ГЛАВА29- «Bella Donna»
«Дорога в ад вымощена благими намерениями». — Самуэль Джонсон
Утро для Лианы началось слишком рано.
Не просто рано — непозволительно рано для тела, которое так и не смогло по-настоящему уснуть. Ночью они втроем ютились в комнате Крис, на одной узкой кровати, которая пахла чужими духами и незнакомым телом.
Лиана так и не поняла, как они втроем вместе с Сантьяго смогли уместиться на ней в ту ночь. Кто куда положил руки, кто кому мешал дышать, осталось за гранью памяти. Она лишь помнила, что почти не сомкнула глаз. Проваливалась в тяжёлое забытьё на считанные минуты, чтобы снова вынырнуть от любого шороха, скрипа старого дома в пригороде, от собственного учащённого дыхания.
Каждый раз, закрывая глаза, она видела не тьму, а свою комнату. Ту, что перестала быть комнатой, убежищем. Хаос. Развороченная мебель, осколки стекла на полу, стены, хранящие следы ярости.
Адам прошёлся по её комнате, как по территории врага. Вдоль и поперёк. Не оставив ни одного угла нетронутым, будто нарочно стирая саму память о безопасности.
Ровно в семь утра Лиана встала. Без будильника, без колебаний. Она просто открыла глаза и поняла — дальше лежать невозможно. Тело ныло от усталости, но мозг работал с холодной, безжалостной четкостью.
Дом ещё спал. Дэниел не вернулся с ночи, у него слишком много дел.
Лиана спустилась вниз бесшумно, босиком, чувствуя ледяное прикосновение деревянных ступеней. Она не включала свет. Кухня встретила её пустотой и тусклым, серым рассветом за окном, едва начавшим заливать сонные улицы.
Она села за стол. Медленно.
Перед собой она поставила пустой стакан. Простой, стеклянный. И долго смотрела на него, не моргая. На тонкие грани, на собственное бледное отражение, распавшееся на неровные осколки. В этом стекле не было ничего — ни воды, ни утешения, ни намёка на смысл.
Мысли, крутившиеся всю ночь, снова накатили с неумолимой ясностью, отточенные бессонницей до остроты лезвия.
Адам. Если ты женишься на ней — ты потеряешь меня.
Это была не просьба и не угроза. Это был факт. Она снова и снова повторяла это, будто хотела донести ему эту мысль телепатией.
Он стал для неё первым. Во всём. Первым мужчиной, чьё тело она узнала. Первым, кто разжёг в ней чувства такой силы, что они пугали своей интенсивностью. Первым — и единственным, кого её глаза признавали по-настоящему красивым, идеальным в каждой черте, от серых, пронзительных глаз до линии скул.
Он был её идеалом. И её кошмаром. Совершенным и ужасающим одновременно.
Она вспоминала его лицо. Оно стояло перед ней, не стираясь, затмевая всё, что было в её жизни до него. Эти воспоминания теперь были похожи на осколки того же стекла — острые, болезненные, способные порезать при одном неосторожном движении души.
_____________________________
Дом Харрингтонов совершил невозможное. Всего за полтора дня — за тридцать шесть часов безумной, отлаженной суеты — они подготовили свадьбу, на которую у обычных людей уходят месяцы.
Это был не просто аврал. Это был спектакль, поставленный на бегу, где каждый участник знал свою роль под страхом краха всего предприятия. Дом бурлил, как растревоженный улей. Команды координаторов, флористов, охранников в темных костюмах, поваров, дизайнеров и помощников сновали по коридорам, их голоса сливались в непрерывный гул. Здесь царил запах свежемолотого кофе, воска для паркета, цветов и холодной свежести с улицы, врывавшейся внутрь каждый раз, когда кто-то открывал массивную входную дверь.
Внизу, в главном холле, метался Кевин. Его лицо было бледным от бессонницы и злости. Он сжимал телефон так, что казалось он вот вот треснет, и его голос, срывающийся на крик, перекрывал общий шум.
— Заткнись, Ванесса! Просто заткнись и делай, что тебе говорят! — шипел он в трубку, бесцельно расхаживая по мраморному полу.
Они ругались всё утро. Ругались всю ночь. Его раздражала теперь каждая её черта — тот смешок, который раньше казался милым, поверхностные суждения обо всем на свете. То, что он когда-то принимал за лёгкость, теперь выглядело как вопиющая глупость. Любовь испарилась, не оставив ничего, кроме липкой, удушающей усталости и желания кричать.
Чуть поодаль, у массивной лестницы, Томми решал вопросы, от которых зависела безопасность и безупречность всего мероприятия. Он говорил тихо, спокойно, но каждое его слово было приказом. Он координировал прибытие поваров из Неаполя, расстановку незаметной, но бдительной охраны у каждого входа, следил, чтобы Винали не отвлекали на мелочи. Томми был тем стабилизатором, который удерживал этот искусственный мир от взрыва, и дом, и люди в нем, подчинялись его незримому контролю.
А в это время Адам проводил своё утро в полной изоляции, в подвальном спортзале.
Там царил другой хаос — приватный, сконцентрированный, смертоносный.
Он тренировался с холодной, методичной яростью, доводя тело до предела, до мучительного жжения в мышцах и тупой ломоты в костях. Каждый удар по тяжелому мешку был направлен не на него, а на призрак. На тот образ, что не выходил у него из головы. Он поднимал штангу, чувствуя, как дрожат от перенапряжения руки, истязал тренажеры, пытаясь физической болью заглушить другую, более глубокую.
Он знал: если не выплеснет эту черную энергию здесь, она найдет выход там, наверху. И последствия будут необратимыми.
Глухой, ритмичный стук ударов по груше был единственным звуком в комнате. Пот заливал глаза, солёный и едкий. Дыхание рвалось из груди хрипами. Когда кожа на его костяшках протерлась до крови, а мешок беспомощно закачался на цепи, Адам остановился. Его взгляд упал на маленькое зеркало в углу. Он подошел, видя в нём не себя, а искажённое яростью отражение того, кем он становился.
Одним резким, сокрушительным движением, он вложил в удар всю свою немую ярость. Зеркало разлетелось с звонким треском, стеклянные осколки, усыпавшие пол, на мгновение отразили сотни его искажённых лиц. Острая, яркая боль пронзила кулак, но облегчения не пришло. Только пустота.
Он рухнул на холодный кафель, прислонившись спиной к разбитой стене. В тишине, нарушаемой только его тяжелым дыханием, мозг выдавал одну и ту же навязчивую, изматывающую мысль.
Что со мной происходит?
Это был не вопрос, а признание поражения.
Что это за червь, который точит меня изнутри?
Он с болезненной ясностью осознавал: его одержимость Лианой переросла все мыслимые границы. Она стала болезнью, занозой в самом сердце разума. То, что вчера он не смог её поймать, не смог увидеть, не смог контролировать — подлило масла в огонь. Теперь он понимал, что не вынесет жизни, в которой она существует вне поля его зрения.
Из памяти всплыли её слова, сказанные с вызовом: «Я сделаю тебя в три раза больнее. В три раза хуже».
На его окровавленных губах дрогнуло подобие улыбки.
— В тебе нет столько жестокости, — прохрипел он в пустоту, глядя в потолок мёртвыми глазами. — Сколько её во мне. Ты не сможешь сделать мне хуже, чем я могу сделать тебе.
Он закрыл глаза, и за веками снова возник её образ.
Мысленно он разговаривал, будто с ней самой. Будто она здесь, рядом с ним.
Ты пробуждаешь во мне невозможное. Желание спрятать тебя ото всех, запереть в самой высокой башне, чтобы ни один взгляд, кроме моего, к тебе не прикоснулся. И одновременно... желание сломать. Уничтожить то, что имеет надо мной такую власть. Потому что в моём мире нет места слабости. А ты... ты — моя слабость.
Он повторял это как мантру, как проклятие. Он словно ненавидел её. Ненавидел за то, что она заняла все его мысли, вытеснила логику, лишила покоя. Ненавидел за это дикое, животное желание, которое пульсировало в нем вопреки всему рассудку.
Но парадокс был в том, что чем яростнее он пытался отрицать эту связь, вырвать её с корнем, тем глубже и неотвратимее она врастала в него, становясь частью его самого.
Томми не успел сделать и двух шагов от лестницы, когда рация на его поясе взорвалась резким, раздирающим нервы треском.
— Ещё один кортеж на подъезде. Чёрный Bentley. Итальянские номера.
Томми выругался громко, смачно, не стесняясь в выражениях. Ярость, которую он сдерживал весь день, на секунду вырвалась наружу.
— Почему, чёрт возьми, они все едут сюда так рано?! — прошипел он, уже направляясь к выходу. — Пусть катятся в грёбаный отель ждать! Нам сейчас не до приёмов гостей!
Он резко толкнул тяжелую дубовую дверь и вышел на холодный воздух.
Аллея перед особняком жила своей отдельной, нервной жизнью. Охранники в тёмных костюмах стояли плотной цепью, их позы были напряжёнными, а взгляды беспрестанно сканировали территорию. Вооружённые люди перемещались туда-сюда, проверяя периметр, их короткие, отрывистые переговоры по рации сливались в угрожающее жужжание. Машины подъезжали и отъезжали, создавая хаотичное движение. Воздух буквально вибрировал от напряжения, и Томми чувствовал, как эта суета давит на виски.
К нему сразу же устремились люди.
— Сеньор Харрингтон, куда деть дополнительные цветы?
— Томми, шеф-повар требует подтверждения по меню!
— Отчёт от группы на северном крыле...
Он отмахивался от них, как от назойливых мух, обрывая на полуслове. Его терпение было исчерпано.
— Отлично, — сквозь стиснутые зубы процедил он сам себе. — Пока Адаму абсолютно плевать на все, а Кевин разбирается с невестой, я должен превратить этот цирк в образец идеальной организации.
Он быстрыми шагами направился к главным воротам как раз в тот момент, когда длинный чёрный Bentley с тонированными стёклами плавно остановился. Итальянские номера.
Томми почувствовал, как у него холодной волной сжалось в животе. Он знал всего несколько семей из Италии, которые могли позволить себе такую наглость — приехать без предупреждения.
Задняя дверь открылась ещё до того, как охранник успел к ней подойти.
Первым вывалился низкий, лысый мужчина лет тридцати пяти. Блестящее от пота круглое лицо, маленькие хитрые глаза сверкающие из очков в тонкой оправе. Плотное кашемировое пальто было натянуто на заметный живот.
— Карло Де Лука, — представился он с чрезмерно широкой, неестественной улыбкой, будто его имя должно было объяснять всё. — Ну, Томми, старик? Ты что, не рад видеть родную кровь?
Он быстрыми шажками подскочил и обнял Томми с такой показной сердечностью, что тому захотелось оттолкнуть его. Объятие было крепким, удушающим, не оставляющим выбора.
Томми на секунду остолбенел, его тело напряглось от отторжения.
Затем открылась вторая дверь.
Оттуда вышел другой мужчина. Высокий, в чёрной кожаной куртке, наброшенной на плечи поверх тонкого свитера. Он двигался с ленивой, хищной грацией большого кота. Его тёмные, почти сросшиеся на переносице брови резко контрастировали с бледной кожей. Но больше всего поражали глаза. Почти прозрачные, серо-стальные, холодные и пустые, как ледяная гладь озера. Такие глаза, этот редкий, леденящий душу оттенок, были фамильной чертой Харрингтонов. Проклятием, которое иногда передавалось через поколения.
Лоренцо Де Лука.
В нём было зловещее сходство с Адамом — та же линия сильного подбородка, ширина плеч, та же аура неоспоримой, врождённой опасности, исходящая от каждого движения. Но если Адам был похож на закованную в сталь пружину, на сдержанную бурю, то Лоренцо напоминал открытый шлюз чистой, нефильтрованной психопатии. В его взгляде не было ни ярости, ни расчёта — только любопытное, бесчувственное скольжение по миру.
Не спеша, он подошёл к Томми. На его губах играла лёгкая, безжизненная усмешка.
— Рад тебя видеть, негодник старший, — произнёс Лоренцо тихим, хрипловатым голосом, и в его интонации не было ни капли настоящей радости.
И он тоже обнял Томми. Его объятие было не показным, как у брата, а сильным, резким, почти болезненным. Томми почувствовал запах резкого одеколона, кожи и чего-то ещё... металлического, холодного.
В этот момент до Томми с ледяной ясностью дошло: не все в этом доме обрадуются их появлению. Особенно один человек.
Они были сыновьями покойной Клариссы, единственной сестры Винсента Харрингтона. Женщины, которую Винсент уважал, но никогда по-настоящему не любил. Особенно после того как она вышла замуж за его врага. Антонио Де Лука. Враждовали они десятилетиями — Харрингтоны против Де Лука, темперамент против дисциплины, Сицилия против континентальной Италии. Кларисса умерла молодой, оставив Карло шестнадцатилетним, а Лоренцо — двенадцатилетним мальчишкой. Их отец ушел из семьи, не оставив им ничего, кроме фамилии и урока, что мир жесток, а сила — единственный закон.
Винсент никогда не признавал их полноценной частью семьи. Они выросли в Неаполе, в тени могущественного клана Харрингтонов, наблюдая за их империей издалека, будучи формально связаны кровью, но на деле — отвергнуты. Это посеяло не благодарность за защиту, а глубокую, пронзительную ненависть. Особенно в Лоренцо.
С Адамом у него с первой встречи, ещё подростками, сложились отношения, которые можно было описать только как токсичные и взрывоопасные. Они ненавидели друг друга на клеточном уровне. Каждая случайная встреча за последние десять лет заканчивалась жестокой дракой, сломанными рёбрами, окровавленными лицами и вынужденным вмешательством старших, чтобы предотвратить смертоубийство.
Лоренцо сейчас смотрел не на Томми, а поверх его плеча — на фасад особняка Харрингтонов. Его пустой взгляд скользил по стенам, окнам, крыше — медленно, оценивающе, будто он примерял этот дом на себя, рассчитывая его стоимость и представляя, как будет перестраивать.
И Томми, глядя в эти ледяные глаза, понял —
Их приезд не был случайным визитом вежливости.
И уж точно не был вызван желанием разделить радость свадьбы.
Они приехали с определённой целью. И это пахло большой, грядущей бедой.
— Я... не ожидал вас увидеть, — сухо отрезал Томми, выпрямляясь после душащего объятия. Голос его был ровным, профессиональным, но под этим холодным слоем явственно скреблось раздражение.
Лоренцо резко повернулся к нему всем корпусом, будто его дёрнули за невидимую нить. Его пустое лицо оживилось на секунду вспышкой чего-то дикого.
— Не ожидал? — рявкнул он, и его голос, хриплый от сигарет, разрезал утренний воздух. — Ты это серьёзно сейчас сказал?
Он шагнул вперёд, сокращая дистанцию до опасной, нависая над Томми. В его прозрачных глазах вспыхнула злая, почти весёлая искра.
— Что значит не ожидал? Мы — ваша кровь. Хотите вы этого или нет. Сколько бы ты, твой отец и твой братец ни строили из себя королей, ни делали вид, что нас не существует — мы всё равно здесь.
Он хрипло, отрывисто рассмеялся — звук, похожий на лай. Не дожидаясь ответа, он бесцеремонно прошёл мимо Томми в открытую дверь, как хозяин, возвращающийся в свой дом. Его плечо намеренно задело плечо Томми — лёгкий, но однозначный проверочный толчок.
Лоренцо двигался по холлу быстро, резкими, отрывистыми движениями, с ненормальной энергией. Его взгляд цеплялся за всё, за толщину дубовых панелей на стенах, за лица прислуги, за размах мраморной лестницы, за расстановку охранников. Он изучал пространство так, словно составлял план захвата, и от этого сознательного, медленного осмотра по спине Томми пробежал холодок.
Именно в этот момент навстречу Лоренцо, уткнувшись в телефон, шёл Сантьяго.
Он был в чёрном с головы до пят — его личная, непроизвольная форма траура по Марку. Выглядел разбитым, невыспавшимся, тени под глазами казались глубже обычного. Он что-то тихо, монотонно говорил в трубку, пока инстинктивно не поднял взгляд.
И не увидел Лоренцо.
Его лицо изменилось мгновенно, будто на него плеснули ледяной водой. По телу прошла волна первобытного, знакомого страха. Сантьяго всегда, с самой первой встречи, боялся Лоренцо — и его брата. Их появление в его жизни неизменно несло за собой боль, грязь и унижение. Слишком жёсткие, слишком беспринципные, слишком другие.
Что, чёрт возьми, они здесь делают?..
Он резко свернул в боковой коридор, почти побежал, надеясь слиться с тенью, не встречаться с этим ледяным взглядом.
Не вышло.
Лоренцо заметил его движение, и его голова медленно, как у ворана, повернулась в сторону Сантьяго. Он окинул его с ног до головы — медленно, лениво, с унизительным любопытством, будто рассматривал странное насекомое.
— Как тебя там?.. — протянул он, притворяясь, что вспоминает.
Сантьяго замер, судорожно сжав телефон в руке. Плечи напряглись. Он резко обернулся.
— Что?
Лоренцо приподнял голову, и его голос, громкий, наполненный ядовитой насмешкой, раскатился по высокому потолку холла
— Я спрашиваю, как жизнь? Как поживаешь, дамочка?
Слово повисло в воздухе, тяжёлое и грязное. Несколько людей из персонала замерли, потупив взгляды.
Сантьяго вспыхнул. Стыд и ярость закипели в нём в один миг. Он выпрямился во весь рост.
— Я не дамочка, — отчеканил он, и каждый звук в его голосе был острой сталью. — И до того, как увидел твою рожу, моя жизнь была определённо лучше.
Лоренцо усмехнулся. Это была кривая, злая гримаса, не имеющая ничего общего с улыбкой.
— Что, мало работы? Ещё не успел отсосать всем мужикам в этом доме? — бросил он, и его голос был тише, но от этого лишь ядовитее.
Казалось, сейчас треснут стены от напряжения.
Сантьяго побледнел. Не от страха, а от бешенства, которое смешалось с острым, знакомым жжением унижения. Он понял главное: вступать в диалог с Лоренцо — всё равно что играть в шахматы с бензопилой. Этот человек не играл по правилам. Он их не признавал. Он был способен на абсолютно всё, и это делало его непредсказуемым и смертельно опасным.
Сантьяго резко, молча, отвернулся. Его спина была прямая и жёсткая. Он ушёл, не обронив больше ни слова, чувствуя на спине жгучий, насмешливый взгляд.
Лоренцо лишь коротко хмыкнул, будто только что раздавил букашку, и двинулся дальше, к центру холла.
Тем временем поодаль Карло, стоял рядом с Томми и вел оживлённую, одностороннюю беседу. Он расспрашивал о делах, о здоровье Винсента, о подробностях церемонии, щедро рассыпал комплименты дому. Он улыбался, хлопал Томми по плечу дружески-собственнически — это было липко, навязчиво и до тошноты фальшиво.
И именно в этот момент, когда Карло произносил что-то о "радости объединения семей", Лоренцо остановился в центре холла, широко расставив ноги.
Из глубины коридора, ведущего от спортзала, появлялся Адам.
На нём были чёрные спортивные штаны и серая футболка, прилипшая к торсу в нескольких местах от пота. Полотенце было наброшено на шею. Его тело излучало остаточное тепло тяжёлой тренировки, волосы были мокрыми, а лицо — каменной маской усталости и нерассеянного напряжения. Он шёл, глядя перед собой, погружённый в свои мысли, но его шаг замедлился.
Они встретились глазами.
Всё вокруг — гул голосов, суета, музыка, доносящаяся откуда-то издалека — растворилось, заглохло, словно кто-то выдернул штепсель из розетки мира. Пространство холла сжалось до узкого туннеля между ними. Время замедлило ход.
Адам остановился. В его серых, обычно таких холодных и расчётливых глазах, пронеслась мгновенная вспышка — чистой, неразведённой ненависти. Старой, как их вражда, и свежей, как утренний воздух.
Лоренцо же не изменился в лице. Только его пустые, прозрачные глаза, казалось, наконец, нашли фокус. В них появился интерес. Живой, голодный, интерес. Уголок его рта дрогнул. Это был оскал.
Адам завёл руки за спину — медленно, демонстративно, будто показывая, что ему не нужно оружие. Этот жест был спокойным и опасным одновременно. Он сделал шаг вперёд, и пространство между ними сократилось до неприличия.
Он стоял ровно, уверенно, занимая место не телом — присутствием. Шире в плечах, выше, тяжелее. В нём чувствовалась сила, выточенная годами контроля, дисциплины и власти. Он превосходил Лоренцо во всём — в росте, в массе, в умении держать себя. В Адаме не было суеты.
Но в Лоренцо была другая энергия.
Энергия убийцы.
Грязная, рваная, непредсказуемая. Если Адам был хищником, который выбирает момент, то Лоренцо был тем, кто наслаждается самим процессом разрушения.
Они стояли почти вплотную.
Лоренцо растянул губы в улыбке. Широкой, наглой, неестественно лёгкой.
— Давненько не виделись, дорогой кузен, — просипел он, и в его голосе звенела насмешка.
Адам едва заметно кивнул, холодно оценивая его с головы до ног.
— Так и было задумано, — отрезал он низким, ровным голосом. — И так бы и продолжалось, если бы ты, ублюдок, не просочился сюда, словно таракан в щель.
Улыбка Лоренцо не дрогнула, лишь стала еще слаще, еще фальшивее.
— Свадьба же, — пропел он с притворным умилением. — Как я мог не приехать? Мы же одна кровь, Адам. Любимый мой кузен.
Взгляд Адама стал ледяным, острым, как обломок стекла.
— Моя кровь течёт иначе, — отчеканил он, скаля зубы. — А твоя — дешёвая грязь в жилах сукиного сына. Ничего общего. Никогда не было.
С этими словами он резко шагнул вперёд, намереваясь пройти сквозь него, и грубо, с полной силой, пихнул Лоренцо плечом, отшвыривая его в сторону, как пустую коробку, мешающую на пути.
— Эй, Адам! — раздался за его спиной голос, притворно-обиженный. — Я не ожидал, что ты с порога будешь вести себя как последний быдлан.
Адам даже не повернул головы. Он шёл дальше, его спину было читать, как открытую книгу презрения.
— Продолжай трепать языком, — бросил он через плечо, холодно и отчётливо, — и я засуну его в задницу твоего убогого жирного братца.
Он удалился тем же размеренным, неспешным шагом, полным абсолютного, не требующего доказательств превосходства.
Лоренцо остался стоять на месте, наблюдая за его спиной. Потом тихо, хрипло рассмеялся — низкий, довольный звук.
— Как же я по тебе скучал, мудак... — прошептал он в почти пустой холл. — Как же я хочу разворотить твой этот идеальный денёк к ху*ям. До самого основания.
Он медленно, с наслаждением, вдохнул воздух чужого дома.
— Но подожди...я только пришел.
______________________________
— Эмма, да хватит уже вести себя как дура! — раздражённый крик Крис с верхней площадки лестницы прокатился по всему дому.
Лиана лежала внизу на диване, укутанная в мягкий плед, её взгляд был пустым и расфокусированным, устремлённым куда-то в белый потолок. Она лениво моргнула, подумав, что между ними наверху снова пробежала чья-то невидимая кошка.
В этот момент в дверь резко постучали — не робко, а уверенно, отрывисто.
Лиана дёрнулась всем телом, будто её ударили током. Резкий, неприятный укол страха прошёл где-то под рёбрами.
Только не он. Прошу, только не Адам.
Она сорвалась с дивана, подошла к двери и на секунду прильнула к боковому окошку. На улице не было чёрных внедорожников. Лишь невзрачный белый фургон медленно отъезжал от обочины.
Она открыла дверь.
На пороге, залитый тусклым светом хмурого утра, стоял Сантьяго.
В его руках болталось несколько длинных чёрных чехлов на плечиках — плотных, под тканью которых чётко угадывались соблазнительные силуэты вечерних платьев. Он держал их так, будто ещё секунда — и всё рухнет на землю. За ним маячил огромный алюминиевый чемодан на колёсиках, а также пара сумок, картонная коробка и несколько блестящих пакетов.
А чуть позади, едва помещаясь в рамке двери, стояла девушка.
Очень полная, с фантастическим объёмом ярко-розовых волос, собранных в высокий, нарочито небрежный пучок. Её макияж был безупречным и смелым — стрелки, красная помада, — но выражение лица выдавало человека, который уже исчерпал весь запас терпения до начала рабочего дня.
— Лолита, возьми это, ради всего святого! — закричал Сантьяго, пытаясь перекинуть ей пару сумок.
— Санти, я тебе не грёбаная вешалка! — огрызнулась она, но сумки всё же перехватила, едва не пошатнувшись под их весом.
Лиана застыла в проёме, широко раскрыв глаза от этой неожиданной и шумной инвазии.
— Лиана, не стой как столб, подвинься! — рявкнул Сантьяго, уже переступая порог. — Держи!
И прежде чем она успела что-либо сообразить, он буквально швырнул ей в руки тяжёлые чехлы. Ткань была прохладной и плотной, а изнутри пахло новым шёлком, чистотой и деньгами.
Они все ввалились в прихожую, внося с собой хаос и энергию другого мира.
Сантьяго с грохотом поставил чемодан, откинул непослушную прядь волос со лба и выдохнул, как загнанная лошадь
— Я физически не могу находиться в том поместье, пока там эти два психопата. У меня сдают нервы.
— Какие психопаты? — переспросила Лиана, сбрасывая платья на ближайший стул.
— Кузены. Де Лука. Прикатили из Италии, будто ждали этого момента, — закатил он глаза, полные драматизма. — Всё, я сдаюсь. Решил свалить пораньше. К тому же, так даже лучше — больше времени на подготовку. Настоящую, красивую подготовку.
По лестнице спустились Крис и Эмма, привлечённые шумом. Эмма выглядела сонной, Крис — настороженной.
— Дамы, доброе, хоть и отвратительное, утро, — театральным жестом произнёс Сантьяго, разводя руки, как фокусник перед представлением. — Знакомьтесь. Это моя правая рука, мой ангел-хранитель и единственный человек, кроме мамы, который терпит моё существование больше десяти лет — Лолита. Лучший визажист, лучший стилист и волшебница, способная сделать из Золушки — принцессу, а из принцессы — богиню.
Лолита кивнула, поправляя выбившуюся розовую прядь, и бросила на девушек оценивающий, профессиональный взгляд.
— Сегодня она будет творить чудеса над вами всеми для торжественной свадьбы Адама Харрингтона, — объявил Сантьяго.
— Всеми? — переспросила Лиана, чувствуя, как в животе снова похолодело.
— Что значит «всеми»? — тут же нахмурилась Крис, скрестив руки на груди.
Сантьяго усмехнулся, но в его улыбке не было веселья:
— Вы же не думали, что вас это не коснётся? О, мои дорогие. Коснётся. Вы все едете. И ты, Эмма. Тебя тоже ждёт преображение.
Эмма посмотрела на него, и по её лицу медленно поползла нерешительная, но тёплая улыбка.
— Дорогая, — голос Сантьяго неожиданно смягчился. — Иди сюда.
Она подошла, и он обнял её крепко, по-родственному, закрыв на мгновение глаза.
— Я так давно тебя не видел... Скучал, — прошептал он ей на ухо, и в его голосе прозвучала неподдельная нежность.
Потом он отпустил её, кинув быстрый взгляд на Лиану, Крис и даже на Лолиту, которая уже копошилась в сумках.
— Простите, девочки, но Эмма у меня особенная. Она мне ближе всех.
Он хлопнул в ладоши, возвращая себе бодрый тон
— Всё! Время собраний кончилось. Идите, принимайте душ. Тщательно. Я хочу, чтобы на ваших телах не осталось ни единой лишней волосинки. Чтобы вы сияли. Чтобы вы были безупречны. Как будто вас ждёт не свадьба, а ваша собственная бурная, страстная ночь.
Лиана нервно рассмеялась, ощущая нелепость происходящего.
— Санти... я... я даже не знаю, как благодарить. Что ты приехал, что обо всём этом позаботился.
— О, дорогая, подожди благодарить, — подмигнул он, уже открывая чемодан. — Я ещё платья не показал. Я помню, ты обожаешь глубокий бордовый. Ты сегодня будешь в нём идеальна. Я знаю, ради чего ты это делаешь. Знаю твою цель.
Лиана нахмурилась, чувствуя себя слегка разоблачённой.
— Я думала... я думала, ты вообще откажешься участвовать. Вчера по телефону твой голос звучал... пусто.
Сантьяго замер на полпути, вытаскивая из чехла первое платье. Его лицо резко стало серьезным, вся игривость слетела, как маска.
— Марка убили. Вчера ночью.
В доме повисла гробовая тишина. Даже Лолита перестала шуршать пакетами.
Крис медленно, словно пробуя звук, выдохнула:
— Честно? Я... я не сильно удивлена.
— Заткнись, Крис, — резко, почти свирепо, оборвал её Сантьяго. В его глазах вспыхнула боль. — Он был предателем. В нашем мире, в этом проклятом болоте, за такое платят именно так. — Он опустил взгляд на ткань в своих руках. — Но знаешь что? Мне всё равно... до чёртовой боли грустно.
Он резко выпрямился, будто встряхнув с плеч невидимый груз.
— Но! Сегодня я выбью эту грусть из себя начисто. Через работу. Через красоту. Через вас.
Лиана сделала шаг к нему, её собственные проблемы на мгновение отступили перед его искренней болью.
— Санти... Нам нужно тебе кое-что сказать. Важное.
— Что ещё? — насторожился он.
— Мы уезжаем. Завтра утром. И Адам не должен об этом узнать. Никто.
— Что?! — Сантьяго аж подпрыгнул на месте, его лицо исказилось от неподдельного шока. — Нет! Вы не можете! Я не позволю! Как вы можете меня так бросить?!
Лиана мягко, но твёрдо взяла его за руку. Её пальцы были холодными.
— Ты стал для меня особенным, Санти. По-настоящему. Я тебя люблю. Но оставаться здесь — для меня смерти подобно. Буквально. Я это поняла. Окончательно. И для девочек тоже.
Сантьяго смотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Гнев и паника в его глазах постепенно угасли, сменившись грустным пониманием. Его плечи обвисли.
— Боже правый... я понимаю. Прости. Я веду себя как эгоистичный ребёнок.
Он всхлипнул, по-детски вытирая тыльной стороной ладони внезапно навернувшуюся слезу.
— Вам правда нужно быть подальше от всего этого дерьма. Чем дальше, тем лучше.
Он добавил так тихо, что это было едва слышно:
— Видимо, такой период... Я теряю всех своих друзей. Одного за другим.
______________________________
Идея провести зимнюю свадьбу под открытым небом была принята домом Харрингтонов так же, как они принимали все решения — с безразличием к общепринятым нормам и с готовностью потратить любые деньги, чтобы бросить вызов самой природе.
В гигантском, спящем саду поместья за считанные дни выросло архитектурное чудо из стекла, стали и света. Это была инсталляция на стыке дерзости и совершенства: стены из прозрачного многослойного триплекса, выдерживающего ураган, скрытые в колоннах и под мраморным полом системы климат-контроля, поддерживающие весеннюю температуру, и бесшумные тепловые пушки, создающие невидимый купол тепла. Высокие потолки были усыпаны тысячами хрустальных подвесок, отражающих свет, так что внутри всё искрилось, словно ледяной дворец Снежной королевы, лишённый холода.
Снаружи, за стеклом, мир был выкрашен в оттенки свинца и пепла. Морозный воздух кусал кожу. Внутри же царили тепло, мягкий золотистый свет и густой аромат белых гардений, хвои, воска и слабого, изысканного запаха алкоголя, уже разливаемого по бокалам.
Пространство было рассчитано с военной точностью: достаточно места для двухсот избранных гостей, их личной охраны, безупречной армии обслуживающего персонала, струнного квартета и всего, что требовал протокол такого уровня. Каждая деталь, от складки на скатерти до угла наклона стула, была выверена. Суета перед началом достигла пика, но теперь это была отлаженная, почти беззвучная работа финальных приготовлений.
Гости прибывали, как корабли, входящие в охраняемую гавань.
Сначала — старые американские семьи, чьи состояния и фамилии были вписаны в историю страны. Сдержанные, с холодными оценкамиющими взглядами, в безупречных, но не кричащих нарядах, они несли в себе тихую, неприметную мощь. Их окружали тени телохранителей, сливающиеся с интерьером.
Затем прибыла итальянская делегация. Их было видно сразу — говорили они громче, жестикулировали шире, улыбки были ослепительнее, а в глазах, даже самых веселых, таился стальной блеск. Монтелли, их родственники, союзники, люди с севера и юга. Те, кто приехал почтить союз, и те, кто приехал оценить обстановку. Все в зале понимали: это не просто бракосочетание. Это геополитическая акция, облеченная в белое кружево и черный бархат.
Наверху, в кабинете главного дома, собирался совет.
Адам Харрингтон стоял спиной к комнате, глядя в окно на огни в саду, когда камердинер молча помог ему надеть пиджак. Костюм, сшитый для него вручную в Милане, сидел на его фигуре как вторая кожа, подчеркивая ширину плеч и ту сдержанную, взрывную силу, что таилась в каждом мускуле. Белоснежная рубашка, галстук цвета темной крови, запонки с черными бриллиантами — ни одной лишней детали. Он был воплощением власти, обернутой в шелк.
Он казался невозмутимым. Слишком невозмутимым для жениха в день свадьбы.
В кабинете присутствовали Томми, Винсент, Дэниел и помощник Томми, который бегло просматривал последние отчеты на планшете.
— Ты принял верное решение, Адам, — произнес Винсент, наблюдая за Адамом. — Церемония здесь, в нашем доме, под нашим контролем. Это правильно. Это посыл.
— Это безопаснее, — кивнул Дэниел, его лицо было серьезным.
Винсент медленно повернулся к нему, его пронзительный взгляд заставил Дэниела внутренне собраться.
— Завтра на рассвете девушки должны исчезнуть. До того, как город откроет глаза.
— Я всё подготовил, — тихо ответил Дэниел. — Маршрут, машины, документы.
— Мой сын не глуп, — холодно заметил Винсент. — Если он узнал о моём визите к твоей дочери, значит, у него есть глаза и уши рядом с тобой. Возможно, среди твоих же людей.
Дэниел почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он кивнул, сглотнув.
— Я это учту. Проведу чистку.
— Нужно быть призраками, — резюмировал Винсент. — Я продумал отвлекающий манёвр.
— Господа, — вмешался помощник, — все системы готовы. Декорации завершены, периметр заблокирован, гости почти все на местах.
Винсент с Дэниелом вышли.
— Дядюшка, — растянул Лоренцо, который шел ему на встречу, его голос был сладок, как мёд, а в прозрачных глазах светилась наглая усмешка. — Шикарное шоу вы закатили. Прямо как в кино.
Винсент медленно, будто с большой неохотой, развернулся к ним всем корпусом. Его взгляд, тяжелый и безжалостный, упал на племянника.
— Твой тон не соответствует месту, Лоренцо, — произнес он тихо, но так, что каждое слово било, как пощечина. — Ты здесь не хозяин. Помни об этом.
Карло тут же метнулся вперед, заслоняя брата, его круглое лицо расплылось в подобострастной, нервной улыбке.
— Винсент, простите его, он с дороги, впечатлен... Мы бесконечно благодарны что приняли нас. Для нас большая честь.
По тому, как Карло бросал быстрые, пугливые взгляды на Лоренцо, было ясно: он боялся его. Глубоко, до дрожи в коленях. Он был вечным щитом и амортизатором для непредсказуемого брата.
Винсент смерил их холодным взглядом, в котором не было ни семейной теплоты, ни гостеприимства.
— Сегодня важный день, — сказал он, и его слова повисли в воздухе прямым приказом. — Ведите себя соответственно. Любой скандал, любая провокация будут восприняты как личное оскорбление. И последствия будут мгновенными и окончательными. Ясно?
Лоренцо задержал взгляд на лице дяди, его усмешка не исчезла, но в глазах что-то дрогнуло — не страх, а холодное любопытство хищника, оценивающего другого хищника. Он молча кивнул, но это не было согласием. Это было отсрочкой.
Снаружи, в стеклянном дворце, гул голосов внезапно стих, сменившись торжественной, тихой музыкой. Свет приглушили, сделав акцент на аллее, устланной белым бархатом, которая вела к импровизированному алтарю.
Представление было готово начаться.
Адам Харрингтон должен был скрепить союз с Луцианой Монтелли.
И в натянутой, блестящей тишине, наполненной ароматом цветов и дорогих духов, висело всеобщее понимание: сейчас произойдет нечто большее, чем бракосочетание. Это будет церемония закалки новой власти, и каждый присутствующий являлся либо свидетелем, либо разменной монетой, либо мишенью в этой игре.
______________________________
Тем временем в доме Доусонов царила своя, отдельная вселенная — более тесная, наполненная ароматом лака для волос, пудры и женского напряжения. Воздух был густым от предвкушения и невысказанных тревог.
В главной спальне, превращённой в импровизированную гримёрную, царил организованный хаос. Эмма стояла на небольшом коврике перед Лолитой, затаив дыхание, пока та виртуозными движениями кисти наносила последние блики на её скулы.
На Эмме было чёрное вечернее платье из тончайшего кружева и плотного атласа. Оно было коротким, дерзким, и сидело на ней как влитое, подчёркивая хрупкую талию и плавные линии бёдер. Волосы, уложенные в высокий, безупречно гладкий хвост, были отпущены лишь несколькими искусно уложенными прядями, которые мягко обрамляли лицо, оттеняя серьёзность больших глаз. Туфли на шпильке, чёрные, как смоль, завершали образ, делая её выше, стройнее. Лолита сделала макияж в smoky eyes, в темных, но легких тонах, которые заставляли глаза Эммы светиться изнутри, как два драгоценных изумруда в полумраке. Девушка медленно повернулась к большому зеркалу, и её губы сами собой разошлись в лёгком, почти неверующем «о». Это было не просто отражение. Это была метаморфоза.
— Святые небеса, Эмма... — выдохнул Сантьяго, замерший в дверях с очередной горстью украшений. Его профессионально-критический взгляд растаял в искреннем восхищении. — Ты... это нечто.
— Ты выглядишь сногсшибательно, — подтвердила Крис, уже почти готовая. Её голос звучал ровно, но в нём слышалось одобрение.
Эмма лишь смущённо улыбнулась, не в силах оторвать взгляд от своего преображённого отражения. В этом образе была не только красота, но и чувство защищённости и силы, которое даёт идеально подобранный наряд.
Затем какое-то время ушло на сборы Крис.
Её платье — длинное, облегающее, из чёрного бархата — было оружием соблазна. Глубокое V-образное декольте и открытые плечи говорили о смелости, а строгий силуэт подчёркивал её спортивную, подтянутую фигуру. Её светлые волосы были уложены в объёмные, блестящие голливудские волны, ниспадающие на плечи и спину. Макияж от Лолиты был безупречным и дерзким: идеальная фарфоровая кожа, алые губы и стрелки, которые делали её голубые глаза пронзительными, почти ледяными.
— Чёрное. Для тебя — обязательно чёрное. Цвет твоего характера, — прокомментировал Сантьяго, с удовлетворением наблюдая, как Лолита поправляет складку на плече Крис.
— А что насчёт моего цвета? — тихо, почти робко спросила Эмма, всё ещё любуясь собой.
— О, детка, — Сантьяго обернулся к ней, и его взгляд смягчился. — В тебе есть огонь. Тихий, но жаркий. И это чёрное платье — просто рамка для него. Оно подчёркивает твою... загадочность.
Лиана, пока ещё в простом белом халате, с волосами, завёрнутыми в полотенце-тюрбан, сидела в кресле в углу. Она была немым зрителем этого спектакля преображения. В её глазах плескалась целая буря чувств: искреннее восхищение красотой девочек , острая, щемящая зависть к их относительной беззаботности, и, глубже всего, липкая, холодная тревога. Она наблюдала, как Эмма и Крис превращаются в этих безупречных, сияющих незнакомок, и думала не о свадьбе, а об Адаме.
Какой он сейчас? Улыбается ли той ледяной, ничего не значащей улыбкой? Смотрит ли на часы, думая о другом? Её собственная роль в сегодняшнем дне казалась ей одновременно пугающей и неизбежной, как выход на сцену перед смертельным выстрелом.
— Лиана! — голос Сантьяго, резкий и требовательный, выдернул её из тягучих размышлений. — Хватит витать в облаках, принцесса. Твоя очередь стать богиней.
Он с торжественным видом, как фокусник, извлёк из чехла последнее платье. Он держал его так, что сначала были видны лишь переливы тяжёлого шёлка, и только потом он позволил ткани распрямиться, открыв взору целое творение.
Лиана встала, приняла платье. Ткань была невероятно мягкой, тяжёлой, струящейся между пальцев, как жидкий рубин. Цвет — глубокий, насыщенный бордовый, тот самый, что оттенял медные искорки в её волосах и делал кожу фарфорово-белой. Фасон был одновременно скромным и вызывающим: длинное, с открытыми плечами и высокой талией, но разрез по бедру, который откроется при ходьбе. Это было платье-заявление. Платье-оружие.
Она направилась в соседнюю комнату переодеваться.
Пока дверь в её комнату была закрыта, Сантьяго вновь обернулся к Эмме и Крис, его взгляд сканировал каждую деталь — прядь волос, изгиб ресниц, линию декольте. Он был режиссёром, а они — его шедеврами.
— Запомните, — сказал он тихо, но так, что его было слышно даже за тихий гул фена у Лолиты. — Сегодня вы не просто гости. Вы — часть картины. Часть силы. Держитесь так, будто весь этот дворец из стекла построен для вас. Улыбайтесь, но пусть в глазах остаётся лёд. Вы здесь не для того, чтобы нравиться. Вы здесь для того, чтобы быть.
Эмма кивнула, в её зелёных глазах вспыхнула решимость. Крис лишь слегка подняла подбородок, её поза стала ещё более королевской.
Сантьяго подошёл к выбору образа для Лианы с холодной, выверенной точностью снайпера. Платье бордового цвета — глубокого, почти винного оттенка — сидело на ней так, словно было создано исключительно под её тело. Асимметричный корсет подчёркивал линию плеч и ключиц, открывая одно плечо и создавая ощущение опасной элегантности. Ткань была плотной, тяжёлой, благородной — она мягко струилась вниз, повторяя каждый изгиб фигуры, а высокий разрез придавал образу дерзость, не переходя грань. В этом платье не было ничего лишнего — только сила, уверенность и безупречный вкус.
Он уделил особое внимание её макияжу, предупредив Лолиту шепотом, но с железной интонацией:
— Над ней работай, как над картиной в Лувре. Ни одной погрешности. Каждый мазок — на вес золота. Сегодня её лицо — это её доспехи.
Лолита кивнула, поняв важность задачи, и выполнила её с ювелирной точностью. Тон был безупречно ровным, сияющим изнутри, без намёка на тяжесть тонального средства. Глаза, обрамлённые идеальной линией подводки, казались глубже и больше; на веки были нанесены тёплые, землистые тени с лёгким мерцанием, которое оживало при свете. Ресницы были густыми, но не комковатыми, создавая естественную, но драматичную рамку для взгляда. На скулах — лёгкая пыльца румян того же бордового подтона, что и платье, связывая образ воедино. И завершающий штрих — помада. Красивый шоколадный оттенок по контуру, бежевый легкий блеск по всей верхней и нижней губе, и едва заметный алый оттенок в районе арки купидона. Идеально.
Причёска Лианы была выверена до совершенства. Волосы гладко зачёсаны назад от лица, с идеально ровным центральным пробором, подчёркивающим симметрию черт. У корней — абсолютная гладкость, будто каждый волос подчинён строгому приказу, ни намёка на небрежность.
Длина оставалась распущенной: волосы мягко спадали по спине ровными, ухоженными волнами, сохраняя естественный объём, но без излишней пышности. Они выглядели тяжёлыми, блестящими, живыми — как дорогая ткань, переливающаяся при движении.
Итог был ошеломляющим.
Время в комнате, казалось, застыло на мгновение.
Крис, обычно сдержанная и критичная, первой нарушила тишину. Её голубые глаза, расширившись, обошли Лиану с ног до головы.
— Боже правый, — вырвалось у неё, низко и искренне. — Это... это просто нечто невероятное.
Эмма, стоявшая рядом, просто молчала несколько секунд, её зелёные глаза блестели. Когда она заговорила, голос дрогнул от эмоций.
— Лиана... Я никогда не видела тебя такой. Ты... ты небесподобна. Ты с другой планеты.
Сантьяго же не издал ни звука. Он отступил на шаг, скрестил руки на груди, и его профессиональный, оценивающий взгляд сменился чем-то глубже — чистым, немым триумфом художника, увидевшего воплощение своей идеи. На его губах играла тонкая, удовлетворённая улыбка.
— Так... — наконец произнёс он, и в его голосе звенела сталь уверенности. — Нам уже пора. И я чертовски доволен.
Он подошёл ближе к Лиане, поправил несуществующую складку на её плече, его взгляд скользнул по платью с почти отеческой гордостью.
— Это платье, — сказал он чётко, глядя ей прямо в глаза, — будет кричать само за себя. Но если кто-то спросит — ты говоришь: «От Сантьяго G. Единственное и неповторимое». И, девочки, — он обвёл взглядом Эмму и Крис, — работайте на меня. Упоминайте мое имя. Это наш вклад в историю.
В этот момент снаружи послышался короткий звуковой сигнал.
— Машина подана. Живо, все в машину! — скомандовал Сантьяго, хлопая в ладоши.
Но Лиана замерла на месте, её взгляд упал на её босые ноги, выглядывающие из-под роскошного разреза.
— Санти... а туфли? — тихо спросила она.
Сантьяго застыл. Его брови поползли вверх. «Туфли», — беззвучно повторил он. Затем его лицо исказилось в маске внезапного, леденящего ужаса.
— Туфли! — выкрикнул он, уже кидаясь к чемоданам. — Где чёртовы туфли?!
Началась лихорадочная, почти паническая поисковая операция. Он вывалил содержимое первого алюминиевого чемодана, затем второго, швыряя в сторону пачки салфеток, коробки с украшениями, кисти для макияжа.
— Их нет! Их нет! — его голос набирал обороты, переходя в истеричный фальцет. — Мы забыли туфли! Лолита! Как мы могли забыть туфли?! Это же завершающий аккорд! Без них весь образ рассыпается, как карточный домик!
Лолита, побледнев, заломила руки.
— Санти, я клянусь, я их положила! В ту самую коробку с бархатом! Может, они выпали в машине?!
— В машине ничего нет! Я проверял! — завопил он, схватившись за голову. — Катастрофа! Это знак свыше! Всё пропало!
Лиана, наблюдая за этой бурей, чувствовала, как её собранность даёт трещину. Паника Сантьяго была заразительной.
— Может... может, у меня есть что-то подходящее? — робко предложила она.
— Нет! — отрезал Сантьяго так резко, что она вздрогнула. — Никаких «что-нибудь»! Для этого образа созданы идеальные туфли. Тонкие, острые, прозрачные, цвета окисленной меди. Они должны быть! И они будут!
Он уже набирал номер, его пальцы летали по экрану.
— Алло? Да, это я. Слушай сюда, у меня чрезвычайная ситуация на уровне ядерной войны. Ты должен привезти коробку из моей мастерской, которая стоит на полке у окна. Да, ту самую, с медными туфлями. Включи мигалку, лети как проклятый, у меня есть двадцать минут, не больше! — Он бросил телефон на диван и провёл рукой по лицу, делая усилие, чтобы успокоиться.
— Ладно. План «Б». Вы, — он указал на Крис и Эмму, — едете вдвоём в первой машине. Сейчас же. А мы с Лианой подождём здесь курьера и приедем позже. До начала церемонии ещё достаточно времени.
Крис и Эмма переглянулись и кивнули, понимая, что спорить бесполезно.
— Хорошо, — сказала Крис, уже направляясь к выходу. — Мы пойдём на разведку. Осмотрим обстановку.
Перед уходом она обняла Лиану, стараясь не помять ткань.
— Держись, — коротко сказала она ей на ухо.
Лиана, тронутая, прошептала в ответ:
— Спасибо, что ты едешь. Я так благодарна, что ты будешь там.
Крис усмехнулась, и в её глазах мелькнул знакомый огонёк авантюризма.
— Крайний день в этом городе. Хоть какое-то развлечение. Неплохая возможность.
Они ушли, чётко отбивая каблуками по паркету идеальной, отработанной походкой модели, оставив за собой шлейф парфюма и чувство решимости.
Дверь закрылась. В доме воцарилась внезапная, гулкая тишина, контрастирующая с недавним хаосом.
Лиана, осторожно подобрав полы платья, опустилась на край дивана, стараясь не нарушить безупречные линии причёски и не помять ткань.
Сантьяго остался стоять посреди комнаты. Его взгляд, теперь уже без паники, снова вернулся к Лиане. Он медленно обошёл её, изучая каждый угол, каждую линию. Он поправил прядь волос у её виска, лёгким движением проверил, как лежит ткань на плече. В его глазах светилась смесь усталости, адреналина и нескрываемой гордости.
— Совершенство, — прошептал он наконец, больше для себя, чем для неё. — Абсолютное, пугающее совершенство. Теперь только туфли. Только туфли...
Он сел в кресло напротив, продолжая смотреть на неё, как коллекционер на свой самый ценный экспонат, в ожидании последнего, решающего штриха.
_______________________________
Чёрный лимузин плавно подкатил к главному входу особняка Харрингтонов. Когда Эмма и Крис вышли из машины, их на мгновение ослепило не только светом прожекторов, но и размахом происходящего. Их без лишних вопросов провели внутрь — охрана, получившая указания от Томми, лишь молча кивнула, пропуская их в святая святых.
Главный зал, куда их привели, напоминал не свадьбу, а скорее, пир флорентийских герцогов, перенесённый в современность. Всё было выдержано в итальянском стиле: длинные дубовые столы, уставленные хрусталём и серебром, гобелены на стенах, гирлянды из лавра и оливыГости — мужчины в безупречных костюмах, женщины в дизайнерских платьях — разбились на шумные группы, их голоса сливались в густой, многоязычный гул.
Именно в этот момент Кевин, стоявший у стола с напитками рядом с Ванессой, поднял взгляд. Его глаза встретились с Эммой, и он буквально остолбенел. Он видел её много раз, но никогда такой — превращённой Сантьяго в это чёрное, загадочное совершенство. Не думая, он оставил Ванессу наедине с её бокалом и пересёк зал.
— Эмма, — произнёс он, остановившись перед ней. Его голос звучал приглушённо, почти с благоговением. — Вы выглядите... потрясающе. Я впечатлен.
Эмма чувствовала, как жарко становится у неё на щеках. Она смущённо опустила взгляд, потом снова подняла его на него.
— Спасибо, Кевин. Ты... тоже очень хорошо выглядишь.
— Я безумно рад, что вы пришли, — сказал он, и в его глазах светилось неподдельное, забытое обо всём на свете восхищение.
Крис, наблюдая за этим, скептически подняла бровь.
— Прекрасная история, — сухо бросила она. — А здесь хоть можно выпить, или только любоваться друг на друга?
Кевин, не отрывая взгляда от Эммы, кивнул в сторону бара.
— Конечно. Всё лучшее — к вашим услугам.
Крис направилась к барной стойке с видом человека, нашедшего смысл жизни. Она взяла бокал виски и сделала первый, глубокий глоток, окидывая зал оценивающим, немного циничным взглядом.
Тем временем Ванесса, оставленная Кевином, наблюдала за сценой. Её красивое, надменное лицо стало каменным. Она медленно, с грацией разъярённой пантеры, направилась к ним.
— Кевин, дорогой, — её голос, острый как бритва, разрезал пространство между ними. — Ты опять со своей... юной поклонницей.
Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Эмме с ног до головы.
— Какое... милое платьице. Очень... дерзкое для такого события. Прямо как Золушка на балу, только без феи. Или фея уже ушла?
— Ванесса, — спокойно перебила её Эмма. — Извини, но мы пришли сюда не для твоих дешёвых сцен ревности.
— Прости Эмма. — Кевин с лицом наполненным гневом взял под руку Ванессу и увел в сторону.
В этот момент общее внимание привлекло новое движение у главного входа. В зал входила Луциана Монтелли.
Она была воплощением сдержанной, тотальной роскоши. Её платье — не пышный торт, а строгий шедевр из плотного кремового атласа — облегало фигуру ниже колен, подчёркивая каждую линию. Рукава-фонарики, высокий воротник, длинная шлейф — ни намёка на вульгарность. Её окружала свита тёток и родственниц, одна из которых, полная дама с громким голосом, возмущённо говорила:
— Ма что фэ?! Tutte le regole sono infrante! Non si fa così! (Да что это?! Все правила нарушены! Так не делается!) Сначала пьянство, потом церемония? Это непорядок!
Луциана положила руку на её руку, её лицо было спокойной, непроницаемой маской.
— Zia, per favore (Тётя, пожалуйста). Я делаю всё так, как велит моя новая семья. Так принято у Харрингтонов. — Её голос был тихим, но твёрдым.
Она знала правила. Её предупредили: никаких лишних эмоций, никакого чрезмерного внимания к себе. Она была красива, безупречна, но её красота казалась холодной, как у идеально вырезанной статуи. Её взгляд скользил по залу, встречаясь с гостями, она кивала, улыбалась сдержанной, правильной улыбкой, обменивалась несколькими словами со знакомыми.
Свадебная суета набирала обороты. Музыка стала громче, смех — раскованнее, столы ломились от изысканных блюд. Итальянцы жестикулировали, рассказывая истории, американцы держались более сдержанными клубами. Охрана, почти невидимая, стояла у стен, наблюдая за всем. Церемонии ещё не было — был лишь этот огромный, шумный, душный предварительный акт, где каждый играл свою роль, а невеста в безупречном платье медленно двигалась сквозь толпу, как живое украшение этого чужого для неё праздника.
Тишина пришла не сразу.
Сначала — лишь лёгкий сдвиг в атмосфере, как перед грозой. Потом гулой волной покатился шёпот, и наконец воцарилась полная, давящая тишина, нарушаемая лишь приглушёнными аккордами музыки из дальнего угла.
На верхней площадке мраморной лестницы появился Адам Харрингтон.
Он не просто вошёл — он материализовался, как воплощённая власть. Его чёрный костюм был не одеждой, а продолжением его тела, вторым, безупречным кожным покровом. Каждая линия, каждый шов кричали о абсолютной точности. Он стоял, слегка положив одну руку на перила, и его взгляд, холодный и отстранённый, медленно скользнул по залу внизу. Он не искал никого конкретно — он оценивал обстановку, как полководец поле перед битвой, которому скучно.
Его поведение было воплощением безразличия. Не высокомерия, а именно глубокого, тотального равнодушия ко всему, что происходило вокруг. Свадьба, гости, помпезность — всё это было не более чем фоном, необходимым шумом. Он спустился по лестнице с медленной, уверенной походкой человека, которому некуда спешить, потому что всё вокруг уже принадлежит ему.
На него смотрели все. Мужчины — с уважением, скрытой завистью и расчётом. Женщины — с затаённым восхищением и страхом. Его аура была физически ощутимой: тяжелой, холодной, отталкивающей и притягательной одновременно.
Шёпот снова стал гуще:
«Посмотрите на него... Словно статуя».
«Ни тени волнения. Как будто не его же собственная свадьба».
«А где же невеста? Он даже не взглянул в её сторону...»
И это было правдой. Луциана Монтелли, стоявшая в окружении своих родственниц у центральной колонны, была словно невидима для него. Он прошёл мимо, не удостоив её даже кивком. Его внимание не задержалось на её безупречном, строгом платье, на её тщательно уложенных волосах.
В кругу родственников невесты началось сдержанное, но яростное бурление. Тётка с массивными жемчугами на шее наклонилась к Сильвии
— Ma guardalo! (Да ты посмотри на него!) È di ghiaccio. (Он изо льда.) Не смотрит на нашу девочку. Это оскорбление! Dov'è il rispetto? (Где уважение?)
Сильвия ответила сквозь зубы, улыбаясь гостям
— Sta zitta, Gabriella. (Заткнись, Габриэлла.) Он Харрингтон. У них свои правила. Луциана знает, на что шла.
— Ma questa non è una famiglia, è una prigione dorata! (Да это не семья, а золотая тюрьма!) — прошипела Габриэлла.
Адам тем временем занял позицию у массивной колонны. Вокруг него немедленно сформировался круг. Не толпа, а именно избранный круг: Томми с каменным лицом, Дэниел Доусон, выглядевший напряжённо, пара сталелитейных магнатов с Севера с их невозмутимыми женами, влиятельный судья с пустынным взглядом, пара бывших военных, чьи позы выдавали привычку к командованию. Каждый кивнул Адаму, коротко обменялся парой фраз. Это были не друзья, а союзники, вассалы, игроки на одной доске. Их присутствие подчёркивало: это не просто брак, это — укрепление империи.
Зал, вопреки всем канонам, не строился в ожидании церемонии. Он жил своей жизнью — пиршественной, шумной, почти вакхической. Церемония была где-то там, на горизонте, а пока царил праздник по правилам Харрингтонов: сначала демонстрация силы и богатства, потом — короткий формальный акт.
В тени одной из массивных арок, в стороне от основного потока, стояли Лоренцо и Карло Де Лука. Лоренцо прислонился к стене, держа бокал с вином, которое не пил. Его прозрачные глаза, как два прицела, были направлены на Адама.
— Смотри-ка, — тихо произнёс он, беззвучно шевеля губами. — Король вышел к своим верноподданным. Ни искры жизни в глазах.
Карло, нервно попивая свой апероль, косился то на брата, то на Адама.
— Он очень уверен в себе, Лоренцо. Слишком. Это... опасно.
— Как крепость, верно? — Лоренцо повернул к нему голову, и на его губах дрогнула та самая, ледяная усмешка. — Но у каждой крепости есть слабое место. Нужно лишь найти брешь в стене... или того, кто откроет ворота изнутри.
Его взгляд на мгновение отклонился, скользнув по залу в поисках чего-то... или кого-то. Потом вернулся к Адаму.
— Сегодня всё так чисто, так идеально. Пахнет деньгами и властью. Знаешь, что портит любой праздник, брат?
— Что? — спросил Карло, хотя боялся ответа.
— Неожиданность, — тихо выдохнул Лоренцо, и в его пустых глазах вспыхнул крошечный, холодный огонёк. — Самая маленькая капля яда в самом дорогом вине. Посмотрим, как долго его безупречность продержится.
__________________________
Чёрный лимузин, казалось, возник из самой ночи, бесшумно подкатив к боковому въезду особняка Харрингтонов. Это был автомобиль Сантьяго — шикарный, но без герба, взятый напрокат для максимального эффекта. Сантьяго, сидевший рядом с Лианой, был одет в облегающий чёрный бархатный пиджак с тонкой, почти невидимой серебряной вышивкой на воротнике, блестевшей при свете фонарей. Его волосы были уложены с тщательностью полководца перед парадом.
Он повернулся к Лиане, его глаза сияли азартом.
— Милая, посмотри на себя, — он указал на затемнённое стекло-зеркало в спинке переднего сиденья. — Когда ты выйдешь, они все рухнут в обморок. От красоты. От наглости. От совершенства.
Лиана посмотрела на своё отражение. В полумраке салона её лицо казалось бледным и загадочным, бордовое платье — пятном тёмной, благородной крови, а глаза горели холодным, решительным огнём. Она коснулась своих висков, где волосы были зачесаны безупречно гладко.
— Всё благодаря тебе, Санти. Я этого никогда не забуду.
Перед тем как выйти, они на мгновение замолчали, встретившись взглядами. Сантьяго положил руку поверх её.
— Срази их всех наповал, детка. Оставишь только пепел.
Она не улыбнулась. Только кивнула, и её губы сомкнулись в тонкую, решительную линию.
— Я за этим и пришла.
Когда она открыла дверь, вся внутренняя дрожь, всё волнение, словно по мановению волшебной палочки, испарились. Их место заняла абсолютная, титаническая уверенность. Каждая клеточка её тела осознавала скандал, который она несёт с собой, — удар и по гордости Луцианы, и по холодному равнодушию Адама. Её появление было неожиданностью для протокола, но для неё самой — неизбежным, выстраданным финальным аккордом.
Внутри зала царило своё напряжение. Дэниел, мрачный, подошёл к Крис и Эмме, что-то тихо говоря им, указывая взглядом на выход, как бы советуя быть начеку. Кевин и Ванесса стояли в углу, он говорил ей что-то сквозь зубы, отстраняясь, а она вцепилась ему в рукав, её лицо искажено ревностью и злобой. Гости стояли группами, как живые колонны, образуя проходы и коридоры из взглядов и шёпота.
Именно в этот момент главная дверь в зал снова приоткрылась.
Сначала в проёме показалась туфля. Острый носок цвета окисленной меди, тончайший каблук. Затем — плавная линия ноги из разреза в бордовом шелке. И наконец — она вся.
Лиана вошла под руку с Сантьяго, и казалось, будто они не ступают по полу, а плывут над ним. Шёпот, словно ветер перед ураганом, пронёсся по залу и стих.
Время действительно остановилось вновь.
Десятки, сотни взглядов впились в неё. Мужские — с откровенным, приглушённым восторгом. Женские — с завистью, восхищением и мгновенным анализом фасона, ткани, ауры. Она была ходячей провокацией, воплощением той опасной, магнитной красоты, перед которой меркнут даже самые строгие правила. Она медленно, с королевским спокойствием, сделала несколько шагов вперёд, позволяя всем рассмотреть себя.
Крис и Эмма, застывшие у бара, встретились с ней взглядом. В глазах Крис вспыхнула гордая усмешка, Эмма просто сияла.
На другом конце зала тётка Луцианы, та самая Габриэлла, ахнула и, прикрыв рот рукой, прошипела соседке:
— Chi è questa splendida creatura? (Кто это прекрасное создание?)
Луциана сама обернулась. Увидев Лиану, она не просто вспыхнула — она побелела. Всё её безупречное спокойствие рухнуло, сменившись ледяной яростью.
— Что она здесь делает? — сквозь стиснутые зубы спросила она у своей подруги Сильвии.
— Проблема, — коротко ответила Сильвия, её глаза сузились. — Твоя проблема на сегодня.
— Нужно её убрать. Немедленно, — голос Луцианы дрогнул. — И чёрт возьми... зачем на ней это платье?!
— Чтобы произвести впечатление, — холодно констатировала Сильвия. — И, судя по всему, у неё прекрасно получается. На неё смотрит очень много людей.
— Главное, чтобы он не увидел, — отчаянно прошептала Луциана.
Но было уже поздно.
У камина Адам разговаривал с пожилым судостроительным магнатом. Тот, заметив движение у входа, прервался, прищурился и пробормотал с восхищением:
— Чёрт побери, а кто эта невероятная красавица? Итальянка?
Адам, не оборачиваясь, что-то равнодушно ответил про новые контракты. Но Томми, стоявший у него за правым плечом и видевший всё, тихо, так, чтобы слышал только он, сказал:
— Лиана Доусон. Дочь Дэниела Доусона.
Словно по нему ударили током. Всё его тело напряглось разом. Медленно, почти механически, он повернул голову.
Взгляд изнутри.
Когда я увидел её, первая мысль была короткой и ясной, как лезвие: «Какого черта она здесь делает?»
Вторая накрыла мгновенно, сбивая дыхание: «Она идеальна».
И третья, жгучая и безумная, пронзила насквозь: «Кажется, она решила свести меня с ума еще больше. И у неё получается».
Я видел, как на неё устремлены взгляды в этом проклятом зале. Каждый взгляд мужчины чувствовался как физическое прикосновение к её коже. Желание бить, ломать, калечить каждого, кто осмелился смотреть на неё в эту секунду, закипело во мне чёрной, неконтролируемой лавой.
Она была прекрасна. Смертельно прекрасна. Её глаза, спокойные и уверенные, скользили по толпе. Она искала кого-то. Я знал, кого. Она искала меня.
Я видел, как люди вокруг меня тоже уставились на неё. И единственное, что пульсировало в мозгу, было дикое, животное: «Она моя. Только моя. Каждый кто решит к ней прикоснуться, не доживает до утра».
Я сделал шаг. Один. Решительный, безрассудный шаг в её сторону.
Конец внутреннего монолога.
Твёрдая рука схватила его за локоть с железной хваткой. Это был Томми.
— Эй, — его голос был низким и резким, как удар. — Если ты подойдёшь к ней сейчас, это будет верхом неуважения. Ты до сих пор ни разу не подошёл к своей невесте, которая, между прочим, уже пялится на тебя, словно хочет прожечь взглядом.
Адам медленно повернул к нему голову. В его глазах не было ничего человеческого — только ледяная, вселенская ярость.
— Ты серьёзно думаешь, что мне сейчас не плевать на всё это? — его голос был тихим шипением разорвавшейся гранаты.
Он одним движением вырвал руку из хватки Томми, отшвырнув её, будно сбрасывая назойливую ветку. И направился через зал. Не к Луциане. Прямо к Лиане.
Шаги его были тяжёлыми, уверенными, неотвратимыми. Гул в зале начал стихать, сменившись напряжённым, невероятным ожиданием. Все взгляды метались между женихом, невестой и этой внезапной богиней в бордовом. Шёпот пополз с новой силой: «Он идёт к ней... Боже, он идёт именно к ней...»
Напряжение достигло точки кипения. Музыка умолкла.
И в этот момент Лиана, почувствовав движение в толпе, подняла взгляд. Её глаза встретились с глазами Адама. В них не было страха. Не было триумфа. Было лишь спокойное, бездонное понимание и вызов. Тихий приговор. Она нашла то, что искала.
Пространство между Адамом и Лианой сжалось, наэлектризованное его шагами. И прежде чем он успел подойти, между ними, словно живой щит, возникла Крис. Она встала прямо на его пути, подняв подбородок, её голубые глаза метали ледяные искры.
— Довольно, — произнесла она чётко, хотя её пальцы слегка дрожали. — Хватит.
Но прежде чем Адам успел отреагировать или Крис сказать что-то ещё, Эмма мягко, но решительно взяла её за руку и отвела в сторону.
— Крис, нет, — прошептала она ей на ухо, её голос был полон мольбы и здравого смысла. — Мы завтра уезжаем. Всё закончится. Пусть она поговорит с ним. В последний раз. Она должна это сделать.
Крис закусила губу, но отступила, позволив Эмме увести её в сторону. Все взгляды в зале, жадные и шокированные, были прикованы к центру зала, к этим двум фигурам.
В глубине толпы Винсент Харрингтон сжал кулаки. Он резко развернулся к Дэниелу Доусону, стоявшему бледным, как полотно.
— Что, чёрт возьми, он творит? — прошипел Винсент, его тихий голос был страшнее крика. — Почему он опять... почему он подходит к твоей дочери? На глазах у всей Италии!
Дэниел смотрел не на Винсента, а на Лиану. В его сердце боролись отцовский ужас и странная, горькая гордость. Боже, как она выросла. Обе... Эмма в своём чёрном платье, похожая на хрупкую готическую принцессу, и Лиана... Лиана в этом бордовом шелке, ставшая женщиной, которой не страшен даже ад. Они обе прекрасны. И обе в смертельной опасности из-за моих решений.
— Она не шутила, Винсент, — глухо ответил Дэниел. — Когда говорила о его одержимости. Он плевать хотел на свою невесту весь вечер. Но стоило ей войти — и он летит к ней, как зверь к добыче, забыв обо всём на свете.
Тем временем Луциана, увидев, что Адам направился к Лиане, а не к ней, совершила единственное, что могла сохранить остатки достоинства. Она резко развернулась и, цепко вцепившись в руку Сильвии, почти потащила её в сторону, к колонне, подальше от любопытных взглядов.
— Нужно её отсюда вывести. Срочно! — её шёпот был ядовитым и дрожащим от бессильной ярости. — Проклятая стерва... Я ей ещё покажу. Она пожалеет, что вообще родилась на свет.
Адам и Лиана стояли так близко, что он мог видеть мельчайшие блёстки теней на её веках, чувствовать тонкий, аромат её духов.
— Что ты, чёрт возьми, здесь... — он начал было сквозь зубы, но изменил фразу. — Что ты здесь делаешь?
Лиана медленно подняла на него взгляд. В её глазах не было ни страха, ни покорности.
— Как видишь, — произнесла она чётко, так, чтобы слышали ближайшие гости. — Пришла поздравить тебя со свадьбой. Разве гостям не рады?
Адам смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, в котором бушевала буря.
— Разворачивайся и уходи, — приказал он тихо, но так, что каждое слово било, как плеть.
— Почему же? — парировала она, и в её голосе зазвучали нотки лёгкой, ядовитой насмешки. — Почему я должна уйти? Я же в списке приглашённых. Официально.
— Потому что тебе здесь не место, — прошипел он, и в его голосе впервые прорвалась злоба, голая и неконтролируемая.
— Ещё как место, — отрезала Лиана, её глаза вспыхнули. — Я буду там, где захочу.
Его терпение лопнуло. Он резко схватил её за локоть, его пальцы впились в её кожу. Жест был замечен, вокруг послышались сдержанные ахи.
— Не заставляй меня повторять, — его голос стал низким, звериным. — Сейчас ты выйдешь, и моя машина у порога отвезёт тебя обратно. Молча. Или я выволочу тебя отсюда на глазах у всех. Выбирай.
Она почувствовала боль в руке, но не дрогнула. Внутри неё что-то холодное и решительное щёлкнуло. Нет. Сегодня я не убегу. Сегодня я буду играть с тобой на твоём поле.
Вместо ответа Адаму она вдруг повернула голову, её лицо осветила широкая, неестественно яркая улыбка, и она громко, на весь застывший зал, крикнула:
— Папа! Ты тоже здесь? Как я рада тебя видеть!
Адам отпрянул, будто его ошпарили. Его пальцы разжались. Он видел, как её улыбка, адресованная не ему, резанула его по живому. Он видел, как Дэниел, побледнев, но собравшись, делает шаг вперёд, а она уже идёт к нему навстречу, лёгкой, грациозной походкой, будто только что не было никакой схватки.
Его челюсти были сжаты так, что на скулах выступили белые пятна. Внутри него что-то рвалось и кричало.
«Ну что ж. За это ты будешь наказана. Я сделаю так, что ты забудешь, что такое своеволие.»
К нему подошёл Томми. Его лицо было маской холодной ярости.
— Ты, кажется, совсем спятил. На кого ты похож? К чёрту ты подошёл к ней, когда у тебя здесь стоит твоя будущая жена?
Адам медленно перевёл на брата свой взгляд.
— Не смей мне указывать, — произнёс он с ледяной чёткостью, — кому мне подходить, а кому — нет. Никогда.
Затем он отвёл взгляд, будто Томми стал пустым местом. Его взгляд скользнул по залу, нашёл бар.
— Что ж, — громко, нарочито спокойно сказал он, будто обращаясь ко всем и ни к кому. — Где у нас здесь самое крепкое виски? Похоже, праздник только начинается.
И он направился к алкоголю. Снова. Мимо Луцианы. Мимо её заплаканных, полных унижения и ненависти глаз. Она стояла, окружённая беспомощными подругами, и смотрела ему вслед, а потом на Лиану, которая теперь спокойно разговаривала с отцом. Одна тихая, горькая слеза скатилась по её щеке, смывая безупречный макияж.
— Lo pagherà cara... — прошептала она так тихо, что услышала только Сильвия. — Дорого заплатят. Оба.
Лиана резко схватила Крис за руку, её пальцы были холодными и цепкими. Она потянула её в сторону от толпы, к тенистой арке, ведущей в служебный коридор.
— Мы сейчас кое-куда идём. Твоя сумка с тобой? — её голос был низким, сдавленным, но в нём звенела сталь.
Крис, всё ещё полная адреналина после стычки с Адамом и Ванессой, нахмурилась.
— Да, со мной. Что ты задумала, маленькая мисс «Идеальность»? У нас и так уже достаточно проблем.
— У меня в ней теперь кое-что есть, — коротко бросила Лиана, уже ведя её по боковому коридору. — Сантьяго... проболтался. О том, что для них здесь подготовили. Их будущую брачную опочивальню. Где они будут... жить и спать. В этом доме.
Они шли быстро, но не бежали, стараясь не привлекать внимания. Охрана у главных залов была сосредоточена на гостях и периметре, а внутренние переходы были почти пусты. Лиана, будто ведомая тёмным инстинктом, вспомнила планировку дома с прошлого визита. Наконец они оказались у массивной двери дубового дерева на втором этаже в дальнем крыле. Лиана толкнула её — дверь была не заперта.
Комната, в которую они вошли, заставила Лиану замереть на пороге, а потом сжать кулаки так, что ногти впились в ладони. Воздух ударил в нос сладким, удушающим ароматом свечей и свежих лепестков роз. Всё было выдержано в оттенках слоновой кости, золота и алого. Огромная кровать с балдахином была усыпана алыми розами. На низком столике стояло шампанское в серебряном ведёрке и две хрустальные фужера. Всё кричало о предвкушении, о празднике, о начале новой, «счастливой» жизни.
— Что за чёрт... — прошипела Лиана, и её голос дрогнул не от слёз, а от чистой, беспощадной ярости. Её комната была разгромлена в порыве злобы. А это — тщательно, с любовью подготовленный алтарь.
Она резко захлопнула дверь и щёлкнула замком на защёлку.
— Смотри, — повернулась она к Крис. Её глаза горели в полумраке, освещённом только мерцанием свечей. — Я не просто так взяла именно тебя. Я знаю, что ты не будешь охать и причитать. Я знаю, ты сможешь это сделать.
Крис, окинув взглядом это помешанное на роскоши святилище, медленно выдохнула струйку дыма (воображаемой сигареты). На ее лице появилась дьявольская улыбка.
— Что, хочешь устроить здесь погром? Внизу слишком шумно, может, и не донесётся. А если и донесётся — плевать.
— Именно, — сказала Лиана, и в её улыбке не было ничего весёлого. — Плевать.
Это стало сигналом. Они не бросились вперед. Их действия были странно методичными, полными холодной, сконцентрированной злобы.
Лиана подошла к кровати, схватила край шелкового покрывала, усыпанного лепестками, и одним резким движением сбросила всё на пол. Лепестки взметнулись кровавым облаком. Затем она упёрлась руками в спинку массивной тумбы у изголовья и с глухим стоном напряжения повалила её набок. Раздался оглушительный грохот, стекло вставки разбилось.
Крис, тем временем, действовала с циничной эффективностью. Она подошла к столику с шампанским, спокойно взяла одну из бутылок за горлышко и, не открывая, со всей силы швырнула её в большое зеркало в золочёной раме. Хрустальный звон был музыкой разрушения. Осколки, смешавшись с брызгами дорогого алкоголя, дождём усеяли ковёр. Затем она принялась за гардероб. Дверцы распахнулись, и десятки вешалок с безупречными костюмами и рубашками Адама полетели на пол, чтобы Крис могла пройтись по ним каблуками, вдавливая ткань в осколки стекла и мокрые лепестки.
Лиана, задыхаясь от ярости и физического напряжения, рвала шелковые подушки, пуская в воздух белое перо. Она сбросила со стены картину, которая разбила раму о каминную решётку. Каждая вещь в этой комнате, каждый намёк на уют и интимность были для неё личным оскорблением.
Затем Лиана вспомнила. Она выхватила из сумки Крис небольшой, но увесистый баллончик с ярко-красной аэрозольной краской. Она встряхнула его, и звук шарика внутри прозвучал как приговор.
— Идеально, — прошептала Крис, наблюдая, как Лиана направляет струю на белоснежную простыню, ещё не тронутую разрухой.
Лиана писала небрежно, крупно, с размахом, чтобы буквы были видны из любой точки комнаты. Алая, почти кровавая краска ложилась на ткань жутким контрастом:
« САМОЙ УЖАСНОЙ НОЧИ ВАМ!»
Восклицательный знак получился особенно большим и злым.
Они замерли на секунду, осматривая результаты своего труда. Комната, ещё пять минут назад бывшая образцом свадебного китча, теперь напоминала эпицентр взрыва. Хаос был абсолютным, символичным и... невероятно удовлетворительным.
Лиана смеясь вытерла ладонь, испачканную краской, о белоснежную обивку кресла, оставив красный отпечаток.
— Всё. Пора.
Они ещё не успели перевести дух после смеха, как в дальнем конце комнаты появилась высокая, жёсткая тень. Томми. Он вошел быстрыми, беззвучными шагами, и его лицо в полумраке было похоже на вырезанный из гранита маскарад смерти.
— Что за чёрт? — его голос прозвучал тихо, но с такой силой, что их смех умер на губах мгновенно. — Что вы здесь делаете? Охранники доложили, что видели, как вы поднимались сюда.
Его взгляд скользнул по ним, оценивая их взъерошенный вид, блестящие глаза, а затем остановился на комнате. Без слов, одним движением плеча он медленно закрыл дверь за собой.
— Вы совсем с ума сошли, — произнёс он, и каждый слог падал, как гиря. — Вы имеете хоть малейшее представление, что он с вами сделает, когда увидит это?
Лиана почувствовала, как её уверенность даёт трещину, а желудок сжимается в ледяной ком. Перед ней был не разгневанный Томми, а главный бухгалтер последствий в мире Харрингтонов. И он оценивал ущерб.
Крис, однако, не дрогнула. Она шагнула вперёд, слегка оттесняя Лиану.
— Иди, — тихо, но твёрдо бросила она Лиане через плечо. — Я сейчас с ним разберусь.
Лиана, поймав её взгляд, увидела в нём не просьбу, а приказ. Она кивнула — коротко, резко — и, приподняв подол платья, почти побежала в сторону двери.
Томми даже не повернул головы, провожая её взглядом. Его внимание было приковано к Крис. Она медленно подошла к небольшой консоли у стены, где стояла еще одна бутылка дорогого шампанского в серебряном охладителе. Она взяла её, её пальцы обхватили горлышко.
— Что ты творишь? — голос Томми был низким и опасным. — Кажется, вы обе лишились рассудка.
Крис повернулась к нему, держа бутылку в руках, как нелепый трофей. Её голубые глаза встретились с его тёмными. В них не было ни страха, ни извинений. Была только холодная, дерзкая уверенность.
— Ты забудешь обо всём, что здесь видел, — заявила она. — И ты ничего не знаешь.
Томми усмехнулся — коротко, беззвучно, без капли юмора.
— С чего такая уверенность?
— Потому что, — Крис сделала шаг ближе, сокращая дистанцию до интимной, — я знаю, что если я попрошу... ты забудешь.
И прежде чем он успел отреагировать на её наглость, она совершила необдуманное. Она резко поднялась на цыпочки, её свободная рука легла на его напряжённый бицепс, и она поцеловала его. Не в губы. В щёку. Чётко, быстро, но с такой странной, внезапной нежностью, что это было похоже на удар током.
Весь мир сузился до точки прикосновения её губ к его коже. Он ощутил тепло, аромат её духов, смешанный с запахом краски и пыли от разрушения. Он замер, ошеломлённый. Это была не та Крис, которую он знал — дерзкую, колючую, держащую всех на расстоянии. Это была девушка, целующая его в щёку с улыбкой в голосе, смотрящая ему прямо в глаза с вызовом, в котором читалась и просьба, и обещание.
Шок сменился странным, глухим онемением. Он смотрел на неё, а она уже отстранилась, всё ещё держа в руках бутылку шампанского, и её губы растянулись в едва уловимой, победоносной улыбке.
Он выдохнул. Злость, долг, холодная логика — всё это на мгновение отступило перед абсурдностью и наглой искренностью этого поступка.
— Ну... раз так, — его голос прозвучал хрипло, непривычно для него самого. — Забуду. Пожалуй.
Крис кивнула, как будто так и должно было быть. Затем она мягко, но уверенно взяла его за руку — не за запястье, а именно за руку, — обходя ад, который они устроили.
— Тогда пойдём. Нам нужно вернуться к празднику. У нас же есть бутылка, которую нужно опустошить. В честь... забвения.
Атмосфера в зале была густой, как смог, и струящейся, как масло. Пиршество достигло своей кульминации, но вместе с тем в воздухе висело липкое, нетерпеливое ожидание. Все понимали — вот-вот должно произойти главное. Но когда? Каноны и традиции были отброшены за ненадобностью. Здесь были правила Харрингтонов: сначала демонстрация силы и изобилия, потом — короткий, деловой акт бракосочетания. Гости, уже изрядно выпившие, шептались за бокалами: «У них всё не как у людей», «Какая наглость — заставлять ждать», но в этих шёпотах звучало не возмущение, а подобострастное восхищение этой наглостью.
Именно в этот момент Лиана появилась наверху парадной лестницы. Она старалась дышать ровно, сглатывая комок адреналина после погрома в спальне и странной разрядки с Крис и Томми. Её спуск вниз был попыткой вернуться в роль неприметной гости, раствориться в толпе до отъезда.
Но её заметили.
Адам в этот момент был далеко — у колонны в дальнем конце зала, его спина была напряжена, он что-то коротко и жёстко говорил Винсенту, который слушал, сжав кулаки. Он не видел.
Видел Лоренцо.
Его прозрачные, как лёд, глаза, скользящие по залу, намертво зацепились за фигуру в бордовом, спускающуюся по ступеням. Взгляд его был медленным, оценивающим, как у покупателя на аукционе, который вдруг заметил редкий, неожиданный лот.
— Вот, — тихо выдохнул он, не отрывая глаз от Лианы. Карлу, стоявшему рядом, показалось, что в его голосе прозвучало почти удовольствие. — Вот именно то, что мне нужно сегодня для... расслабления.
Карло хихикнул нервно, следя за направлением взгляда брата.
— Та, к которой наш кузен так грубо подскочил? Даже за руку схватил, я видел. Интересно, кто она?
— Точно не просто гостья, — пробормотал Лоренцо, и на его лице появилось выражение живого, хищного интереса. — Значит, она одна из тех самых «девочек» нашего дорогого кузена? Тем интереснее. Охота на чужую дичь всегда азартнее.
Он оторвался от стены и плавно, без спешки, но с неумолимой точностью начал двигаться наперерез Лиане. Он не шёл прямо к ней — он словно вычислял траекторию, становясь у неё на пути каждый раз, когда она пыталась свернуть в сторону. Когда до неё оставалось три шага, он наконец остановился, полностью перекрыв узкий проход между колонной и столиком.
Лиана, уткнувшись взглядом в паркет, чуть не врезалась в него. Она резко подняла глаза.
И замерла.
Перед ней было лицо, в котором она с первого взгляда узнала сходство с Адамом — та же линия скул, тот же разрез глаз. Но если глаза Адама были холодным, контролируемым оружием, то глаза этого человека... они были пустыми. Бессовестными. В них не читалось ни злобы, ни расчёта, только плоское, любопытное скольжение, от которого по спине побежали мурашки. Инстинкт кричал ей об опасности, более непредсказуемой, чем ярость Адама.
Она попыталась молча отступить и обойти его с другой стороны.
— Извините, — буркнула она, глядя куда-то мимо его плеча.
Но он снова оказался перед ней, сделав один лёгкий шаг. Его движение было неестественно быстрым и плавным.
— Милая, — произнёс он, и его голос был тихим, сиплым, будто он редко им пользовался. — Я очень хочу с вами познакомиться.
— Нет, — твёрдо сказала Лиана, чувствуя, как сердце колотится от его ужасной энергетики. — Извините, я... я должна идти.
Она снова попыталась увернуться, на этот порывистее. Его рука — не грубая, а почти невесомая — легла ей на предплечье, останавливая её. Прикосновение было холодным, как металл.
— Нет, — повторил он её же слово, но в его устах оно звучало как окончательный вердикт. На его губах играла тонкая, безжизненная улыбка. — Я очень настаиваю. Вы сегодня со мной обязательно познакомитесь. Это будет... весело.
_______________________________
Спасибо большое за отзывы и звезды, любимые читатели ♥️
Я всегда рада услышать ваше мнение! Обязательно делитесь 🫶🏻