости. Из-под расстёгнутого пальто виднелась тёмная, элегантная блуза. Волосы были уложены с безупречной точностью — будто она собиралась не на семейный ужин, а на поле битвы, где недопустима ни одна слабость.
Крис выглядела иначе — мягче и оттого лишь ярче. Чёрное платье обрисовывало фигуру, сверху была небрежно накинута кожаная куртка — словно она знала, что ей всё позволено. Волосы, собранные в аккуратную «мальвинку», открывали лицо, делая его удивительно юным. В этом была обманчивая, почти девичья невинность — и особая красота.
Эмма, как всегда, шла своим путём. Толстовка, кроссовки, минимум усилий — она казалась проще всех, но именно в этой простоте была её сила. Как будто она твёрдо стояла на земле, пока остальные балансировали на краю.
Они ехали долго. Город за окном постепенно менялся: яркие витрины сменялись тихими улочками, знакомыми фасадами, уютными окнами. В салоне говорили вполголоса — о том, как устали от выборов, как Элеонора будет ворчать, а потом всё равно расплывётся в улыбке.
Когда они подъехали к дому, патрульная машина всё ещё стояла неподалёку. Слишком близко. Слишком внимательно. Лиане почудилось — или это было наяву? — что из-за тонированного стекла за ними наблюдают дольше, чем того требует долг службы.
— Они когда-нибудь вообще уедут? — пробормотала Эмма.
— Кажется, они теперь часть пейзажа, — сухо парировала Крис.
Фургон Каина остался чуть поодаль. Как тень. Как немое напоминание.
Они вышли на холодный воздух. Дом светился — окна были тёплыми и живыми. На подъездной уже стояла машина Изабель, матери Крис.
— Мама уже здесь, — констатировала Крис. — Значит, представление уже началось.
Внутри царил уютный хаос: голоса, смех, аппетитные запахи. Они на ходу сбросили пальто, свалили пакеты и сумки на комод в прихожей. Всё смешалось в одну груду — подарки, перчатки, шарфы.
— Элеонора! — крикнула Крис, шагая вперёд. — Бабуль! Мы тут хотели тебе кружевное бельё подарить, но передумали, потому что—
Она замолчала на полуслове.
Крис застыла так резко, будто врезалась в невидимую стену. Пакет выскользнул из её ослабевших пальц и глухо шлёпнулся на пол.
— Крис? — насторожилась Эмма. — Что такое?
Лиана почувствовала, как внутри всё сжалось в ледяной ком.
Они двинулись вперёд — осторожно, почти синхронно. Со спины. Медленно.
Последней шагнула Лиана.
И в тот же миг всё, что она уронила свой телефон.
Дыхание перехватило. Из груди вырвался короткий, беззвучный вздох.
В гостиной, за накрытым к ужину столом, сидели Адам и Томми.
Спокойные. Незыблемые.
Как будто их место было здесь испокон веков.
Элеанора восседала во главе праздничного стола, будто на троне — в изысканном вечернем платье глубокого винного оттенка, которое мягко струилось при каждом её движении. Её стрижка, короткая и безупречно уложенная, ни единым седым волоском не выдавала возраста, говоря лишь о безукоризненном вкусе. Она что-то увлечённо рассказывала Томми, слегка склонив изящную голову набок и жестикулируя бокалом с бордо, как человек, рождённый быть в центре всеобщего внимания и получающий от этого искреннее наслаждение.
— ...и я всегда говорю, — закончила она фразу, плавным жестом ставя бокал на скатерть, — что хороший вкус либо есть, либо его—
Она подняла взгляд, и её речь оборвалась. Взгляд, только что полный светской живости, теперь озарился театральной, радушной вспышкой.
— О, вы уже пришли? — лицо Элеаноры мгновенно осветилось широкой, безупречной улыбкой. — А мы тут как раз ждали вас... с вашими друзьями.
Слова повисли в густом, внезапно наступившем молчании, будто кто-то выключил звук на роскошной жизненной драме. В воздухе застыл запах жареной индейки, пряной тыквы и воска от свечей, теперь казавшийся невыносимым.
Лиана почувствовала, как пол уходит из-под ног, а внутри всё проваливается в ледяную, бездонную пустоту.
Крис застыла, как изваяние, не шелохнувшись. Эмма перестала дышать, её пальцы судорожно впились в сумку.
Потому что за столом, в мягком свете люстры, развалившись в кресле с непринуждённостью хозяина, сидел Адам.
На нём был идеально сидящий чёрный пиджак и чёрная же рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, без намёка на галстук. Никакой показной строгости — только безупречность, кричащая о власти и контроле. Он выглядел совершеннее, чем когда-либо: собранный, невозмутимо спокойный, уверенный в себе так, будто десятилетия бывал в этой гостиной на День Благодарения. В его позе не было ни ноты напряжения — лишь магнетическое обаяние.
Рядом, слегка откинувшись на спинку стула, сидел Томми. Его классический серый костюм выглядел дорого и сдержанно. Он был расслаблен, и та самая, вечно играющая на его губах улыбка, сейчас казалась особенно яркой. Его оценивающий взгляд был прикован к Крис — открыто, нагло, без тени стеснения, словно он считал своим правом разглядывать её именно так.
Изабель уже расположилась за столом, заметно навеселе. Её темные волосы и стрижка «под мальчика» резко контрастировала с алыми, как рана, губами. Бокал с мартини почти пустовал в её тонких пальцах. Она заливисто смеялась чьей-то шутке — громко, беззаботно — и, заметив девочек на пороге, всплеснула руками.
— Ну наконец-то! — воскликнула она, и голос её звенел, как разбитое стекло. — А я уж думала, вы нас, стариков, бросили в этот священный вечер!
В этот момент из кухни вышла Маргарет, неся огромное блюдо с румяной индейкой, украшенной розмарином. На ней было уютное светлое платье в пастельных тонах, а мягкие пряди волос, уложенные с небрежной элегантностью, обрамляли доброе лицо. Она сделала полшага, её взгляд упал на девочек, и её губы растянулись в тёплой, искренней, материнской улыбке.
— Вот и вы, — мягко сказала она. — Я как раз несла главное блюдо, чтобы мы могли начать...
Лиана почувствовала, как её сердце, будто тяжёлый кусок льда, один раз, с глухим стуком ударилось о рёбра.
Весь мир сжался, потерял краски и перспективу, сузившись до границ этой проклятой гостиной. До сияющего стола. До двух фигур, которые не имели ни малейшего права находиться здесь, в эпицентре её хрупкого, только что обретённого покоя.
— Что... — её голос сорвался, став тише шелеста листьев за окном, полным недоумения и нарастающего ужаса. — Что здесь происходит?
Адам чуть приподнялся со стула — ровно настолько, чтобы вежливо обозначить внимание воспитанного гостя, и снова опустился в кресло. В уголках его глаз собрались лучики морщинок, а в самой улыбке читался странный, пугающий намёк на искреннее удовольствие.
— Как же я рад видеть вас, — произнёс он спокойно, бархатным голосом, будто они столкнулись на благотворительном гала-ужине, а не в самом центре её кошмара, воплотившегося в реальность.
Лиана ощутила, как немеют кончики пальцев, а в висках застучала тупая, отчаянная пульсация.
Сердце колотилось с такой бешеной силой, что ей казалось — его стук эхом разносится по тихой комнате и заглушает джазовую музыку из колонок. Мысли рассыпались, как карточный домик от дуновения, оставляя лишь белый шум паники. Она стояла на пороге, парализованная, не в силах сделать ни шаг вперёд, в эту ловушку, ни отступить назад, в тёмный коридор.
Эмма резко, почти болезненно схватила Лиану за запястье, а второй ладонью прикрыла себе рот, стараясь заглушить звук, готовый вырваться наружу — звук чистого,
неконтролируемого потрясения.
Маргарет вытерла руки о льняную прихватку и обернулась к девушкам, её лицо всё ещё светилось радушием, совершенно не улавливая ледяной атмосферы, сгустившейся у порога.
— Да, девочки, — начала она голосом, полным тёплого одобрения. — друзья Дэниела всё нам объяснили. — Она кивнула в сторону Адама и Томми, как будто представляла почётных гостей. — Оказывается, из-за всей этой ужасной истории с полицейскими и перестрелками, они какое-то время были рядом, присматривали за вами. По сути, защищали от... — она слегка запнулась, подбирая политкорректные слова, — ну, от всех этих опасных людей, от того самого бандитского мира, в который вы, к счастью, не погрузились окончательно.
Элеанора с грацией светской львицы подхватила нить разговора, её голос зазвучал сладко и горделиво, будто она лично раскрыла этот благородный замысел.
— Именно благодаря их деликатному вмешательству и влиянию вы смогли так спокойно и благополучно вернуться домой. Мы просто не могли поступить иначе, — она сделала широкий, гостеприимный жест, — не впустить таких воспитанных, галантных молодых людей и не пригласить их разделить с нами праздник. Это был бы верх неблагодарности.
Она затем изящно кивнула в сторону прихожей, где в полумраке у консольного столика виднелись две массивные, безупречно составленные композиции. Букеты из бордовых и чёрных роз и зелёного эвкалипта выглядели как произведения искусства — дорогие, мрачноватые и идеально вписывающиеся в её интерьер.
— Посмотрите, какие безупречные, шикарные букеты они мне преподнесли. Такой тонкий вкус, — добавила Элеанора, и в её голосе прозвучало неподдельное восхищение, смешанное с удовлетворением от такого внимания.
Каждое её слово падало на Лиану, как камень. «Защищали». «Влияние». «Воспитанные». Этот изощрённый, красивый обворовывал реальность, подменяя правду изящной, удобной для взрослых ложью. И самое чудовищное было в том, насколько безупречно эта ложь легла в картину мира её матери и Элеаноры. Девушки стояли, парализованные, слушая, как их кошмар упаковывают в золотую обёртку благодарности.
— Девочки... что случилось? Почему у вас такие лица? — спросила она, её голос прозвучал с искренним беспокойством.
Эмма первой нашла в себе силы, чтобы нарушить гипнотический ступор. Она сглотнула ком, стоявший в горле, и выдавила из себя ровный, почти механический голос:
— Мы просто... совершенно не ожидали их здесь увидеть. Это так... неожиданно.
За столом Адам не отводил своего пронзительного взгляда от Лианы. Он пил её панику, её беспомощность, будто редкое вино.
И в этой гнетущей, невыносимо «семейной» тишине, под аккомпанемент тихого джаза и под одобрительными взглядами Элеаноры и Маргарет, она с леденящей ясностью впервые осознала всю глубину катастрофы:
он не просто ворвался в её жизнь. Он тихо, уверенно вошёл в её семью, в её последнее убежище. И сделал это глубже и страшнее, чем она могла себе представить в самых худших кошмарах.
Лиана первой нашла в себе силы, чтобы голос не дрогнул и не выдал бушующий внутри ураган. Она заставила свои губы улыбнуться, создав подобие лёгкой, деловой озабоченности.
— Нам... нужно кое-что быстро доделать с подарком, — выпалила она чуть быстрее и выше тоном, чем собиралась, стараясь звучать как капризный подросток, а не как человек на грани. — Мы сейчас спустимся, буквально через мгновение.
Эмма тут же подхватила эстафету лжи, её слова прозвучали слишком поспешно, но спасительно вовремя:
— Да, и руки помоем с дороги. Одну минуту.
Никто за столом не стал открыто возражать. Атмосфера была слишком хрупкой, слишком погружённой в праздничную иллюзию. Адам лишь слегка склонил голову в знак вежливого понимания, его взгляд, однако, оставался ясным и всё видящим.
Томми не переставал улыбаться, будто наблюдал за забавным спектаклем. Женщины — Маргарет и Элеанора — лишь переглянулись с тем самым снисходительно-понимающим выражением, которое бывает у взрослых, уверенных, что «молодёжь что-то затеяла и хочет сделать сюрприз».
Они поднялись по лестнице втроём — под тяжестью сопровождающих взглядов, которые Лиана ощущала буквально кожей, как физическое прикосновение. Мужские взгляды — внимательные, аналитические, цепкие, будто сканирующие каждый жест на предмет слабости. Женские — любопытные, тёплые, ничего не подозревающие, погружённые в уютную сказку о благодарном спасении.
Дверь комнаты Лианы с тихим щелчком закрылась.
И тишина — не та, уютная, а гнетущая, густая — ударила по ним сразу, как волна.
Крис первой выдохнула, звук вышел сдавленным, почти стоном. Она молча поставила пакет с покупками на кровать, её руки слегка дрожали.
— Я... — она покачала головой, начиная с почти болезненной аккуратностью доставать коробку в фирменной бумаге. — Я до сих пор не верю. Это какой-то сюрреализм.
Она взяла красивую упаковочную бумагу с золотыми звёздами, атласную ленту и с сосредоточенным видом, будто от этого зависела её жизнь, начала аккуратно складывать подарок для Элеаноры. Это механическое действие, ритуал, казалось, было единственным, что ещё удерживало её от полномасштабной паники.
— Я не могу поверить, что они здесь, — тихо, сквозь зубы, прошипела Лиана, прислонившись лбом к прохладной поверхности комода. — За нашим праздничным столом. В нашем доме. Они дышат нашим воздухом.
— Почему бы нам просто не вывалить всю правду? — прошептала Эмма, её пальцы теребили край свитера. — Не сказать прямо, что они не те доблестные рыцари, которые спасали нас от мафиозного мира. Что они и есть ядро того мира, от которого мы, по сути, бежали и прятались.
Лиана медленно, с нескрываемой усталостью покачала головой, не отрывая лба от дерева.
— Это не сработает. Ты видела их лица? — Она наконец обернулась. — Если полицейские патрули стоят снаружи и спокойно пропустили их... если Адам смог пройти через границу, через все возможные проверки... значит, всё уже согласовано на самом высоком уровне.
Эмма сглотнула, и в её глазах промелькнуло леденящее понимание.
— Значит... папа в курсе. Он знал.
— Значит, — добавила Лиана, и её голос стал плоским, обречённым, — их появление здесь — не случайный визит вежливости. Это чёткий, продуманный ход. И причина у него... веская. Очень.
Крис затянула ленту, с безупречной точностью завязала тугой бант и отложила готовый подарок в сторону. Закончив это маленькое, упорядочивающее действие, она выпрямилась.
— Да, — сказала она наконец, и в её голосе впервые зазвучала сталь, та самая, что они все откопали в себе за последние месяцы. — И нам сейчас ничего не остаётся, кроме как принять эти правила. И играть по ним. Вести себя так, словно они действительно наши друзья, наши благодетели. И ни на миллиметр не показывать иного.
Никто не возразил. Возражать было нечем. Это была холодная, жёсткая тактическая реальность.
Они переглянулись — коротко, молча, обменявшись взглядом, полным страха, решимости и странной солдатской солидарности. Затем, взяв подарок, развернулись и вышли из комнаты, чтобы спуститься в самое пекло.
Внизу, в гостиной, оживлённый разговор и смех мгновенно стихли, едва их шаги прозвучали на последней ступеньке лестницы. Воцарилась натянутая, ожидающая тишина.
По традиции всё началось с Элеаноры.
Крис подошла первой. Она заставила свои губы растянуться в улыбку — чуть шире, чем её обычная сдержанная полуулыбка, но в ней была искренняя нежность к бабушке. Она протянула аккуратно завёрнутую коробку.
— Это от нас всех, бабуля, — сказала она ясным голосом и крепко, по-настоящему обняла её, чувствуя под руками знакомый запах духов и дорогой шерсти. — Будь здорова, будь счастлива и всегда, всегда оставайся самой стильной и невозмутимой женщиной во всём этом городе. Нам до твоего уровня ещё расти и расти.
Элеанора рассмеялась, растроганно прижала внучку к себе и на мгновение закрыла глаза, наслаждаясь моментом.
Эмма подошла следом. Её объятие было осторожнее, теплее, более домашним. Она что-то тихо прошептала Элеаноре на ухо — простое, тёплое, семейное пожелание — и, бросив быстрый взгляд на стол, прошла к своему месту.
Лиана осталась последней. Она чувствовала на себе взгляд Адама. Не пристальный, не давящий — уверенный, спокойный, как у человека, который наблюдает за верной работой сложного механизма. Как будто он знал: она обернётся. Инстинктивно. И она обернулась.
Их взгляды встретились на долю секунды. Она растерялась, увидев в его глазах не насмешку и не угрозу, а что-то похожее на... понимание? Это было хуже.
А потом её взгляд упал на лицо бабушки. На её сияющие, счастливые глаза, полные любви и гордости за эту «идеальную» семью за праздничным столом.
И всё остальное — страх, ярость, несправедливость — на мгновение исчезло, отступило перед этой простой, чистой любовью.
Лиана подошла, обняла Элеанору крепко, по-детски уткнувшись лицом в её плечо, впитывая знакомое ощущение безопасности, которое сейчас было иллюзией, но такой желанной.
— Ты у меня самая лучшая, — выдохнула она так тихо, что услышала только бабушка. — Я тебя очень люблю. Помни это.
Она отстранилась и поцеловала Элеанору в мягкую, надушенную щёку.
— Ну вот, наконец-то все церемонии соблюдены, — с удовлетворением провозгласила Элеанора, погладив Лиану по руке. — Теперь можем садиться. Маргарет, дорогая, начинай расхлёбывать это великолепие.
Они расселись. Расстановка сил сложилась сама собой, чёткая и неумолимая, как линия фронта.
С одной стороны стола — Томми, Адам и оживлённая, подпивающая Изабель.
С другой стороны — прямо напротив них — Лиана , Крис, Эмма и Изабель.
По торцевым концам, как нейтральные арбитры или слепые судьи, расположились Маргарет и Элеанора.
Стол ломился от яств: блестящая индейка, клюквенный соус, воздушное картофельное пюре, зелёная фасоль с миндалём — классическая американская щедрость.
Но напряжение, витавшее над скатертью, было ещё насыщеннее, ещё плотнее. Оно замешивалось в воздухе с запахом еды и разливаемого вина.
И теперь, когда все формальности были соблюдены, пути назад уже не было. Ужин начался.
Адам взял приборы первым. Без церемоний, без ожидания тоста. Лезвие его ножа рассекло хрустящую кожуру индейки с одним чистым, влажным звуком. Он ел методично, с концентрацией хирурга или солдата, ценящего калории. Каждое движение было экономным, лишенным излишеств. Он существовал за этим столом как напоминание: даже в празднике есть необходимость, даже в изобилии — закон выживания.
Томми, напротив, превращал трапезу в перформанс. Он ел с тем же аппетитом, но обставлял это широкими жестами, одобрительными кивками в сторону Маргарет, приготовившей ужин, и заразительным смехом. Он был огнем, пытающимся растопить лед.
— Я вот всё думаю, — Изабель, чей бокал наполнялся слишком часто, качнулась вперед, опираясь локтем о стол. Вино — каберне — оставило алое пятно на белой скатерти. — Какие же вы всё-таки... умные мужчины. Стратеги.
Она фыркнула, закатывая глаза к потолку.
— Как тебя зовут, молодой человек? — она прищурилась, пытаясь поймать фокус на Томми.
— Томми, — отозвался он, поднимая в ее сторону бокал. — Для друзей — просто Томми. Очень приятно.
— Томми! — Она громко повторила, будто запоминая пароль. — Он мне столько рассказывал... про политику в городе, про «логистические схемы», — она обвела пальцем в воздухе кавычки, — про то, кто кому должен. Я ничего не поняла, но звучало... убедительно. Опасно убедительно.
Томми рассмеялся, и звук был теплым, обволакивающим.
— Политика, Изабель, это просто драка в дорогих костюмах и с чистыми манишками, — сказал он, играя со стейковым ножом. — В конце концов, побеждает тот, кто последним останется на ногах.
— О! — Крис, сидевшая, как натянутая струна, не выдержала. Она отложила вилку с таким звоном, что Эмма вздрогнула. — Вот тут — категорически нет. — Ее глаза, острые и яркие, сверкнули в свете свечей. — Политика — это не боксёрский ринг. Это шахматная доска. Выигрывает не сила, а терпение. Умение отступить, чтобы перегруппироваться и ударить со стороны, откуда не ждут.
— Отступают обычно те, кто почувствовал силу удара, — парировал Томми, но в его тоне не было вызова, лишь интерес. Он наблюдал за ней, как за редким, дерзким зверьком.
— Или те, кто заманивает в ловушку, — не сдавалась Крис, ее щеки порозовели. — Прямая атака — это для пешек. Ферзь движется по диагонали.
Эмма выдавила короткий, сдавленный смешок, больше похожий на всхлип, и тут же зажала салфеткой рот, делая вид, что подавилась.
Адам ел в тишине, но его внимание, словно прицел, внезапно зафиксировалось. Сначала на Лиане — холодный, оценивающий взгляд. Затем, медленно, с оттенком пресыщенного любопытства, он перенес его на Маргарет.
— Вы – похожи, — бросил он резко, без предисловий. Голос был не для комплимента, как будто он сравнивал два образца.
Маргарет слегка вздрогнула от неожиданности, но потом, по привычке, растерянно улыбнулась.
— О, да, мне часто так говорят. Лиана очень на меня похожа...
Томми, чтобы разрядить обстановку, резко перевёл взгляд на Крис:
— А ты, я смотрю, тоже вылитая мама! Тот же огонь в глазах.
Изабель, уже изрядно захмелев, махнула рукой, проливая вино.
— О, нет-нет! Характер — это всё от её отца. Камень. Абсолютный камень.
— Как у отца? — переспросил Томми, и его игривость на мгновение угасла, уступив место деловому интересу. Он пристально посмотрел на Крис.
Та улыбнулась. Улыбка была идеальной, отрепетированной маской.
«Да. Как у отца. Которого ты спасаешь. За что я тебя обожаю и ненавижу одновременно.»
— Как поживает твой отец? — спросил Томми прямо, без обиняков, сверля её глазами.
— Жив, — ответила Крис с холодноватой вежливостью. — Благодаря анонимному благодетелю, который оплатил курс лечения. Мы очень признательны незнакомцу.
Изабель заерзала, тема явно била по нервам.
— Да, это было... невероятно. Мы даже не знали, куда идти и кому молиться. А потом просто — чек. Анонимно. Будто из ниоткуда.
Томми отвел взгляд, сделав вид, что ему неловко за такую щедрость вселенной.
Адам же смотрел на брата не отрываясь. Долгим, тяжёлым, понимающим взглядом. Потом его губы искривились в едва заметной, холодной усмешке.
— Анонимно? — произнёс он ледяным тоном. — Прекрасно.
Лиана вскочила так резко, что её стул с визгом отъехал назад.
— Мне нужно воздуха.
Она вышла, хлопнув стеклянной дверью. Не попросив разрешения. Не глядя ни на кого.
Ночной холод обжёг кожу как пощёчина. Она стояла, обхватив себя руками, вдыхая морозный воздух, который обжигал лёгкие и не приносил облегчения. Только боль.
Она знала он выйдет за ней. Ждала этого. Считала секунды.
Дверь открылась ровно через девяносто секунд. Он не заставил ждать.
Она вздрогнула, когда на её плечи грубо накинули тяжёлый пиджак, пахнущий дорогим табаком, кожей и им. Запах был навязчивым, удушающим, как печать.
— Зачем ты здесь? — выдохнула она, не оборачиваясь, голос дрожал от ярости и холода.
— Ты ушла. Я пришёл. — Его ответ был простым, как удар топора.
Она резко обернулась, встала так близко, что могла видеть каждую морщинку у его холодных глаз.
— Я хочу жить. Без тебя. Без твоего дыхания у меня за спиной. Без твоего города, твоих правил, твоего взгляда на мою жизнь. Мне нужна свобода от тебя, Адам. Ты понял эти слова? Или они слишком сложны для твоего понимания?
Он смотрел на неё так, будто разглядывал интересный, но непослушный механизм. И она поймала себя на мысли:
Какая же я дура. Почему моё сердце бьётся в горле? Почему в его глазах я ищу хоть что-то, кроме расчёта?
Нет. Никаких слабостей.
— Ты повторяешь мантру, на которую у меня один ответ, — его голос был низким, ровным, без единой эмоции. — Если ты сбежала из Сильверплейна, я превращу в Сильверплейн этот город. Если ты прячешься в этом доме, я сожгу его дотла и построю свой на пепле. Мой мир будет везде, где есть ты.
Он шагнул вперёд и схватил её за запястье. Не взял, не прикоснулся — именно схватил. Железная хватка, от которой тут же пошла тупая боль и волна предательского тепла по всему телу. Холод забылся вмиг.
Он рванул её к себе, сократив расстояние до нуля.
— Я соскучился по этому лицу, — прошептал он, и в его шёпоте было больше угрозы, чем нежности.
— Сегодня ты играешь в мягкого, — выплюнула она, пытаясь вырваться. — В нормального. Но я помню, кто ты. Я видела тебя. Эта маска меня не обманет.
— Каким ты меня видела? — его голос прогремел тише, но резче. — Говори.
— Мужем Луцианы Монтелли! — закричала она, наконец вырывая руку. — С её кольцом на пальце и её тенью за спиной! Я не буду очередной твоей грязной тайной в чулане! Я не буду любовницей!
Он набросился на неё так стремительно, что она отпрянула к перилам. Его руки упёрлись по бокам от неё, запирая в клетке из его тела.
— Я тебе однажды сказал: не выковыривай из меня того дерьма, которое ты не готова увидеть, — его дыхание обжигало щёку. — Любовница? Это не про тебя.
Она засмеялась — горьким, надтреснутым смехом, в котором слышались слёзы.
— Тогда кто?! Кто я для тебя, Адам? Собственность? Игрушка? Трофей? Назови это!
Он наклонился ещё ближе, его губы почти касались её уха.
— Ты моя собственность. — В этом не было любви. Это был приговор. Констатация права владения.
В этот момент Маргарет, не в силах справиться с тревогой, вышла в прихожую. Услышала приглушённые, резкие голоса за стеклом. Замерла, прижавшись к стене. Рука непроизвольно поднялась ко рту.
Нехорошо подслушивать...
Но она не могла заставить себя уйти.
«Я знала... Этот красивый, холодный дьявол... У него на неё виды. Нет, не виды. Права.»
— Не смей так меня называть! — голос Лианы прозвучал сдавленно, как будто её душили. — Я не вещь! У чувств, которые ты испытываешь, даже названия нет! Это болезнь! Захват территории силой, не более.
Его лицо исказила мгновенная, яростная вспышка гнева. Он оттолкнулся от перил и схватил её за подбородок, заставив смотреть в глаза.
— Кто дал тебе право решать, что я чувствую?! — его голос сорвался на рык, низкий и опасный. — Ты маленькая девочка, которая думает, что понимает что-то о силе? Сила — это не позволять тебе уйти. Сила — это быть в твоей жизни, даже если ты будешь плеваться и кусаться. Ты думаешь, эти стены, эта мать за дверью, этот жалкий город — они тебя защитят? Они пыль. Я пройду сквозь них, когда захочу. Смирись с этим.
Он снова притянул её, и на этот раз в её движении навстречу был отчаяние, ненависть и непреодолимое влечение. Их лбы почти соприкоснулись.
— Перестань, — её шёпот был поломанным. — Всё, что ты есть... вся твоя жизнь, твоя жена, твоя «семья»... это яд. А я не хочу травиться.
— Слишком поздно, — прошипел он в ответ. — Ты уже отравлена. До самого последнего вздоха.
— Все что ты делаешь несовместимо с моей жизнью!
— Всё, что я делаю, — произнёс Адам с ледяной, почти скучающей откровенностью, — по определению несовместимо с чьим-либо покоем. Но тем не менее, ты всегда рядом.
— Не делай из меня соучастника, — Лиана сжала кулаки. — Это твоя навязчивая идея. Ты не отпускаешь. Ты вламываешься. Ты появляешься там, где тебя ненавидят.
— Лжёшь, — отрезал он, и в его голосе прозвучала плоская, не терпящая возражений правда. — Ты ненавидишь именно потому, что ждёшь. Ненависть — это та же страсть. Просто перевёрнутая.
Он сделал шаг, и пространство между ними сжалось до критического. Его взгляд изменился: исчезла отстранённость, осталась только чистая, хищная концентрация. Он смотрел на неё не как на противника, а как на предмет, который вот-вот будет возвращён на своё место.
— Хватит, — сказала она, но в её голосе дрогнула трещина.
Он действовал без предупреждения. Одна рука — железным обручем на талии, вторая — сжала затылок, пальцы вплелись в волосы, не больно, но неотвратимо. Он наклонил её лицо к своему, и она поняла — сейчас будет поцелуй. Не вопрос. Не просьба. Акция по восстановлению прав собственности.
— Нет, — выдохнула она, упираясь ладонью в его грудь. Камень. Сплошной, непробиваемый камень.
Он замер. Не отступил. Просто замер, будто его система дала сбой на нераспознанной команде.
— Повтори, — приказал он тихо. В его глазах вспыхнуло нечто опасное: недоумение, переходящее в ярость.
— Я сказала нет, Адам.
— Ты всегда это говоришь. А потом — сдаёшься.
— На этот раз — нет. — Она посмотрела ему прямо в глаза, её взгляд стал острым и чистым, как лезвие. — Пока на твоей руке это кольцо, ты для меня — запретная территория. Ты — муж Луцианы Монтелли. Ты прикасаешься ко мне — это будет не измена ей. Это будет оскорбление мне. Я не сталю грязь в основание своих отношений. Даже таких, как наши.
Она не оттолкнула его — она высвободилась, резким, сильным движением, и прошла мимо, спиной ощущая его взгляд — тяжёлый, как свинец, и горячий, как лава.
В дверях она почти столкнулась с Маргарет.
Мать стояла, прижавшись к косяку, с лицом, на котором смешались ужас, стыд и материнский инстинкт.
— Мама. Ты подслушивала, — это не было вопросом. Это был холодный, безжалостный приговор.
— Я... нет, я просто... воздух... проветрить хотела... — бормотала Маргарет, её глаза бегали, не находя фокуса.
В этот момент в проеме возник Адам. Он вошел, заполнив собой узкое пространство прихожей. Его взгляд, холодный и абсолютно спокойный, упал на Маргарет. И она замерла, словно кролик перед удавом, вся её болтовня застряла в горле.
Лиана, не оборачиваясь, растворилась в темноте гостиной.
Адам не сводил глаз с Маргарет. Его молчание было громче любого крика.
— Так значит... — наконец выдавила она, сглатывая ком в горле. — Вы... женаты.
— Да, — ответил он. Одно слово. Четко. Без тени смущения или оправданий.
— И... моя дочь... вам небезразлична? — спросила она, уже ненавидя себя за эту слабость, за этот подобострастный тон.
— Я в нее влюблен, — сказал он тем же ровным, фактологическим тоном, каким можно было бы сообщить курс акций.
Он смотрел на неё так, будто видел насквозь — все её страхи, её наивные надежды, её беспомощность. И в этом взгляде не было ни капли уважения к её материнскому статусу. Только оценка препятствия. Незначительного.
Маргарет молча кивнула, её плечи опустились под тяжестью этого признания.
— Ясно...— прошептала она. — Проходите.
Уголок его рта дёрнулся в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Не благодарность. Снисхождение. Он кивнул и проследовал дальше, его шаги гулко отдавались в притихшем доме.
Вечер умирал. От праздничного стола остались крошки, пятна вина и тягостное послевкусие. Томми поднялся первым, потянувшись с театральным вздохом.
— Нас ждёт мир, полный неотложных дел, — заявил он, бросив взгляд на Адама, который уже стоял у двери, застегивая перчатки.
Маргарет, на автомате исполняя роль хозяйки, подала им пальто.
— Вот, пожалуйста... Спасибо, что зашли.
Крис, наблюдавшая за этой сценой, громко фыркнула, скрестив руки на груди.
— Боже, смотри-ка. Мы ещё и в гардеробщицы им нанялись.
Томми одарил её ослепительной, ничего не значащей улыбкой.
— Очаровательное общество. Прямо жаль уезжать. — Его голос был сладким, как сироп, и таким же липким.
Они вышли. Но на последней секунде, уже на пороге, Адам обернулся. Его взгляд, точный и неумолимый, как луч лазера, прошил полумрак гостиной и нашел Лиану. Он задержался на ней на две, три, четыре секунды — безмолвный, но невероятно громкий. В этом взгляде было всё: и обещание, и угроза, и то самое, от чего у неё перехватило дыхание и сжалось всё внутри. Потом он развернулся и исчез в ночи.
Дверь закрылась. Тишина, которая воцарилась, была не мирной. Она была взрывоопасной, густой от невысказанного.
— Что ж... Я за всю свою жизнь не видела в нашем доме мужчины, который бы так... присутствовал, — нарушила молчание Элеонора, поправляя шаль. — Второй тоже ничего, конечно... но первый... тот, с глазами цвета грозового неба... Это же чистый грех на двух ногах.
Изабель закатилась похабным, довольным смехом.
— О да! Это не мужчина, это природное явление! Плечи, взгляд, эта... поступь. Чувствуется — рука тяжёлая. Настоящая порода. Таких только в фильмах встретишь.
— Прекратите делать из него идола! — рявкнула Лиана и тут же сжалась, поняв, что её реакция лишь подтвердила их догадки.
— Дорогая, он весь вечер смотрел на тебя так, будто ты и есть тот самый стейк, — не унималась Изабель. — А голубоглазый ангелочек... мне он мил. Очень. Душевный, видно.
— Да, он действительно излучает какую-то... опасную обаятельность, — согласилась Элеонора. — А он смотрел только на Крис, милая. Кажется, пары сложились сами собой.
Они снова захихикали, как две школьницы.
Маргарет попыталась вставить своё, но голос её звучал слабо:
— Перестаньте...
Они поднялись по лестнице, и через несколько минут каждый оказался в своей комнате, наедине со своими мыслями.
Лиана стояла у окна, глядя на пустую улицу. Она тряслась от ярости. Не на него. На себя. На это предательское тело, которое помнило каждое его прикосновение. На этот разум, который, вопреки всему, искал в его словах хоть крупицу правды.
Почему он? Почему этот самый сложный, самый опасный, самый невозможный из всех?
Тем временем в салоне машины, мчавшейся по ночному шоссе, Адам, глядя в темноту за окном, бросил, не поворачивая головы:
— Каин ждет.
— Значит, опять до рассвета, — констатировал Томми, и в его голосе не было удивления, лишь усталое принятие.
— Сегодня ночью спать будут только слабые, — ровно ответил Адам.
Машина растворилась в чёрной ленте дороги, увозя с собой ледяное спокойствие одного и напускную лёгкость другого. Ночь только начиналась.
______________________________
Заброшенная фабрика на окраине казалась не просто покинутой, а проклятой. Её обугленные кирпичные стены, лишённые стёкол окна-глазницы и скрипящие на ветру железные фермы под рваной крышей создавали ощущение, что время здесь остановилось в момент агонии. Когда-то цеха гудели от работы станков, теперь же единственным звуком был свист ночного ветра в пустотах, далекий и тоскливый, как похоронный марш. Лучи фар от чёрного внедорожника врезались в темноту, выхватывая из мрака лужи масла и дождевой воды на потрескавшемся бетоне. Воздух был спёртым и тяжёлым, пропитанным запахом ржавчины, затхлой пыли и сладковатым, металлическим душком старой крови — ароматом, который въелся в самые стены.
Машина остановилась, заглушив мотор. Тишина навалилась сразу, плотная и зловещая.
Двери открылись синхронно. Адам и Томми вышли, их тени, вытянутые светом фар, легли на ржавые ворота. У проёма, прислонившись к бетонной колонне, покрытой граффити, стоял Каин. Его дорогая рубашка была порвана на плече, обнажая синяк, а на сбитых костяшках пальцев засохла бурая, свежая кровь — он даже не удосужился её вытереть. Увидев их, он растянул губы в медленной, усталой ухмылке, в которой читалось скорее удовлетворение, чем приветствие.
— Ну где вы были? — прохрипел он, отталкиваясь от колонны. — Я уже начал скучать.
Адам прошёл мимо него, не удостоив взглядом, будто Каин был всего лишь частью мрачного пейзажа. Его шаги гулко отдавались в пустом пространстве.
— Всё готово? — спросил он ровным, лишённым всяких интонаций голосом.
— Ещё как готово, — Каин выпрямился во весь рост, и в его глазах вспыхнул тот самый знакомый, животный огонёк. — Я, знаешь, получил настоящее удовольствие. Люблю таких... Низких тварей. Тех, у кого в глазах нет ничего человеческого. Наказывать их — одно удовольствие.
Они вошли в главный цех. Пространство было гигантским, как пасть чудовища. Где-то высоко под потолком скрипела сорвавшаяся с креплений железная балка. И в самом центре этого царства разрушения, под слабым светом единственной аварийной лампы, стояла кровать.
Она была абсурдно огромной, с высоким изголовьем, покрытая белоснежным, натянутым в струну бельём, которое слепило своей чистотой. Казалось, её вырвали из люксового номера пятизвёздочного отеля и нарочно поставили сюда, в самый ад, как насмешку, как символ извращённой роскоши среди гнили. Подушки лежали идеально ровно. Этот островок холёного порядка в море хаоса и грязи резал глаза, вызывая тошнотворный диссонанс.
И у дальней стены, под потёками какой-то старой ржавой жидкости, они.
Связанные одной длинной, грубой верёвкой, переброшенной через ржавый крюк в стене, они стояли плечом к плечу, как скот на бойне. Верёвка впивалась в плоть, нарушая кровообращение.
Трут, как их номинальный главарь, стоял чуть впереди. Его кривая, привычная усмешка больше походила на нервный тик. В мутных, налитых кровью глазах плескался уже откровенный, липкий страх. Он пытался держать осанку, но спина предательственно сгибалась.
Рядом, тяжело дыша, как загнанный бык, стоял Боровик. Пот широкими ручьями стекал с его лысого черепа и жирных щёк, образуя тёмные пятна на грязной футболке. Его огромные, потные ладони беспомошно сжимались и разжимались.
Клинок дёргался, как марионетка на расшатанных нитках. Его тощее тело била мелкая дрожь, голова неестественно подёргивалась, а губы беззвучно шептали какую-то бессвязную молитву или проклятие.
Вонючка, пытаясь сохранить остатки бравады, скалил свои жёлтые, кривые зубы. Но запах страха, исходивший от него, теперь перебивал даже его привычное зловоние.
Шнырь беспрестанно ёрзал, его крысиные глазки метались по помещению, выискивая хоть какую-то лазейку, путь к бегству. Каждое движение выдавало в нём паникующего труса.
Хрипун, привязанный рядом, сотрясался от глухого, разрывающего кашля. С каждым приступом он сгибался пополам, и на бетон у его ног летели тёмные, вязкие брызги. Его воспалённые, ненавидящие глаза смотрели в пустоту.
И замыкал эту шеренгу Псарь. Юношеское, обезображенное прыщами и дикими татуировками лицо было искажено. Тупая злоба в его глазах боролась с нарастающей животной паникой, отчего его дыхание стало частым и прерывистым, как у загнанного зверя.
На них уже явно поработал Каин. Не для убийства. Для урока. Следы его «воспитания» — ссадины, гематомы, рваные раны — красовались на их телах, делая и без того жалкую картину отталкивающей.
Адам начал медленную прогулку вдоль этой живой стены. Его кожаные ботинки отчётливо стучали по бетону, и каждый звук отдавался в тишине цеха, как удар метронома, отсчитывающего последние секунды. Он изучал их без малейшего интереса, с холодным, клиническим вниманием энтомолога, разглядывающего редких, но отвратительных насекомых.
— Грязные, никчёмные ублюдки, — произнёс он наконец. Его голос был тихим, но каждое слово падало, как камень. — Отработанный шлак. Отбросы.
Трут попытался что-то выговорить, но из его пересохшего горла вырвался лишь хрип. Ухмылка превратилась в гримасу боли.
— Вы хотели положить свои грязные лапы на то, что принадлежит мне, — продолжил Адам, остановившись прямо перед Трутом. — Вы получили приказ. Или были готовы его выполнить. Без вопросов. С рабской готовностью.
Он отвёл взгляд от Трута, обводя всю шеренгу ледяным взором, в котором не было ни гнева, ни ярости — только абсолютное, бездонное презрение.
— Не питайте иллюзий. Отсюда вы не уйдёте просто так. Никто не уйдёт.
В зале повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Боровика и клокочущим кашлем Хрипуна.
— Но прежде чем мы перейдём к итогу... — Адам слегка повернул голову, его профиль в полумраке казался высеченным изо льда. — Вам выпала честь выполнить последнее поручение. Очень... наглядное.
Он не повысил голос, но каждое слово было чётким и не терпящим возражений.
— Приводи, — бросил он через плечо Каину.
Тот, не скрывая садистского предвкушения, приложил два пальца ко рту и издал короткий, пронзительный свист, резанувший по нервам.
Из тёмного бокового прохода, ведущего в какие-то подсобки, двое крупных мужчин в чёрном вывели Луциану Монтелли.
Она была в том самом вечернем платье от Valentino, в котором её, должно быть, взяли, — теперь оно было измято, с кружевным подолом, порванным о что-то острое. Её идеальная укладка превратилась в хаос спутанных волос, струящаяся тушь чёрными ручьями размазалась по щекам, смешиваясь со слезами и грязью. Она рыдала, её тело вырывалось из грубых хваток, голос, обычно такой бархатный и властный, срывался на визгливый, истеричный крик.
— Адам! — завопила она, увидев мужа. Её глаза, широко раскрытые от ужаса, искали в его лице хоть каплю знакомого, хоть тень того человека, за которого она выходила замуж. — Я твоя жена! Ты понимаешь?! Что ты творишь?! Ты совсем спятил?!
Её безумный взгляд метнулся к стене, к тем семи фигурам, привязанным верёвкой. К тем, кому она сама, с холодной расчетливостью, отдавала приказы — убрать Лиану.
И в их глазах она увидела конец. Ни преданности, ни надежды на спасение. Только звериную злобу, переходящую в ненависть к ней самой. Они оказались здесь из-за неё. И теперь они смотрели на неё как на причину всех своих мук. Жалости не было. Было желание разорвать её в клочья.
— Ты... что ты задумал?! — её крик стал пронзительным, почти нечеловеческим. — Это ошибка! Адам, послушай меня! Это всё какая-то ужасная ошибка! Отпусти меня!
Адам повернулся к ней. Медленно, как будто движимый невероятной силой тяжести. Его лицо, освещённое мерцающим светом лампы, было абсолютно бесстрастным. Холодным. Совершенно чужим. В его глазах не было ни гнева на измену, ни боли от предательства. Была только ледяная, беспристрастная решимость механика, пришедшего удалить неисправную, опасную деталь.
Он не сказал ни слова. Просто смотрел. И в этой тишине, под его взглядом, истерика Луцианы начала затухать, сменяясь леденящим душу, первобытным пониманием. Она поняла, что все её козыри — статус, имя, брак — ничего не стоят. Здесь, в этом заброшенном цеху, действуют другие законы. И судья вынес приговор.
Тишина в цеху стала абсолютной, звенящей. Адам двинулся к Луциане. Не шагом — нет. Это было медленное, неотвратимое сближение зверя, уже отбросившего всякие условности. Его рука взметнулась, и пальцы, холодные и твёрдые, как стальные клещи, впились ей в челюсть, подчистую сдирая остатки туши. Он грубо приподнял её лицо, заставив смотреть прямо в свои глаза — пустые, как ледяные озера.
— Ты хотела, — его голос был низким, почти интимным шепотом, который, однако, резал тишину, как нож, — чтобы эти семеро уе*ков изнасиловали Лиану. Хотела этого.
Луциана замотала головой, пытаясь вырваться, из её горла вырывались сдавленные, животные звуки: «Нет... нет...»
Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с копотью и кровью на его пальцах.
— Отвечай! — его крик грохнул, как взрыв, заставив вздрогнуть даже Каина. Эхо покатилось по ржавым фермам. — Я сказал — ОТВЕЧАЙ!
Она захлебнулась, её тело обмякло от ужаса.
— Я... я сказала тебе тогда... — её голос был хриплым, разбитым. — Я дала тебе слово... «Если это будет стоить мне жизни — я уничтожу эту девчонку».
— Уничтожишь? — Адам повторил, и на его губах появилось что-то ужасное, что-то среднее между усмешкой и оскалом. — Отлично. Тогда тебе предстоит пережить то, что ты для неё приготовила.
Осознание ударило в Луциану, как ток. Её глаза округлились от немого, первобытного ужаса. Она начала выть, дёргаться в его железной хватке, её ноги в изящных лодочках забились в воздухе, будто она пыталась оттолкнуть саму реальность. «Нет!Не может быть! Ты с ума сошел! Я твоя жена! ААААА!»
Он с отвращением отшвырнул её голову назад и кивнул двум своим людям, стоявшим в тени. Это были не просто охранники. Это были инструменты — крупные, молчаливые, с каменными лицами ветеранов, видавших всякое. Их звали Рикардо и Марко. Без лишних слов они шагнули вперёд. Один зажал Луциану, которая выла и брыкалась, как загнанная лошадь, другой — грубо, не церемонясь, запихал ей в рот широкий кусок серебряного кляпа. Ее руки были скручены за спину тем же самым скотчем, плотно, до побеления пальцев.
Они подняли её, безжизненно обмякшее, но всё ещё дёргающееся тело, и бросили на ослепительно белую кровать. Контраст был кощунственным: измятое дорогое платье, перекошенное от ужаса лицо с залепленным ртом — на этой стерильной, брачной белизне.
Семеро у стены замерли, наблюдая. На их лицах была смесь животного страха, болезненного возбуждения и полного отчаяния. Шнырь отвернулся, его тошнило. Хрипун кашлял, захлёбываясь собственными внутренностями. Псарь смотрел, заворожённый, в его глазах вспыхнула искра садистского интереса, тут же погашенная страхом за свою шкуру. Это было мерзко. Невыносимо мерзко.
Адам медленно обошёл кровать, его взгляд скользил по Луциане с холодным, научным отвращением. Казалось, он наблюдает за разворачивающимся биологическим экспериментом.
Томми, бледный как полотно, не выдержал. Он схватил Адама за локоть, его голос дрожал:
— Адам... ты же не будешь делать с ней... это. На самом деле. Посмотри на неё!
Адам медленно повернул к нему голову.
— Нет, — сказал он тихо. — Я не буду делать с ней то же самое, что она хотела сделать с Лианой. Лиана бы этого не вынесла. Я бы этого не вынес.
Последняя фраза вырвалась с такой свирепой, сдерживаемой яростью, что Томми отпрянул. Адам с силой ударил кулаком по деревянному изголовью кровати. Раздался сухой, громкий хруст — резная деталь треснула и откололась.
— Ты передала приказ. «Чтобы от неё ничего не осталось». После них всех семерых. Верно?
Адам склонился над Луцианой, его лицо оказалось в сантиметрах от её залитых слезами глаз.
— До чего же ты гнилая.
Она что-то кричала в ответ, но кляп превращал её слова в бессмысленное, яростное мычание. «Для чего? Для тебя, мразь! Всё для тебя!» — будто бы звучало в этом мычании.
Затем Адам резко выпрямился и повернулся к семерым. Ярость, которую он сдерживал, вырвалась наружу. Его всего трясло — мелкая, неконтролируемая дрожь ярости при мысли, что эти руки, эти взгляды могли коснуться Лианы.
— Кто из вас хочет её? — его голос был хриплым от злости.
Луциана забилась на кровати, издавая приглушённые визги.
— Тихо! — рявкнул Адам, не глядя на неё. — Я спрашиваю: кто из вас? Не все. Один. Всего лишь один. Самый... «приятный». Кто хочет её? Она хороша. Поверьте, вам понравится.
В цеху стояла гробовая тишина. Они переводили взгляды друг на друга, на Адама, на Луциану. Трут был бледнее мела. Боровик тяжело дышал.
— Выберите сами, — прошипел Вонючка, его глаза бегали по товарищам. — Но... она же ваша жена! Разве... разве потом мы сможем жить после того, что... ты же убьёшь нас! — Он посмотрел на Адама, ища в его лице хоть намёк.
— Нет, — ледяным тоном ответил Адам. — Этот единственный, кто захочет, возможно выживет. Вполне возможно уйдёт отсюда на своих ногах. Остальные... остальные умрут. Сейчас. У вас есть десять секунд.
Среди них начался хаос. Они закричали, захрипели, начали толкаться, пытаясь отодвинуть от себя страшный «выбор». Клинок истерично забормотал. Шнырь заплакал.
— ТИХО! — рёв Адама заткнул всех. Он обвёл их взглядом. Его взгляд, тяжёлый и неумолимый, остановился на Псаре. Тот встретил его взгляд, и в его глазах, помимо страха, вспыхнула та самая тёмная, рабская готовность.
— Ты, — сказал Адам без эмоций. — Я выбираю тебя. Проходи.
Псарь сделал неуверенный шаг вперёд, верёвка натянулась, увлекая за собой других. Каин быстрым движением ножа перерезал верёвку рядом с ним, освобождая его. На лице Псаря была смесь ужаса и какого-то извращённого, подобострастного возбуждения. Он как будто и правда захотел этого, увидев в этом шанс и способ угодить самому дьяволу.
— Сделай с ней это, — приказал Адам.
Луциана забилась в новом приступе ужаса, её крики стали пронзительными даже через скотч.
— И чтобы у тебя, — перебил её Адам, обращаясь к ней, но глядя на Псаря, — никогда больше в жизни не возникло мысли как-то навредить Лиане. Томми, подними трубку. Снимай.
Томми, с лицом, полным отвращения и внутренней борьбы, дрожащими руками достал телефон. Он включил камеру, и красная точка записи замигала в полумраке.
Адам начал ходить вокруг кровати, как режиссёр, проверяющий кадр. Псарь, опьянённый страхом и разрешением, неуклюже залез на Луциану, прижал её к матрасу.
— Давай, — сказал Адам, глядя прямо в объектив. — Сделай это. Соверши это с моей женой. Я разрешаю. — Он повернулся к воображаемой аудитории за камерой Томми. — И вот, господа. Сейчас будет акт наказания. Насилие над моей женой, которого она полностью заслужила. Начинай.
Он отошёл в сторону, скрестив руки на груди. Его лицо было каменной маской.
Псарь, тяжело дыша, начал. Он рвал её платье, целовал вернее, кусал ее шею, плечи. Его грязные руки лапали её тело. Томми всё это снимал, его рука всё сильнее дрожала. Псарь стянул с неё остатки нижнего белья. Луциана замерла, её глаза, полные слез, широко раскрылись, уставясь в потолок — в них был уже только шок, отключение.
И в этот момент, когда Псарь уже практически был готов войти в неё, Томми не выдержал. Он опустил камеру.
— Это мерзко. Я не могу... Я не хочу, чтобы мой брат был причастен к такому. Останови это, Адам.
Адам взглянул на него. В его глазах бушевала буря.
— А она хотела сделать это с ней. Причём она хотела, чтобы это сделали все семеро. Посмотри на них! — он махнул рукой в сторону стены. — Все семеро и одна Лиана! Ты понимаешь мою злость, Томми?!
— Я понимаю, Адам, — сказал Томми тихо, с болью. — Я понимаю тебя. Но это... это уже не мы.
Что-то дрогнуло в ледяной маске Адама. Он посмотрел на Луциану, на её остекленевший, невидящий взгляд, на грязного Псаря над ней.
И это что-то внутри него сломалось. Не в сторону жалости. В сторону ещё более холодной ярости.
В следующее мгновение Адам подорвался, как пружина. Он схватил Псаря за шиворот и с нечеловеческой силой швырнул его прочь от кровати. Тот с глухим стуком ударился о бетонный пол.
Адам не стал ничего говорить. Он просто достал из-под пиджака пистолет с глушителем, подошёл к оглушённому Псарю, приставил ствол к его лбу и спустил курок. Тихый хлопок. Фонтан крови и мозговых тканей брызнул на белоснежную простыню рядом с Луцианой. Она забилась в истерике, завывая сквозь скотч, вся в алых брызгах.
Затем Адам развернулся. Его движения были быстрыми, точными, автоматическими. Он шёл вдоль стены, и тихие хлопки следовали один за другим. Вонючка. Шнырь. Клинок. Хрипун. Боровик. Трут. Ни мольбы, ни крики не помогли. Только хлопки и тяжёлые звуки падающих тел. Вонь пороха смешалась с запахом крови, мочи и страха.
Томми отвернулся, закрыв глаза. Он глубоко, с облегчением выдохнул. Адам не позволил кошмару дойти до конца. Он нашёл другой, ещё более беспощадный конец.
Когда последнее тело рухнуло, Адам подошёл к кровати. Луциана лежала неподвижно, смотря в потолок, лишь её грудь судорожно вздымалась. Вся её правая половина была залита тёмной, липкой кровью. Он наклонился, сорвал с её рта кляп. Она не закричала. Только тихий, непрекращающийся стон вырвался из её губ.
Он грубо взял её за подбородок, заставил посмотреть на себя.
— Смотри, — сказал он тихо, но так, что каждое слово врезалось, как татуировка. — Ты не справилась со мной. Ты никогда не справишься со мной. Поверь мне. Что бы ты ни делала, что бы ни задумывала — ты проиграла. Никто не справится. Запомни это. На всю свою долгую, несчастную жизнь.
Он отпустил её лицо, и оно бессильно упало на окровавленную подушку. Он оставил её там — лежать среди крови и смерти в её белом платье.
— Прибери здесь всё, — бросил он Каину, даже не оглядываясь, и направился к выходу, его пиджак был запачкан.
Томми молча последовал за ним, потрясённый и опустошённый.
Когда они вышли, Каин подошёл к краю кровати и посмотрел на Луциану. В его глазах не было ни жалости, ни злорадства. Было почти профессиональное любопытство.
— Как же тебе повезло, — произнёс он задумчиво. — И я искренне восхищаюсь этим человеком. — Он обернулся к Рикардо и Марко, которые уже начали готовить мешки и хлорку. — Я горжусь, что это человек — мой босс. Вы просто посмотрите. Непобедимый. Теперь и от меня, Адам, ты будешь непобедимым. Что ж, — он хлопнул в ладоши, — пора тут прибраться. Основательно.
__________
Ледяная вода из шланга, подключенного к ржавому крану, обожгла кожу. Луциана скребла ногтями по лицу, шее, рукам, смывая алые брызги, впившиеся в поры. Она терла кожу до красноты, до боли, но ощущение липкой, чужой крови — крови Псаря — не исчезало. Оно было уже не снаружи, а под кожей. Память вцепилась в неё когтями.
Ей молча подали пакет с одеждой — простые чёрные тренировочные штаны и бесформенный худи. Никакого шёлка, никакого кашемира. Унижение было в каждой детали. Она переоделась, сбрасывая изорванное платье Valentino в грязную лужу, не глядя. Ткань новой одежды была грубой, холодной, но она не могла согреться. Дрожь шла изнутри — мелкая, неконтролируемая, от глубочайшего потрясения и ярости.
Как только за ней захлопнулась дверь убогой подсобки, оставив её в относительном одиночестве, сдерживаемая плотина прорвалась.
Она не плакала. Она взрывалась.
С глухим рыком она швырнула в стену пустую металлическую канистру. Грохот эхом разнёсся по пустому цеху. Потом пошла рука: обшарпанный деревянный ящик, ржавые гаечные ключи, обрывки каких-то проводов. Всё летело с силой, рождённой чистым, неразбавленным бешенством.
— Маленькая сучка! Гадкая! Дрянь! — её крик, хриплый и сорванный, разрывал тишину. Она била кулаком по бетонной стене, чувствуя, как кости протестуют от боли. — Смотри, что он со мной сделал! Слышишь?! Ты довольна?!
Обращалась она в пустоту, к призраку Лианы, к самой себе, к миру — было неважно.
— Тебе повезло! — выкрикнула она, и голос её на мгновение сорвался в истерический визг. — Повезло, что ты не оказалась на моём месте сегодня! На моей кровати! В моей крови! Она тяжело дышала, опираясь ладонями о колени. Потом медленно выпрямилась. Слёзы ярости высыхали на щеках, оставляя солёные дорожки на грязной коже. — Но я никогда этого не прощу. Никогда. Слышишь? Я никогда не прощу тебе того, что ты — та самая! Та, кого он любит!
Последние слова она прошипела уже почти тихо, но с такой концентрацией ненависти, что воздух вокруг, казалось, загустел.
Когда она вышла, её лицо было очищено не водой, а этим безумным приступом. В глазах не осталось и намёка на сломленность. Там горел холодный, расчётливый огонь мести. Она была опасна не истерикой, а этой новой, хладнокровной яростью.
Каин ждал её у чёрного внедорожника с тонированными стёклами. Он изучал её лицо, но не задал ни одного вопроса. Его работа здесь была закончена.
— Машина довезёт тебя прямо до особняка в Сильверплейне, — сказал он ровно, без интонации. Констатация факта.
Ей вернули маленькую клатч, телефон. Никаких извинений, никаких комментариев. Дверь захлопнулась, изолируя её в тихом, прохладном салоне. Машина тронулась, увозя её из этого кошмара в другой — в пустоту её собственного безупречного дома.
Через пятнадцать минут телефон завибрировал в её судорожно сжатой руке. На экране — Сильвия.
Луциана нажала на ответ, поднеся аппарат к уху.
— Я перезвоню позже, — бросила она сразу, голос был хриплым, но контролируемым.
— Ну что? — проигнорировав её слова, Сильвия впилась в суть. Её голос звучал как всегда — нетерпеливо и остро. — Задание выполнено? С этой девчонкой?
Луциана издала короткий, сухой, беззвучный смешок.
— Нет. Не смогла. Адам... он был там. Он опередил. — Она сделала паузу, чтобы её следующие слова легли точно, как нож. — И он... он едва не позволил одному из этих крыс сделать со мной то же самое, что я планировала для неё.
На той стороне провода повисла секунда ошеломлённой тишины, затем взрыв.
— Что?! — голос Сильвии взметнулся. — Ты врешь! Он не посмел бы! Он твой муж! Это просто... запугивание!
— Запугивание? — Луциана медленно повторила, и в её тоне зазвучала ледяная, горькая ирония. — Он привязал меня к кровати на той же фабрике, Сильвия. И поставил передо мной того ублюдка. Я видела это в его глазах. Он мог. Но не сделал, конечно не сделал. Он ведь мой муж.
Холодная пауза стала ещё гуще.
— Ничего, — наконец произнесла Сильвия, и её голос приобрёл стальное, ядовитое звучание. — Он заплатит за это. Мы заставим его заплатить.
Связь прервалась.
Почти тут же, словно спланированно, на экране телефона Луцианы всплыло новое уведомление. Неизвестный номер. Вложение: видеофайл.
Подпись была безликой и безжалостной в своей простоте:
«Любая новая попытка — и это увидят все твои друзья, вся твоя «семья», каждый клуб, в котором ты королева. Ты навсегда останешься жертвой в этом кадре. Помни об этом».
Луциана уставилась на экран несколько секунд. Потом её губы дрогнули. Сначала тихий смешок, потом громкий, надрывный хохот вырвался из её груди. Она смеялась так истерично и горько, что водитель встревоженно взглянул в зеркало заднего вида.
— Какой же ты глупец, Адам, — прошептала она, когда смех утих, оставив после себя только холодную, острейшую ненависть. — Гений, стратег, король... и такой слепой. Тебе даже в голову не пришло, кому ещё я могу это показать. И с каким рассказом.
Дрожащим от адреналина пальцем она нажала «воспроизвести».
Видео, снятое Томми, было мастерским ударом ниже пояса. Оно обрывалось именно в тот кульминационный момент, когда её платье было порвано, а грязные руки Псаря ползали по её телу. Зритель, не знающий контекста, видел одно: Луциана Монтелли, привязанная, беспомощная, и мужчина, готовый её изнасиловать. А камера выключалась до выстрела. До вмешательства Адама. До «спасения».
Это была идеальная ложь. Готовая правда, из которой вырезали неудобный финал.
Новая улыбка, медленная и страшная, тронула её губы.
— Жди, дорогая, — прошипела она в темноту салона, глядя на мелькающие за окном огни. — Скоро тебе придёт маленький подарочек. После которого ты больше никогда не посмотришь на своего спасителя прежними глазами. Ты будешь видеть в нём того же монстра, что и я. И это разорвет тебя изнутри.
Адам был уверен, что сегодняшней демонстрации хватит. Что страх и унижение поставят жирную, окончательную точку. Он просчитал её ярость, её обиду, но просчитал степень её безумия. Он не учёл, что униженная гордыня — опаснее страха смерти. И что Луциана была готова сжечь всё дотла, включая саму себя, лишь бы отомстить той, кто, как она верила, украла её место.
______________________________
В доме пахло корицей, шоколадом и тёплым, безопасным уютом. На кухонном столе догорали свечи на торте Маргарет. Громкий, немного натянутый смех Крис и Эммы заполнял пространство, пытаясь отогнать тени, пришедшие с прошлого вечера.
Лиана стояла у огромного окна в гостиной, прислонившись лбом к прохладному стеклу. За ним лежала чёрная, непроглядная тишь предместий. Но в ней она видела не тьму, а его лицо. Слышала не тишину, а его низкий, холодный голос, произносящий слова, от которых сжималось всё внутри: «Ты моя».
— Дура, — прошептала она себе, закрывая глаза. — Какая же ты законченная, беспросветная дура. Ты хотела, чтобы он тебя поцеловал. Ты ждала этого. Даже когда кричала «нет».
Она резко отшатнулась от окна, будто обжёгшись. Слишком опасно. Слишком глубоко.
Позже, в тишине своей комнаты, когда праздничный гам утих, она сидела на краю кровати. Адреналин ушёл, оставив после себя странную, щемящую пустоту и неотвязное, предательское биение сердца где-то в горле.
Телефон на тумбочке вздрогнул и завибрировал, освещая темноту холодным синим светом. Входящее сообщение. Видеофайл. От: Неизвестный номер.
Предчувствие, холодное и тяжёлое, упало в живот комом. Палец повис над экраном на секунду. Инстинкт кричал: «Не открывай! Выбрось!»
Но она нажала.
Экран залился светом. Камера дрожала, снимая сцену в ужасающих, но чётких деталях: заброшенный цех, ослепительно белая кровать. И на ней...
Лиана замерла. Дыхание перехватило.
Мир, только начавший обретать какие-то контуры после вчерашнего кошмара, снова рухнул. Но теперь — в абсолютно новую, гораздо более тёмную и липкую бездну.
Истерика началась не со всхлипа, а с ледяного, пронзительного молчания. Лиана смотрела на экран, и её тело будто окаменело. Затем раздался звук — не крик, а сдавленный, животный визг, вырвавшийся из самой глубины лёгких. Телефон выпал из её рук на ковёр.
— Нет, — прошептала она. Потом громче: — Нет. Нет, нет, НЕТ!
Её глаза были прикованы к упавшему экрану, где запись начала играть заново, немое кино кошмара. Она слышала голос Адама, холодный и чёткий, словно он стоял рядом: «Господа, сейчас будет акт наказания. Насилие над моей женой, которого она полностью заслужила. Начинай».
Эмма и Крис, прибежавшие на звук, застыли в дверях. Их взгляды переметнулись с лица Лианы, искажённого ужасом, на светящийся экран. Картинка была обрывочной, трясущейся, но достаточно ясной. Белая кровать. Привязанная женщина. Мужчина, который лезет на неё. И голос Адама за кадром.
Крис первой сообразила. Она бросилась к телефону и начала смотреть видео, а за ней и Эмма.
Лиану начало трясти. Мелкая, неконтролируемая дрожь, будто её выставили на ледяной ветер. Она обхватила себя руками, но это не помогало. Зубы стучали.
— Он... он... — она не могла выговорить. Воздух свистел в её горле. В глазах помутнело, комната поплыла. Она почувствовала, как пол уходит из-под ног, а в животе скрутило тошнотворной судорогой.
— Лиана! — крикнула Эмма, но та уже, спотыкаясь, побежала в ванную.
Она рухнула на колени перед унитазом, её чуть не вырвало от чистого, физиологического отвращения. Голова кружилась так сильно, что она упала с коленей на холодный кафель. Слёзы текли ручьями. Она задыхалась, ловя ртом воздух, но в лёгкие ничего не поступало — только панические, короткие всхлипы.
Крис и Эмма ворвались вслед за ней.
— Боже мой, Ли, дыши, просто дыши! — кричала Крис, хватая её за плечи.
Эмма, бледная как смерть, мочила под струёй воды полотенце. — Он... он реально... это... изнасилование? Он устроил... — она не могла договорить, её тоже начало трясти.
Крис грубо, пытаясь привести её в чувство, стала умывать Лиане лицо ледяной водой, затем шлёпнула по щекам — не сильно, но резко.
— Лиана! Очнись! С тобой всё?! Ты меня слышишь?!
Но Лиана не слышала. В её голове стоял гул, сквозь который прорывались только обрывки увиденного: белое бельё, чёрный ремень пистолета у Адама на поясе, его бесстрастное лицо в полумраке. Она сидела на полу, мокрая, дрожащая, и беззвучно плакала, уставившись в одну точку.
Это состояние длилось минут двадцать — вечность. Эмма, не в силах оставаться в маленькой ванной, вышла и начала метаться по комнате, сжимая голову руками.
— Я не могу в это поверить... Не могу... Это Томми снимал? Томми? — её голос срывался на истерический шёпот.
Крис вышла к ней, её собственные руки дрожали.
— Они оба. Они оба там были. Они оба это сделали.
В этот момент луч фар из окна прорезал темноту комнаты. Крис подскочила к окну и отдернула занавеску.
— Нет... — выдохнула она. — Нет, нет, нет они тут...
На подъездной дорожке, прямо у их дома, стояли два чёрных внедорожника. Из них вышли Адам, Томми и Каин. Каин что-то передавал Адаму, тот в ответ вручил ему толстую пачку купюр. Каин, довольно ухмыляясь, отошёл к своей машине. Адам с Томми что-то тихо обсуждали, собираясь подойти к дому.
И тут что-то в Лиане щёлкнуло. Шок, паралич, отчаяние — всё это испарилось, сменившись ослепляющей, белой яростью. Она поднялась с пола. Её лицо было мокрым, бледным, но глаза горели.
— Лиана, куда ты?! — Эмма бросилась к ней, пытаясь схватить за руку.
— Отпусти меня, — голос Лианы звучал хрипло и страшно ровно.
— Ты ненормальная! Ты пойдёшь к нему? Ты видела, что он делает на этом видео?! Он ненормальный! Он способен на всё!
— Мне плевать! — рявкнула Лиана, с силой вырываясь. — Пусть сделает со мной всё, что хочет! Раз для него не существует никаких принципов, никаких границ — пусть сделает! Мне уже всё равно!
Она вырвалась, схватила с кровати свой телефон и, как торнадо, вылетела из комнаты. Крис и Эмма бросились за ней.
Маргарет, Изабель и Элеонора в дальней комнате, под звуки джаза, ничего не слышали. Тишину ночи разорвал только грохот распахнутой входной двери.
Адам и Томми, уже почти дошедшие обратно до машины, остановились. Они увидели, как на пороге появляется Лиана, а следом за ней — искажённые ужасом Эмма и Крис.
Каин, уже сидевший за рулём, опустил стекло, наблюдая.
— Девочки, — начал Томми, пытаясь натянуть привычную лёгкую улыбку. — Что-то случилось? Почему вы...
— Заткнись! — прошипела Крис, её голос дрожал от ненависти. — Вы больные ублюдки.
Томми оторопел. — С какой стати такая...
Он не договорил. Лиана медленно, на неуверенных, ватных ногах, спустилась по ступенькам и подошла к Адаму. Она подошла так близко, что он увидел всё: мокрые от слёз и воды ресницы, трясущиеся губы, пульсирующую височную артерию. Он сразу понял — что-то не так. Не так категорически.
— Почему ты не в психиатрической больнице? — тихо, но отчётливо спросила она.
Адам нахмурился. — Что?
— Почему ты не в психиатрической больнице, чёртов ублюдок?! — она крикнула уже во весь голос, и её голос сорвался на визг.
Он молниеносно схватил её за плечи, впиваясь пальцами в ткань худи.
— Ты как со мной разговариваешь?
— Как я могу разговаривать с человеком, который устроил изнасилование своей жене?! — завопила она. Слёзы хлынули из её глаз с новой силой, но теперь это были слёзы ярости и полного крушения. — ТЫ ЖЕНИЛСЯ НА НЕЙ! И ТЫ... ТЫ ЭТО СНЯЛ?! ТЫ СДЕЛАЛ ЭТО?! ТЫ СТОЯЛ И СМОТРЕЛ?!
В голове у Адама мгновенно сложилась картина. Видео. Видео, которое он отправил Луциане как угрозу. «Дерьмо», — холодно констатировал он сам себе. Он посмотрел на её лицо, искажённое болью и отвращением, и понял — сейчас никакие слова, никакие объяснения не пройдут. Она видела монтаж. Видела сфабрикованную правду. И она верила в неё всем своим разорванным сердцем.
— Что, молчишь? — она попыталась толкнуть его в грудь, но он даже не пошатнулся. — Как такого человека, как ты, ещё носят земля? Как ты мог? КАК ТЫ МОГ?! Я была такой дурой... такой наивной, слепой дурой, что поверила, что в тебе есть что-то человеческое! А ты просто садист! Психопат! Ты монстр!
Её истерика была настолько сильной, такой искренней и разрушительной, что Адам, обычно железный, почувствовал острое, непривычное чувство — нечто вроде вины и бешенства одновременно. Вины — за ту боль, что он видел в её глазах. Бешенства — на Луциану, на ситуацию, на себя за этот просчёт.
Крис и Эмма бросились к ним, пытаясь оттащить Лиану.
— Отойди от него! Лиана, пошли домой!
Томми вмешался, аккуратно, но настойчиво отцепляя Адама от Лианы.
Адам всё это время молчал. Он смотрел на неё, и его молчание было красноречивее любых слов. Он всё понимал.
— Мы сейчас уйдём, — наконец сказал Томми. — Всё не так, как ты думаешь. Ты не всё знаешь...
— Закрой свой рот! — крикнула Крис, вставая между Томми и Лианой. — Вы оба ублюдки! И ваше место в аду! Горите в аду!
Адам, не сводя глаз с Лианы, кивнул в сторону машины.
— Поехали. Отсюда.
Он понял: её истерика полностью обоснована. В таком состоянии она не услышит ни одного слова. Нужно уходить. Сейчас.
— Катись к черту, Адам! — крикнула ему вдогонку Лиана, её голос сорвался. — И никогда больше не появляйся в моей жизни! НИКОГДА! Я жалею о каждой минуте проведенной рядом с тобой !
Она выкрикивала это, а её тело снова била мелкая дрожь.
Адам сел за руль. Его лицо было каменным, но в глазах бушевала такая ярость, что Томми, сев рядом, осторожно пристегнулся. Адам запустил двигатель и выжал газ до упора. Колёса с визгом сорвались с места, оставляя на асфальте чёрные полосы. Машина рванула в ночь с бешеной скоростью.
Салон наполнился тяжёлым, злым молчанием. Томми попытался заговорить.
— Адам, нужно было объяснить...
— Если бы я не уехал оттуда сейчас, — перебил его Адам сквозь стиснутые зубы, его пальцы так сильно сжимали руль, что казалось он его сейчас оторвет, — я бы сделал что-то ужасное. Я бы не сдержался. — Его голос был низким, горловым, полным сдерживаемого насилия. — Она смотрела в меня с таким... отвращением.
— Но она не знает всей правды! Луциана...
— Я знаю! — рявкнул Адам, ударив ладонью по рулю. — Я сам отправил ей это проклятое видео! И эта мразь использовала его как оружие! Против меня. Против нас.
Он резко свернул на пустынное шоссе, продолжая бешеную скорость. Фонари мелькали за окном, как штрихи на чёрном холсте.
— Она пожалеет, — скрипя зубами, произнёс Адам, и в его признании была горечь беспомощной ярости. — Она вбила между нами клин, который сейчас не вытащить ничем. Лиана будет видеть во мне монстра.
— И она будет по-своему права. — Добавил Томми.
Он понимал. Объяснять теперь было бесполезно. Любое оправдание прозвучало бы как ложь. Война с Луцианой перешла на новый, грязный уровень, и первой жертвой стало доверие Лианы. Адам проиграл потому что недооценил, насколько ненависть может быть изобретательной и низкой.
А в доме Крис и Эмма, обняв с двух сторон трясущуюся, безутешно плачущую Лиану, вели её обратно в свет. Дверь закрылась, отсекая тёмную улицу, где ещё стоял запах бензина и ярости. Но худшее было уже не снаружи. Оно было внутри — кадр за кадром, звук за звуком того видео, которое теперь навсегда изменило всё.
_____________________________
Сильверплейн. Ночь.
Лимузин Винсента Харрингтона плавно скользил по ночным улицам элитного района Сильверпойнт. В салоне пахло кожей, дорогим виски и усталостью. Сам Винсент, откинувшись на спинку сиденья, смотрел в затемнённое стекло на мелькающие огни.
— Завтра в десять — встреча с адвокатами по слиянию, — сказал он ровным, слегка хрипловатым голосом своему новому водителю Лео. — В полдень — ланч в клубе. Убедись, что машина будет чистой. И чтобы никто не беспокоил до девяти.
— Будет сделано, мистер Харрингтон, — кивнул Лео, ловко лавируя между светофорами.
Винсент налил себе немного виски, позволив себе редкую минуту покоя. Он бросил взгляд на темнеющие виллы за окном.
— Город засыпает, Лео. А завтра снова начнётся бег по кругу. Иногда кажется, что мы просто белки в особенно роскошном колесе.
Машина свернула на длинную, окаймлённую дубами аллею, ведущую к его поместью. В зеркале заднего вида Лео мельком поймал отблеск фар автомобиля, который появился позади несколько кварталов назад. Он ничего не сказал, но его хватка на руле стала чуть твёрже.
В машине преследователей.
Чёрный внедорожник шёл за лимузином на почтительном расстоянии. За рулём сидел Джастин Форест, его пальцы нервно барабанили по рулю. На пассажирском месте — его брат Энгимон.
— Ты уверен, что нужно это сделать именно сейчас? — нарушил тишину Джастин. — С ним... это не как с другими. Последствия будут жёсткими.
Энгимон медленно повернул к нему голову. Его глаза, холодные и мёртвые, сверкнули в полумраке.
— Я больше чем уверен. Чтобы свалить могучее дерево, нужно срубить его ствол. Ветви усохнут сами. Адам силён, неоспоримо. Но ствол — это Винсент. Уберём короля — подданные останутся без защиты.
— Может, не стоило начинать с него? — пробормотал Джастин, сворачивая на ту же аллею.
— Начинать всегда нужно с головы, — без тени сомнения ответил Энги. — Без неё тело — просто кусок мяса.
В этот момент сбоку пристроился ещё один внедорожник. По едва заметному кивку Энги Моны, он резко ускорился и пошёл на обгон.
Аллея.
Лимузин Винсента замедлился перед поворотом к воротам. Лео, почуяв неладное, инстинктивно прижался к правому краю.
Внедорожник «союзников» проехал вплотную. Опустилось стекло. Из темноты вылетела небольшая, компактная свёртка. Она чётко закатилась под заднее колесо роскошного автомобиля. Чужой внедорожник рванул вперёд и исчез в ночи.
ВЗРЫВ.
Оглушительная вспышка, разрывающая тишину. Ударная волна подбросила трёхтонную машину, как щепку. Лимузин перевернулся через крышу с душераздирающим скрежетом, затем снова и снова, пока не рухнул на бок в клубах дыма, проскребав по асфальту искрами.
Тишина, наступившая после, была ещё страшнее.
В перевёрнутой, искореженной кабине не было движения. Лео был примят рулевой колонкой. Его шея была вывернута под невозможным углом. Пульса не было.
На заднем сиденьи, среди развороченного бархата и осколков, лежала неподвижная фигура Винсента Харрингтона. Тёмная кровь растекалась по белой рубашке из-под разорванного пиджака. Его глаза были закрыты.
Вдалеке, не включая фар, чёрный внедорожник с тремя мужчинами медленно съехал на обочину. Энгимон смотрел на дымящиеся обломки без эмоций.
— Дело сделано, — констатировал он.
Машина бесшумно тронулась и растворилась в сети тёмных переулков, оставив за собой только тишину, дым и горький запах горящего бензина.
А в мире Сильверплейна, не знавшем об этом, тикали часы. Город только что потерял своего Короля.