ГЛАВА28- «Попытка спрятаться»
«Монстры реальны. И призраки тоже. Они живут внутри нас. И иногда они побеждают».
Прошло двое суток.
Утро Лианы ничем не отличалось от ночи.
Плотные шторы оставались задвинутыми, а время текло вязко, как остывший сироп в забытой на тумбочке чашке. Она почти не ела — кусок тоста казался непосильной ношей, вода отдавала металлом, а обезболивающие царапали горло. Тело существовало по инерции, разум — в замкнутом круге одних из тех же образов: его глаза, его голос, его «да, это правда», сказанное с той же интонацией, с которой говорят о погоде.
Она осознала простую и страшную вещь, влюбилась гораздо глубже и отчаяннее, чем позволяла себе признать. И это осознание пришло рука об руку с другим—её сердце разбили — методично, спокойно и официально, скрепив распиской из чужих фамилий и назначенной даты в календаре.
Крис пыталась её вытащить, как утопающую. Эмма садилась на край кровати, включала старые комедии, приносила дымящийся суп. Сантьяго звонил с веселой интонациями, предлагая «запить горе дорогим мерло и ещё более дорогой сплетней». Всё разбивалось о непробиваемую стеклянную стену её апатии. Лиана кивала, иногда даже губы её дрогнут в подобии улыбки, но через мгновение в глазах снова была пустота.
К вечеру второго дня Крис, обычно сдержанная, не выдержала.
— Ты не можешь просто раствориться в этой комнате. Это самоубийство.
— Получается, — тихо ответила Лиана, — у меня это хорошо выходит.
И снова повернулась к стене.
_________________________________
Адам тем временем возвращал под контроль свой мир, расплачиваясь за два дня вынужденного бездействия. Дела лежали перед ним стопками: контракты на охрану казино в порту, назревающий конфликт с южными кварталами, недовольство старейшин востока, похороны старого члена клана Кардозо, и хрупкое, как стекло, перемирие, которое могло рассыпаться от одного неверного слова. Он решал вопросы с привычной эффективностью — холодно, точно, без намёка на колебания. Это была машина, работающая на оборотах, близких к запредельным.
Но на периферии его сознания, словно назойливый фоновый шум, существовала другая реальность. Лиана. Её слова «я сделаю тебе в три раза хуже» отдавались тихим эхом. Её взгляд, полный ненависти и боли, который он видел последним. Он знал, что она не выходит из дома. Он знал, что за ней присматривает не только патруль, поставленный Дэниелом, но и двое его собственных людей, слившихся с окружением, — один притворялся рабочим, подрезающим живую изгородь у ворот, другой дежурил с патрулирующей машиной. Адам получал скупые, но регулярные сводки: «Не выходила. Свет в спальне горел до трёх ночи. В 14:00 приняли посылку — книги». Эта информация откладывалась в отдельный, тщательно охраняемый уголок его сознания.
И всё же главным событием, поглощающим все ресурсы, была свадьба. Не частная церемония, а грандиозная демонстрация силы и объединения. Союз Харрингтонов и Монтелли через брак Адама и Луцианы должен был стать новым законом для всего Сильверпайна.
Со всей Америки и из-за океана съезжались союзники и наблюдатели, превращая событие в смотр сил. Со стороны Монтелли и их итальянских связей прибывали
Со всего восточного побережья и прямо из старой Европы съезжались тени, чьи имена значили больше, чем титулы. Ожидали прибытия неаполитанских Россини, держащих в кулаке ключевые морские маршруты, суровых морелли из Палермо, в чьих портах и оружейных мастерских решались судьбы конфликтов, расчетливых Дельвеккио из Милана, превращавших любые тёмные операции в чистые цифры на счетах, и, наконец, безмолвных карраско с Сицилии — элиту теневой охраны, призванных продемонстрировать незыблемость союза.
Им в ответ Харрингтоны выставляли свою мощь—бостонских Фордов, чьё слово решало всё на докерских улицах и в профсоюзах, нью-йоркских Рокшильдов, контролирующих стальные леса строек и потоки недвижимости, и непреклонных Бьянки из Чикаго — суровую старую гвардию с железными правилами и прошитыми долларами политическими связями. Каждый прибывающий автомобиль, каждый отданный тихий приказ охране был частью одного послания: два клана становятся единой непоколебимой силой, и границы нового порядка отныне прочерчены этим браком.
Особняк Харрингтонов превращался в крепость и дворец одновременно: расчищали огромный сад, возводили временную мраморную террасу для оркестра, готовили охрану, исчисляемую десятками. Для клана это был триумф.
И посреди этой гигантской машины, в самом вихре подготовки, у него в голове чётко и навязчиво существовала одна мысль —Он должен её увидеть. До свадьбы. Не потому что она входила в распорядок дня. А потому что не мог иначе. Эта девчонка, с её упрямством и болью, вонзилась ему под кожу глубже, чем все женщины этого мира.
____
Лиана же лежала в темноте своей комнаты и училась новой эмоции — чистой, беспримесной ненависти. Она ненавидела. Но сильнее всего она ненавидела себя — за то, что в глубине души всё ещё ждала. Прислушивалась к шагам на лестнице, замирала от звука чужой машины у подъезда. Она была сторожем у двери собственной тюрьмы.
«Это тупик», — думала она, сжимая кулаки. Смятение, любовь и ярость сплелись в один тугой, болезненный узел. Она закрыла глаза. Пережить ещё один день. Потом ещё один. А там... А там видно будет. Её боль должна была во что-то превратиться. И она чувствовала — превратится.
В Доме Доусонов была странная суета. Она ощущалась в воздухе — тревожная, натянутая, как струна. Из-за небывалого количества важных гостей требовалось вдвое больше охраны, чем планировалось изначально. Между деловыми встречами Дэниел выкроил минутку, чтобы заехать домой — на чердаке его дома хранился надёжный арсенал: проверенные «Глоки», компактные «Сигры» для скрытого ношения, несколько дробовиков. Хороший калибр, никаких следов, никакого риска — только то, на что можно положиться вслепую.
В гостиной царило тягостное затишье. Лиана и Крис молча сидели на диване. Эмма устроилась на широком подоконнике, нервно накручивая на палец и снова распуская чёрную резинку для волос.
— Я скоро просто испарюсь здесь от этой бесполезности, — хмуро пробурчала Крис, уставившись в узор на потолке. — Серьёзно. Я примчалась сюда, чтобы выдернуть вас всех из этой ямы, а сама превратилась в кусок мебели. Сижу в тишине, которая давит уши.
— Иногда тишина — это тоже работа, — тихо отозвалась Эмма, не отрывая взгляда от двора.
— Только не такая мёртвая, как здесь.
О Льюисе они уже не вспоминали. Он сбежал, не продержавшись и суток, — тихо, без предупреждений, при первой же возможности. Ему стало не по себе в этом доме, набитом чужими секретами и напряжением, витавшим плотнее тумана. Патрульная машина просто увезла его обратно в его помятую, неустроенную жизнь.
Шаги Дэниела в прихожей прозвучали как выстрелы в этой тишине. Он вошёл в гостиную, пропахший холодным ветром, бензином и сталью. Куртка была расстёгнута, лицо — серое от усталости.
— Как вы тут, девочки? — он попытался натянуть на лицо привычную, отеческую улыбку, но получилось лишь усталое подобие. — Эмма, ты в порядке? Крис... я ценю, что ты с ними.
— Держимся, пап, — ответила за всех Эмма, и в её голосе прозвучала горечь. — Пока это можно считать достижением.
— Ли, подойди-ка сюда, — позвал он мягче.
Она появилась на лестнице через минуту — в чёрных спортивных шортах и простой майке, волосы сбиты в небрежный хвост. Без косметики её лицо казалось прозрачно-бледным, а взгляд... взгляд был старше её лет на десятилетие. В нём не было ни каприза, ни просьбы. Было решение.
— Папа, нам нужно поговорить.
Дэниел на мгновение опешил.
— Милая, у меня сейчас времени в обрез. За мной скоро заедут, и мы едем по делам.
— Кто заедет? — её вопрос прозвучал ровно, но с какой-то стальной нотой.
— Винсент. И Томми.
— А Адама не будет?
Имя, как лезвие, разрезало воздух в комнате. Дэниел напрягся всем телом.
— Нет. Его не будет. С чего вопрос о нем?
— Отлично, — парировала она, не отвечая на вопрос. — Значит, когда они приедут, пусть зайдут в дом.
Он уставился на неё, не веря своим ушам.
— Что?
Лиана сделала шаг вперёд, и в её позе появилась недетская твёрдость.
— Я прошу тебя, папа. Пусть они пройдут сюда. Мне необходимо поговорить с Винсентом Харрингтоном.
Дэниел с нервной силой провёл ладонью по лицу.
— Лиана, Винсент — не тот человек, к кому можно запросто зайти на чай. С ним договариваются за месяцы, его время расписано в очередь!
— И сегодня я встану в начале этой очереди, — её голос не дрогнул. Она смотрела на него в упор, не отводя глаз.
Он попытался поймать её взгляд, найти в нём хоть каплю неуверенности, но нашёл только холодную, отточенную решимость.
— Что с тобой происходит? — его собственный голос сорвался на шёпот. — Что случилось?
Тут она не выдержала. Крик, долго копившийся где-то глубоко внутри, вырвался наружу, грубый и раздирающий
— Папа, просто сделай это! Пожалуйста! Я найду способ, чтобы мы уехали отсюда. Все. Втроём.
Её голос сломался на последнем слове, предательски задрожал.
— Ты понимаешь, что предлагаешь? — Дэниел схватил её за плечи, его пальцы впились в кожу сквозь тонкую ткань майки.
— Понимаю! — из её глаз, широко распахнутых, хлынули слёзы, но в них была не только боль. — Папа... если я останусь здесь, он меня сломает. Окончательно. Я не вынесу этого.
Дэниел резко, почти отчаянно притянул её к себе, спрятав её лицо у своего плеча. Его собственное сердце бешено колотилось о ребра.
— Вместо того чтобы оберегать вас от чужих, мне следовало защищать тебя от своих же, — прохрипел он, и в его голосе звучала беспомощная, горькая ярость. — Я спохватился слишком поздно.
Лиана уткнулась лицом в грудь отца, и её тело сотрясали беззвучные рыдания. Но за его спиной, куда его взгляд не проникал, её лицо изменилось. Дрожь в плечах стихла, слёзы ещё текли по щекам, но губы сжались в тонкую, жёсткую линию. В стеклянно-мокрых глазах отражалась уже не боль, а холодный, безошибочный расчёт.
Она ясно осознавала, этими слезами, этой надрывной искренностью она манипулирует им. Заставляет его пойти против своих же правил. И она не собиралась останавливаться. Это был её первый ход.
— Я... я что-нибудь придумаю, — выдохнул Дэниел, отпуская её и бросая взгляд на бледные лица Эммы и Крис. — Но с условием, — добавил он, и в его тоне вновь зазвучала отцовская, не терпящая возражений твёрдость. — Вы будете наверху. Всё это время. Вам нечего делать здесь, внизу.
Крис открыла рот, чтобы возразить, но Эмма тихо, но властно положила руку ей на запястье.
— Мы поднимемся, — чётко сказала Эмма, её взгляд был прикован к кузине.
— Я пойду переоденюсь, — тихо, уже совершенно спокойно, произнесла Лиана, отстраняясь от отца. — Когда они будут здесь, я спущусь.
Дэниел лишь кивнул, устало потянувшись к вискам. Он согласился, повинуясь её боли, её слезам. Он ещё не понимал, какую именно бомбу он только что разрешил занести в свой дом и какие часовые механизмы в душе своей дочери он привёл в движение этим простым кивком.
Дэниел стоял у открытой двери машины, и его пальцы, вцепившиеся в верхнюю рамку, посинели от напряжения. Коробки с оружием уже погрузили в багажник, металл внутри глухо позванивал при каждом движении. Он чувствовал, как под рёбрами холодными спазмами сжимается смущение.
— Винсент, — его голос прозвучал непривычно глухо, почти просяще. — Мне нужно поговорить.
Винсент Харрингтон медленно повернул к нему голову. Его взгляд, сквозь затемнённое стекло, был лишён всякого любопытства — только плоское, терпеливое ожидание.
— Дэниел. Время — невосполнимый ресурс. Садись. Обсудим в пути.
— Нет, — Дэниел качнул головой, и в этом движении была резкая упрямость. — Мне нужно, чтобы вы вошли в мой дом.
Томми, сидевший за рулём, резко обернулся, его брови поползли вверх.
— Сейчас? Зачем?
Дэниел закрыл глаза на секунду, собирая волю в кулак. Когда он снова открыл их, в его взгляде читалась лишь усталая обречённость.
— Моя дочь... Лиана. Она требует поговорить с тобой, Винсент. И, судя по всему, это не терпит отлагательств.
В салоне повисла тишина, натянутая, как струна. Винсент откинулся на кожаном сиденье, его пальцы постучали по поручню — один раз, два. Размеренно.
— Я ценю твоё гостеприимство, Дэниел. Но сейчас я не в том положении, чтобы разбирать девичьи тревоги. Завтра свадьба моего сына.
— Понимаю, — жгучее слово прожгло Дэниела изнутри. Он стоял здесь, проситель, выпрашивающий внимание патриарха для своей дочери. Мысль билась, как птица о стекло: Он думает, что это каприз. Что я не могу справиться со своим ребёнком. И он прав. Чёрт возьми, он прав.
— Винсент, — голос Дэниела стал тише, но в нём появилась хрупкая, твёрдость. — Я прошу. Не как партнёр. Как отец. Войди в мой дом. Из уважения к тому, что было между нами.
Винсент изучал его. Его взгляд, холодный и аналитический, скользил по помятому лицу Дэниела, по нервному движению его руки. Казалось, он взвешивал не просьбу, а стоимость возможных проблем. Наконец он едва заметно кивнул.
Дверь открылась, и он вышел. Его движение было плавным, полным неоспоримого авторитета. Томми, сжав губы, последовал за ним.
— Хорошо, — произнёс Винсент, поправляя манжету. — Но это займёт не больше десяти минут. У меня расписана каждая секунда до завтрашнего утра.
Их шаги по гравийной дорожке к парадной двери звучали для Дэниела как отсчёт времени до неизбежной катастрофы.
В гостиной он попытался взять на себя роль хозяина, но жест — приглашающий движение рукой — получился скомканным и неуверенным.
— Прошу... присаживайтесь.
Винсент занял место в глубоком кресле, как трон. Томми остался стоять у камина, скрестив руки на груди — наблюдатель, солдат на посту.
Лестница скрипнула. Все взгляды устремились наверх. Лиана спускалась медленно, каждый шаг отмерянный. Она переоделась в простые чёрные джинсы и белую футболку, волосы были гладко убраны. Ничего лишнего. Никакой уязвимости. Она вошла в гостиную и кивнула, не улыбаясь.
— Здравствуйте. Благодарю, что нашли время.
Винсент оценивающе кивнул в ответ.
— Привет — поздоровался Томми.
— Отец сказал, у тебя есть неотложное дело, — голос Винсента был ровным, как лёд. — Говори.
Лиана села напротив него, выпрямив спину. Её руки лежали на коленях, пальцы не дрожали.
— Да. И прежде всего, я должна попросить о конфиденциальности. То, что будет сказано в этой комнате, не должно дойти до Адама.
Уголок рта Винсента дрогнул — не улыбка, а скорее лёгкое раздражение.
— В нашей семье нет тайн, которые разделяют отца и сына.
— Это не тайна семьи, — парировала Лиана. Это — предложение. И условие безопасности. Моей.
В воздухе запахло опасностью. Томми перестал изучать камин и пристально посмотрел на неё.
Винсент не моргнул.
— Продолжай.
— Я прошу помочь мне, моей сестре Эмме и нашей кузине Крис покинуть Сильверпайн. Навсегда. Вернуться в наш родной город. И обеспечить гарантии, — она сделала микроскопическую паузу, — что Адам не сможет последовать за мной. Никогда.
Гробовая тишина стала абсолютной. Дэниел, стоявший у окна, почувствовал, как пол уходит из-под ног.
— Ты просишь меня оградить тебя от моего собственного сына и наследника, — констатировал Винсент. Его тон не изменился, но в комнате похолодало.
— Я прошу вас остановить его, — поправила его Лиана. Её голос был чистым, без дрожи. — Ваш сын преследует меня. Он действует так, будто я — его собственность, приобретённая по праву сильного. И это все приносит боль не только мне. Оно втягивает в свой водоворот моего отца, мою семью.
Винсент выпрямился. Пауза, тяжёлая и звенящая, растянулась, наполняя комнату невысказанными угрозами. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Лиане, будто он взвешивал не её слова, а саму её стоимость и риск.
— И какой же твой план? — наконец произнёс он, и каждый слог был отточен, как лезвие. — Если ты так уверена в своей правоте, значит, уже продумала каждый шаг.
— Я знаю, что ваше влияние, мистер Харрингтон, простирается далеко за пределы этого города, — её голос не дрогнул. — Оно сильнее, чем каприз одного человека, даже если этот человек — ваш сын. Я на это надеюсь. Как и на моего отца.
Она перевела взгляд на Дэниела, и в её глазах на миг мелькнула не просьба, а требование поддержки — той самой, которой она так отчаянно ждала все эти года.
— Я уверена, что в ваших силах обеспечить наш отъезд. И создать такой барьер, чтобы Адам физически не мог ступить в мой город. Никогда. Чтобы даже мысль найти меня стала для него невозможной. Вы можете это сделать.
Винсент слегка прищурился, и в его взгляде вспыхнул холодный, деловой интерес.
— И когда ты планируешь эту операцию?
На лестничной площадке, затаив дыхание, стояли Эмма и Крис. Крис с силой сжала руку Эммы, её шёпот был полон сдержанного триумфа
— Боже правый, я так ею горжусь.
— И я, — тихо отозвалась Эмма, ощущая, как предательские слёзы щиплют глаза. В её сердце, поверх общего облегчения, тупой болью отозвался образ Кевина — его тихий голос, спокойные руки, вечер в кинотеатре, мир, так страшно далёкий от всех этих фамилий, звучащих как приговор.
— Послезавтра, — чётко выговорила Лиана в гостиной.
— Послезавтра? — Винсент повторил, и в его интонации прозвучало не столько удивление, сколько перепроверка данных.
— Да. Сразу после того, как состоится свадьба вашего сына. И я буду присутствовать на ней.
— Это нелогично! — не выдержал Томми, его лицо исказилось от непонимания.
Винсент резко, почти не глядя, поднял руку, и Томми замолчал, будто наткнувшись на невидимую стену. Старший Харрингтон не сводил глаз с Лианы.
— Объясни этот логический разрыв. Если ты бежишь от него, зачем добровольно являться на свадьбу?
— Чтобы исключить любые подозрения, — ответила она, и в её голосе зазвучали стальные нотки холодного расчёта. — Чтобы он видел я приняла этот факт. Я смирилась. Это усыпит бдительность. И даст нам фору.
Тишина снова поглотила комнату, нарушаемая лишь глухим, размеренным тиканьем напольных часов в холле. Винсент медленно кивнул, и в этом кивке было что-то окончательное, как удар судьи.
— Хорошо. Послезавтра это будет организовано. Адам ничего не узнает до самого последнего момента. Можешь начинать собирать вещи. Ты покинешь Сильверпайн.
Он поднялся, его фигура в безупречном костюме казалась монолитом. Но прежде чем развернуться, он перевёл тяжёлый взгляд на Дэниела.
— Причина, по которой подобные меры не были приняты раньше, тебе известна. Идёт тихая война. Там, вдали от наших улиц, ты становишься идеальной мишенью для наших общих врагов. Мы не сможем обеспечить тебе защиту.
— Здесь я уже стала мишенью, мистер Харрингтон, — тихо, но твёрдо парировала Лиана. — Я готова рискнуть дальней опасностью, лишь бы вырваться из той, что уже здесь.
— Что ж, — холодно резюмировал Винсент. — Твой выбор.
Они ушли. Воздух в гостиной ещё долго хранил запах д табака и дорогой кожи, смешанный с ощущением сделкм, скреплённой не подписями, а взаимными угрозами и холодной выгодой.
Дэниел несколько минут просто стоял, обхватив голову руками, будто пытаясь сдержать раскалывающуюся боль. Потом, сделав над собой усилие, подошёл к дочери и притянул её к себе в порывистом, почти отчаянном объятии.
— Прости меня, — его голос сорвался на шёпот прямо у её виска. — Прости за то, что допустил всё это.
— Всё хорошо, папа, — она ответила, но её тело оставалось напряжённым в его объятиях.
— Нет, не хорошо! — он отстранился, держа её за плечи, и в его глазах бушевала мука. — Я не уверен, что отправлять вас — правильное решение. Это может быть ещё опаснее.
— Здесь опасность известна и неизбежна, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Там — хоть какой-то шанс. Мы попробуем его отвоевать.
— Проклятая дилемма, — с горечью выдохнул он. — Где ни кинь — всюду клин. Ладно, солнышко. Мне нужно ехать.
Он поцеловал её в лоб, и его губы были холодными. Затем вышел, оставив за собой пустоту, которую тут же заполнили спустившиеся вниз Эмма и Крис.
Крис, не скрывая эмоций, крепко обняла Лиану, её смех был нервным и счастливым.
— У нас получилось! Я не верю! Послезавтра мы свободны! Боже, как же я этого хочу!
Эмма улыбалась, но её улыбка была грустной и далёкой. Мечты о Кевине казались теперь не просто несбыточными, а какими-то наивно-предательскими.
— Только я всё же не совсем понимаю, — Крис отстранилась, её брови были сведены в лёгкую дугу. — Зачем тебе идти на эту свадьбу? Рисковать, видеть всё это...
— Я должна быть там, — перебила её Лиана. Её тон сменился, стал низким и плоским. — Я обязана.
Она посмотрела на сестру и кузину, и в её глазах, таких знакомых и любимых, вспыхнуло что-то новое, леденящее и беспокойное.
— Я хочу, чтобы этот день навсегда врезался ему в память. Чтобы последний раз, когда он увидит меня, это был образ, от которого не будет спасения. А потом... потом я исчезну. Бесследно. Так, чтобы он не нашёл даже тени. И я сделаю это.
Крис непроизвольно отступила на шаг, по её спине пробежали мурашки.
Эмма же просто смотрела на сестру, и её охватило вдруг ясное, пугающее понимание: Лиана идёт на эту свадьбу не как гостья и не как жертва. Она идёт как живое оружие, с жаждой последнего, решающего удара.
_______________________________
Двор Харрингтонов бурлил, как перегретый котёл. К вечеру особняк и его территория превратились в укреплённый лагерь и штаб праздника одновременно. У ворот выстраивался кортеж из машин с тонированными стёклами, охрана в тёмных костюмах с едва заметными плашками в ушах чётко распределяла потоки гостей. Воздух был густым — смесь запаха морской соли с залива, скошенной травы и бензина. Объединение кланов Монтелли и Харрингтонов через брак Адама и Луцианы должно было перекроить карту влияния в городе, и каждый присутствующий здесь понимал это с полуслова.
После того как самых важных приезжих разместили в лучших отелях Сильверпайна, мафиозные главы и их свиты разъехались на короткий отдых перед главным действом. Винсент вернулся в особняк в окружении Доминика с Энцо и нескольких ключевых людей из своего ближнего круга. Во дворе теперь остались только свои — те, кому не нужны были пригласительные, только приказ.
Адам вышел на широкую каменную террасу. Он переоделся в строгие тёмные брюки и свежую белую рубашку, поверх идеальный темный шерстяной пиджак, но в его позе, в том, как он заложил руки за спину, чувствовалась та же отстранённая напряжённость. Мокрые от недавнего душа пряди волос падали ему на лоб, делая лицо привлекательнее. Он наблюдал за суетой безучастно, будто всё это происходило где-то далеко, а не ради него.
Энцо, появился рядом как тень и по-свойски хлопнул его по плечу.
— Ну что, мистер почти-жених, — его голос звучал с грубой, почти отеческой теплотой. — Влезаешь в петлю добровольно? Поздравляю, чёрт возьми.
Адам, не поворачивая головы, снял его руку.
— Это не петля. Это союз. Подписи, территории, взаимные гарантии. И ничего больше.
Доминик, стоявший поодаль с сигарой, хрипло рассмеялся:
— Конечно, ничего. Особенно когда твоя невеста — ходячий фейерверк, а за её спиной стоит половина Сицилии, жаждущая зрелищ. Они приехали смотреть не на церемонию, а на то, как ты будешь изображать счастливого жениха.
Адам проигнорировал комментарий. Его холодный взгляд скользнул по отцу и остановился на Дэниеле Доусоне, который как раз отдавал тихие распоряжения у входа. Туда заносили те самые коробки с оружием — тяжёлые, обшитые чёрным пластиком.
— Усиливаешь охрану? — спросил Адам, обращаясь к Дэниелу. Его тон был ровным, деловым.
Тот кивнул, не отрываясь от разговора по рации.
— Гостей больше расчётного. Перестраховка.
— А что насчет вашего визита в дом Дэниела? — Адам перевёл взгляд на Винсента. Вопрос прозвучал мягко, но в нём чувствовалась сталь. — В чём была необходимость?
Наступила короткая, звенящая пауза. Томми почти незаметно переглянулся с отцом. Винсент, поправляя манжету, ответил со спокойствием, не терпящим сомнений
— Мне нужно было лично оценить арсенал. Выбрать оружие, которое будет нести моя охрана завтра.
Адам медленно кивнул, принимая объяснение, но в его глазах осталась тень недоверия. Он слишком хорошо знал отца, чтобы не чувствовать, когда тот что-то опускает. Небо окончательно потемнело, и охрана включила мощные прожекторы, заливая двор резким белым светом.
Спустя час Адам уже садился за руль своего «Бентли». Двигатель рыкнул низко и недовольно, будто разделяя его настроение.
— Ты куда? — окликнул его Винсент, появившись на ступеньках. — У нас ещё тонна нерешённых вопросов.
— По своим делам, — коротко бросил Адам, не глядя.
Он резко дал газу, и машина вырвалась за ворота, оставив на влажном асфальте чёрные следы шин и тяжёлое молчание позади.
В другом крыле особняка, куда почти не доносился гул подготовки, из комнаты Сантьяго уже который час слышались сдавленные, но отчаянные рыдания. Он плакал горько и безудержно, по-детски, не пытаясь скрыть свою боль. Винали, безуспешно пыталась успокоить его снаружи, и в конце концов вошла, плотно прикрыв за собой дверь.
— Санти, умоляю тебя, сынок, — её голос звучал устало и безнадёжно. — Он был предателем. Его смерть была необходима.
Сантьяго сидел на краю кровати, его лицо было мокрым от слёз, а в руках он сжимал старый свитер — немой свидетель прошлого.
— Мама, я понимаю! — выкрикнул он, голос сорвался от спазма. — Я знаю, что он был плохим! Что он нас предал! Но Марк... — он снова всхлипнул, глотая воздух. — Он был моим другом.
Его тело содрогалось от новых рыданий. Винали подошла и положила ладонь на его затылок, чувствуя, как дрожат под её пальцами мокрые завитки.
— В нашем мире, сынок, долг и правда всегда перевешивают личные чувства, — тихо сказала она, и в её словах не было утешения, только суровая правда жизни, которую они вели.
Сквозь приоткрытую дверь донеслись приглушённые насмешки — Гретта и Гратта, убираясь в коридоре, не удержались.
— Смотри-ка, парня так накрыло, будто он в того предателя и правда был влюблён, — прошипел Гратта.
Винали резко обернулась, и её глаза вспыхнули холодным гневом.
— Вы в своём уме? — её голос прозвучал как хлыст. — У вас работы по горло! Немедленно исчезните!
Те, застигнутые врасплох, мгновенно растворились в полумраке коридора. Сантьяго же снова уткнулся лицом в ладони.
— Завтра этот проклятый день... — выдохнул он. — Как я вообще буду там? У меня внутри всё разбито.
— Ты будешь, — сказала она твёрдо, почти жёстко. — Мы всегда идём дальше, даже когда боль идёт с нами за руку.
____________________________
А Тем временем в особняке Монтелли
В комнате Луциана парила в облаках предвкушения, окружённая вереницей подруг и пышной фигурой тётки. Её будущая гардеробная была завалена шёлком, кружевом и атласом — десятки платьев, присланных из Милана и Парижа. Зеркала в полный рост умножали её сияющее от счастья отражение.
— Ты уверена, что справишься с ним? — спросила Сильвия, застенчиво поправляя складки на одном из нарядов. — Такой мужчина... он как ураган.
Луциана крутанулась перед зеркалом в особенно удачном платье цвета слоновой кости, и её глаза блестели победно.
— Я всё проверила. Консультировалась с лучшим врачом из Рима. Со здоровьем у меня всё безупречно — и для рождения наследников, и для роли миссис Харрингтон. — Её голос звучал так, будто она зачитывала пункты из удачно подписанного контракта.
Тётка, суровая сицилийская матрона, перекрестила её быстрым, привычным жестом.
— Главное, девочка моя, — держи спину прямо, а улыбку — загадочной. Завтра все будут смотреть только на тебя. Ты станешь новой королевой этой земли.
Луциана сияла, абсолютно слепая к тому, насколько тонок и хрупок лёд, по которому она так уверенно шла. Её триумф, как и всё в этом мире тени и стали, висел на волоске.
______
Тем же временем в доме Дэниела царила лихорадочная, но тихая деятельность. Крис, практичная и решительная, уже наполовину собрала три чемодана, аккуратно складывая самое необходимое. Эмма и Лиана помогали ей, без особого энтузиазма перебирая вещи, — делать это заранее казалось разумным, чтобы в последний момент не тратить силы на упаковку под грузом усталости и эмоций.
Спустившись в гостиную, они устроили импровизированный ужин. Заказанная пицца остывала на кофейном столике. Эмма запивала кусок «Пепперони» колой, Крис разбирала салат. Атмосфера была странной — смесь облегчения от близкого отъезда и тяжёлого предчувствия завтрашнего дня.
— И в чём ты планируешь завтра предстать? — спросила Крис, отламывая корочку. — У тебя же ничего подходящего для такого... события нет.
Лиана, игравшая с кусочком сыра на тарелке, пожала плечами:
— Не знаю. Но я хочу выглядеть идеально. Более чем идеально. Идеальнее всего, что он когда-либо видел в своей жизни.
— Ты и так идеальнее всего, что он видел, — тихо, но твёрдо сказала Эмма.
Крис молча кивнула в знак согласия.
— Это не только про красоту, — Лиана отставила тарелку. — Я должна запомниться. Чтобы наша последняя встреча отпечаталась у него в памяти навсегда. Я уже связалась с Сантьяго. Он сказал, что поможет, хотя голос у него был... какой-то разбитый. Думаю, у него найдётся что-то подходящее.
Эмма вздохнула, отодвигая банку с колой.
— А может, ну его? Может, просто исчезнем тихо, без этого театра?
Лиана на секунду задумалась, её взгляд стал отстранённым.
— Нет. Это необходимо. Я должна быть там завтра. И последний раз посмотреть ему в глаза.
В этот момент через приоткрытое окно с улицы донёсся резкий, знакомый рёв двигателя, заглушённый слишком быстро. Звук резины на гравии.
Крис замерла, её взгляд метнулся к окну.
— Кажется, кто-то приехал.
Эмма и Лиана, погружённые в свои мысли, сначала не отреагировали. Но Крис уже встала, её лицо стало напряжённым.
— Это Адам.
Словно по удару невидимого гонга, в комнате вспыхнула тихая паника. Все подскочили. Крис бросилась к входной двери и с силой захлопнула её, повернув ключ. Эмма и Лиана, как ошпаренные, кинулись собирать разбросанные по гостиной следы сборов: пачку дорожных салфеток, лежащую на диване сумку. Потом они побежали наверх, чтобы убрать на виду стоящие чемоданы, запихнуть их в шкафы. Суета была беззвучной, лихорадочной, полной подавленных вздохов и перешёптываний.
Их остановил звук у входной двери. Не звонок. Тяжёлые, уверенные шаги по крыльцу, а затем — резкие, гулкие удары в дерево. Тук. Тук. Тук.
Затем наступила зловещая тишина. Они замерли, прислушиваясь. Послышался приглушённый мужской голос, короткая перепалка, и... лязг металла. Он взял ключ у патрульного. Звук вставляемого в замок ключа, поворот скважины, щелчок затвора был оглушительно громким в тишине дома.
В этот момент Лиана, бледная как полотно, выскользнула из гостиной и побежала наверх, чтобы скрыться в своей комнате.
Дверь распахнулась. Адам оттолкнул Крис, которая пыталась заблокировать ему путь, и вошёл внутрь.
Выглядел он так, будто только что сошёл со съёмочной площадки или из дорогого ночного клуба — смертельно привлекательно и абсолютно неправильно для этого времени и места. Его лицо было хмурым, скулы напряжены, а серые глаза, холодные и ясные, одним взглядом заполнили всё пространство прихожей, вытеснив воздух. От него исходила волна такой плотной, бешеной энергии, что у Эммы и Крис буквально перехватило дыхание.
Он, не обращая на них внимания, спокойно, почти небрежно прошёл вглубь холла. Но Крис, оправившись, снова бросилась вперёд, перегородив ему дорогу к лестнице. Эмма — следом.
— Не смей! — выдохнула Крис, упираясь ладонями в его грудь. — Тебе туда нельзя!
Он опустил на неё взгляд. В его глазах не было ни злости, ни раздражения — только плоское, ледяное презрение к препятствию.
— С дороги.
— Что значит «с дороги»? Я не позволю тебе приближаться к ней! — голос Крис дрогнул от ярости и бессилия.
Адам молча, грубым движением схватил её за локоть, отстранил в сторону и толкнул прочь. Она отлетела к стене, ахнув больше от шока и унижения, чем от боли.
Эмма, дрожа, но не сдвигаясь с места, встала у самого подножия лестницы.
— Адам, хватит! Прекрати! — её голос звучал выше обычного. — У тебя завтра свадьба! Оставь её в покое!
Он на секунду остановился перед ней.
— Ещё одно маленькое препятствие, — произнёс он тихо. Затем, быстрым и неожиданным движением, наклонился, обхватил её за талию, закинул себе на плечо как мешок и, шагнув вперёз, так же легко перекинул обратно, на пол позади себя. Она приземлилась на ковёр с мягким, но ошеломляющим толчком.
Он сделал шаг на первую ступеньку, затем остановился и обернулся. Его взгляд скользнул по обеим девушкам — Крис, прижимающей локоть, и Эмме, поднимающейся с пола.
— Не советую стоять у меня на пути, — сказал он ровным, безэмоциональным тоном, в котором не было угрозы. Затем он развернулся и пошёл наверх, его шаги были тяжёлыми и неумолимыми.
Внизу воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием.
— Чёрт... — прошептала Крис, отстраняясь от стены, её глаза горели. — Он просто... Невменяемый.
Эмма кивнула, не в силах вымолвить ни слова. В воздухе висел холодный, металлический привкус страха и полного бессилия. Он был здесь. И ничто не могло его остановить.
Лиана, услышав его шаги на лестнице, в панике вбежала в спальню и заперла дверь на ключ. Потом, окинув взглядом комнату, она с отчаянной силой подперла дверь тяжелым резным комодом. Он с грохотом встал на место, превратив дверь в баррикаду.
Через секунду ручка двери дёрнулась. Затем — ещё раз, уже сильнее.
Наступила тишина. Лиана замерла, прислушиваясь к тяжёлому дыханию по ту сторону. Она отступила вглубь комнаты, в угол.
— Открой дверь, — его голос прозвучал глухо, ровно, без повышения тона. Это было приказ, а не просьба.
— Я не открою, — выдохнула она, прижимаясь спиной к стене. — Уходи отсюда. Просто уйди.
— Я хочу тебя видеть. — В его голосе впервые прозвучала мягкость.
Она не ответила. Вместо этого медленно опустилась на пол рядом с комодом, обхватив колени руками.
Ручка двери дёрнулась снова, с такой силой, что казалось, она вот-вот отломится.
— Отойди от двери. Я сейчас её выломаю.
— Нет! — крикнула она, и её голос сорвался. — Не выломаешь! Не смей!
Внезапно её прорвало. Все сдержанные за два дня чувства хлынули наружу, смешавшись со слезами.
— Я столько всего пережила за эти двое суток! И я не позволю тебе... не позволю просто так приходить и видеть меня, когда тебе вздумается! Катись к чёрту, Адам! Просто катись к чёрту!
— Не выводи меня из себя! — его рык через дверь заставил её вздрогнуть. — Я сказал, открой эту чёртову дверь!
— НЕТ! Не открою! Ни за что! — она закричала в ответ, и её крик был полон истеричной, накопленной боли.
— Тогда я её сейчас вынесу, — прозвучало уже спокойнее, но в этом тоне было что-то по-настоящему пугающее.
— Если ты её вынесешь... — она рывком поднялась, её взгляд упал на тяжелый хрустальный стакан для щёток на туалетном столике. Она схватила его. — ...я разобью тебе голову этим стаканом.
С другой стороны двери на секунду воцарилась тишина. Потом он коротко, беззлобно усмехнулся.
— Стаканом? Ну что ж. Попробуй.
— Повторяю! — её голос снова превратился в рыдающий шёпот. — Оставь меня в покое. Я ненавижу тебя! Ненавижу!
Слёзы лились по её лицу ручьями, она едва могла говорить от спазмов в горле.
— Я в последний раз тебя прошу... У тебя осталось хоть что-то человеческое? По отношению ко мне? Просто уйди. Пожалуйста, просто уйди. УЙДИ! УХОДИ! — она кричала уже не ему, а в пустоту, в отчаянии, закрыв лицо руками.
Её истерика, её мольбы, казалось, достигли его. Наступила пауза. Но она была обманчива. Он не ушёл. В нём что-то надломилось — не жалость, а последние рамки контроля.
Раздался оглушительный удар. Не в дверь. В стену рядом с ней. Гипсокартон треснул. Лиана вскрикнула и вжалась в угол, зажимая уши ладонями.
И начался ад.
Он не ломал дверь. Он крушил всё вокруг неё. Послышался рёв ярости, грохот падающей мебели, звон бьющегося стекла. Он выбил ногой её туалетный столик — зеркало разлетелось на осколки. Швырнул стул в окно — стекло посыпалось внутрь комнаты. Он бил кулаком по стенам, опрокидывал книжные полки. Каждый удар, каждый звук разрушения был словно ударом по ней. Она сидела на полу ванной, куда отползла, зажав уши, и рыдала, её тело сотрясали беззвучные, страшные судороги.
Крис и Эмма, услышав грохот, бросились наверх. С ними был один из патрульных. Увидев, что дверь в спальню Лианы закрыта, а из-за неё доносятся звуки тотального уничтожения, Крис попыталась открыть её.
— Мистер Харрингтон! Остановитесь!
Дверь на мгновение приоткрылась, и перед ними предстал Адам. Его одежда была в пыли, на костяшках сбита кожа, взгляд был абсолютно пустым, диким. Он молча, с чудовищной силой, захлопнул дверь прямо перед их носом, отбрасывая их назад.
— Отойдите, — только и сказал он сквозь дверь, и его голос был сиплым от крика. — Лучше отойдите.
И снова продолжил крушить. Он орал теперь, его слова прорывались сквозь грохот
— Ты никуда не денешься от меня! Поняла? Никуда! Ты всегда будешь со мной! Всегда!
Что-то очень тяжелое — может, обломок стула или этажерки — с глухим стуком врезалось в дверь самой ванной. Фанера треснула пополам. Лиана завизжала.
Это продолжалось вечность. Комната превращалась в руины. И так же внезапно, как началось, всё стихло.
Остановились удары. Смолкли крики. Была слышна только тяжёлая, хриплая отдышка Адама и... тихий, душераздирающий плач. Не истерика, а тихие, надрывные всхлипы, доносившиеся из-за разбитой двери ванной. Плач абсолютной беспомощности и боли.
Этот звук, казалось, наконец достиг его. Он стоял посреди хаоса, который сам же создал, оглядывая сломанную мебель, осколки, сорванные со стен картины. Он видел, во что превратил её убежище. И, возможно, впервые за этот вечер, в его глазах, помимо ярости, мелькнуло что-то ещё — осознание, холодное и отрезвляющее. Если он не остановится сейчас, от этой комнаты, от неё, не останется ничего.
Он глухо выдохнул. Собрал последние силы, чтобы обуздать бушующего внутри зверя. Не сказав больше ни слова, он резко развернулся, шагнул к выходу, грубо оттолкнул замершего в коридоре патрульного, с силой распахнул дверь и исчез в ночи.
В нём бушевала ярость, готовая выплеснуться на кого угодно. Он был на грани, в шаге от того, чтобы совершить нечто необратимое. И потому просто ринулся прочь — от этого дома, от этого хаоса, от звука её плача, который теперь будет преследовать его.
Тишина, наступившая после рева мотора, была оглушительной. Крис и Эмма осторожно зашли в спальню, и у них перехватило дыхание. Комната была перевернута с ног на голову. Всё, что могло быть разбито и уничтожено — лежало в осколках и обломках. Воздух был густ от пыли и запаха сломанного дерева.
— Святые небеса... — прошептала Крис, оглядывая руины. Её лицо было бледным от шока. — Он совсем спятил. Совершенно.
Эмма молча сжала её руку, её взгляд застыл на треснувшей двери ванной комнаты. Они подошли ближе, ступая по хрустящим осколкам стекла.
— Ли? — тихо позвала Эмма, постучав в уцелевшую часть двери. — Ты там? Ты в порядке?
Сначала в ответ была лишь тишина. Потом раздался слабый, приглушённый голос
— Да... Всё хорошо.
Затем, после паузы, голос спросил ровнее, но всё ещё с заметной дрожью
— Он... где?
— Уехал, — резко ответила Крис, и в её голосе кипела ярость. — Этот ненормальный монстр рванул отсюда, только что. Мы боялись, что... что он тебя ранил.
За дверью послышался тихий, безрадостный звук, похожий на попытку усмехнуться.
— Физически... нет. Физически он мне не навредит.
Раздался звук движения, будто она поднималась с пола. Её голос, когда она заговорила снова, прозвучал уже ближе, прямо у самой двери. Он был низким, усталым, но в нём появилась новая, леденящая ясность.
Хаос был вокруг, но все безмолвно поняли— настоящий хаос еще впереди.