ГЛАВА31- «Исход»
«Безумие — это редкое дело в отдельности, но в группах, партиях, народах, эпохах оно — правило.» — Фридрих Ницше
Глухой гул музыки из особняка всё ещё пытался заглушить звон в ушах, но тот надсадный, оглушающий звук выстрелов уже въелся в подкорку, в самую глубь сознания. Он вибрировал в костях. Тем временем, на бетон парковки, освещённой теперь десятком фонарей от внедорожников охраны, ворвалось движение. Они появились стремительно — несколько человек в тёмной униформе, их лица были напряжены, руки лежали на кобурах. Атмосфера внутри, за толстыми стенами, была другой вселенной: там лилось шампанское, гремел бас, сливались в фальшивом хоре голоса. Здесь же, в резком свете фар, пахло порохом, холодным бетоном и медной, терпкой вязкостью крови.
Лиану трясло. Не просто от пронизывающего ночного ветра с океана — её выворачивало наизнанку от чистого, животного ужаса. От того, как крик Лоренцо — сначала яростный, а затем переходящий в хриплый, жуткий вой — разрезал тишину. От едкого, щекочущего горло запаха дымного пороха. И больше всего — от того, что она видела. Карло, бледный как мел, судорожно зажимал окровавленную ладонь брата, пытаясь остановить пульсирующий поток тёмной, почти чёрной в этом свете жидкости. Сам Лоренцо лежал, закатив глаза, его дыхание было хриплым и прерывистым. Они оба медленно оседали на холодный асфальт, оставляя за собой скользкие, отвратительные следы. Это было видно невооружённым глазом. Это было чудовищно.
Она не могла пошевелиться. Ноги, закованные в неудобные шпильки, будто вросли в промёрзшую землю. Дыхание сбивалось, превращаясь в короткие, бесполезные всхлипы. В горле стоял горячий, невыносимый ком, а сердце колотилось с такой силой, что её грудная клетка, казалось, вот-вот треснет от ударов.
— Заберите их обоих, — прозвучал голос Адама. Спокойный, ровный, лишённый интонаций, как у диктора. — В подвал.
Охранники, переглянувшись, замерли в нерешительности. Их тренировка сталкивалась с реальностью, которая пахла смертью. Самый молодой из них, парень с короткой стрижкой и широко раскрытыми глазами, невольно переступил с ноги на ногу.
— Сэр... — его голос дрогнул. — Ранения... что с ними делать?
Адам медленно, словно через силу, повернул к нему голову. Его лицо в резком свете фар было подобно маске из бледного мрамора.
— Ничего делать не нужно, — отрезал он, и каждое слово падало, как лёд. — Пусть истекает. Если выживет — значит, так было суждено. Если нет... — Он пожал плечами, завершив мысль безмолвным, красноречивым жестом.
Лиана резко вскинула голову, будто её ударили током. Холод внутри сменился вспышкой безумного гнева.
— Что значит ничего?! — её голос сорвался на крик, хриплый и разбитый. — Адам, ты что, совсем сошёл с ума?! Он может умереть!
Он повернулся к ней теперь полностью. Плавно, почти грациозно, как большой хищник, закончивший охоту. Он завёл руку с дымящимся пистолетом за спину, сжал оружие вместе со второй рукой в замок на уровне поясницы. Жест был отточенным, привычным, спокойным до ужаса. Поза человека, который контролирует всё в радиусе километра.
— Так пусть умирает, — повторил он, и в его голосе не дрогнула ни одна нота. — Мир станет чище.
В этот момент внутри неё что-то окончательно рухнуло, с треском разлетелось на тысячи острых осколков. Все её наивные оправдания, все попытки найти в нём «спрятанного где-то внутри хорошего человека», все истории про «сломанного мальчика, которого нужно понять» — всё это рассыпалось в прах, унесённое ледяным ветром с океана. Он не был сложным. Он не был глубоким. Он не был трагическим героем.
Он был жесток. Беспощаден. И эта жестокость была не оболочкой, а самой сутью. Такой он и останется. Всегда. Никакие её слезы, никакие надежды не смогут растопить этот лёд. Это была простая, ужасающая правда, которую она наконец увидела без прикрас.
Когда охранники, склонившись, подхватили под руки стонавшего Лоренцо и бледного Карло, чтобы поволокти их в сторону чёрного служебного входа, к той самой «темнице», о которой все знали, но не говорили вслух, Адам наблюдал за этим с абсолютным, леденящим душу раводушием. Ни тени сомнения в глазах. Ни малейшего напряжения в плечах. Просто констатация факта: проблема решена.
Лиану передёрнуло от спазма. Горло сжалось, желудок судорожно перевернулся. Её затошнило.
Она резко развернулась и почти побежала к особняку, к тому свету и шуму, которые теперь казались не убежищем, а очередной ловушкой. Быстро, спотыкаясь на неровном асфальте. Она не оглядывалась, но знала — кожей спины чувствовала — что он идёт следом. Его шаги, тяжёлые и размеренные, отдавались в такт её бешено колотящемуся сердцу. Топ. Топ. Топ. Не спеша. Будто ничего и не произошло.
Она не выдержала этого спокойствия. Это было хуже любой ярости.
Резко остановилась, едва не упав с каблуков, и развернулась к нему лицом. Слёзы гнева и отчаяния наконец вырвались наружу, заливая её щёки.
— Ты просто чёртов психопат! — выкрикнула она, и слова, сорвавшиеся с губ, прозвучали как приговор. Её собственный приговор ему.
Адам усмехнулся. Тихо, одними уголками губ. В его взгляде промелькнуло что-то вроде... удовлетворения?
— Так и есть.
Он сделал один длинный, неспешный шаг навстречу, сократив дистанцию. Наклонил голову, и его тень накрыла её.
— Добро пожаловать в реальность, Лиана, — прошептал он, и его дыхание, холодное, пахнущее виски и дымом, коснулось её лица. — Ветер здесь всегда дует в мою сторону.
Она не стала ничего отвечать. Не было сил. Вместо этого она резко, с яростью отчаяния, подхватила подол своего , теперь испачканного и порванного платья. И, едва держась на дрожащих ногах, почти побежала к распахнутой двери в особняк — подальше от него, от этого ледяного взгляда, от этой ночи, от правды о том, кем он был на самом деле. Это не был красивый, грациозный побег. Это была паническая, неуклюжая попытка спастись. Каблуки скользили, волосы, вырвавшиеся из сложной укладки, прилипли к мокрым щекам, дыхание рвалось на хриплые всхлипы. Но в этой неистовой, раненой энергии была своя огненная, трагичная красота. Она была похожа на вспышку суперновой — яркую, ослепительную, обречённую погаснуть.
Адам не стал её останавливать. Он просто стоял и смотрел. Смотрел, как её силуэт, окрашенный в кроваво-бордовый шёлк, удаляется, становится меньше, растворяется в золотистом потоке света, льющегося из дверей. И эта картина — то, что она бежит внутрь, в самое сердце его территории, в место, где каждый коридор, каждая комната принадлежали ему, — странным, искажённым образом успокаивала его. Мысль об этом была твёрдой и ясной, как приказ. Она возвращается в клетку. В его клетку. Туда, где он знает каждый замок, каждую решётку.
Он не окликнул её. Не сделал ни шага вперёд, чтобы догнать.
Лишь тихо, почти ласково, бросил слова в холодный ночной воздух, зная, что она, возможно, их уже не слышит:
— Беги, Лиана. Беги.
И в его голосе не было ни злобы, ни насмешки. Только абсолютная, непоколебимая уверность охотника, который уже закрыл все выходы из леса. Далеко она не уйдёт.
Лиана почти вбежала внутрь особняка, её грудь вздымалась от коротких, прерывистых вдохов. Она не останавливаясь прошла сквозь толпу гостей — мимо громкого, надтреснутого смеха, криков и гула перекрывающих друг друга голосов. Кто-то в углу уже откровенно пьян, раскачиваясь в такт музыке, кто-то смеялся слишком громко и неестественно, кто-то спорил, наклонившись друг к другу так близко, что их лбы почти соприкасались, — будто в этом доме только что не прозвучали выстрелы и не была пролита кровь.
Она остановилась лишь на секунду, прислонившись к прохладной стене, и глянула вниз.
Бордовое шёлковое платье... Всюду серая пыль и мелкие камешки с парковки. Тёмные, влажные следы на подоле — то ли грязь, то ли что-то ещё, о чём она боялась думать. И — длинный, рваный разрез сбоку, от самого бедра почти до колена, обнажавший кожу и порванное кружево нижней юбки. Сердце болезненно сжалось, будто этот разрыв был на её собственной плоти. Лиана нервно, почти судорожно погладила ткань, затем скомкала повреждённое место в ладони, пытаясь хоть как-то его скрыть. Дыхание всё ещё было неровным, в ушах стоял высокий, назойливый звон.
И тут она увидела их.
Сантьяго и Эмму.
Они стояли у одной из массивных дубовых колонн, будто специально заняв этот стратегический пост, и пристально смотрели в сторону главного выхода — туда, откуда она только что появилась. Их взгляды метались, тревожные, сканирующие толпу. Они явно ждали её, и в их позах читалась напряжённая готовность к действию. Когда Лиана наконец оказалась в их поле зрения, оба одновременно выпрямились и почти синхронно шагнули к ней, отрезав от остальных гостей.
— Лиана... — Эмма вцепилась в неё взглядом, её глаза были широко раскрыты. — Что с тобой? Ты вся трясёшься. Что там случилось?
Сантьяго нахмурился, его острый, аналитический взгляд скользнул по её лицу, спустился к испачканному подолу и задержался на рваном боку. Его лицо стало каменным.
— И Адама нигде не видно, — добавил он тихо, но чётко. — Вы исчезли вместе. Где вы были? Что это за вид?
Лиана сглотнула, пытаясь протолкнуть сквозь пересохшее горло слова.
— Мы были на улице... только что, — начала она, и голос звучал чужим, сдавленным.
Она выдохнула, и слова, казалось, обжигали её изнутри. — Он... он стрелял. В Лоренцо.
Несколько секунд они просто смотрели на неё, будто не в силах осознать услышанное. Тишина между ними стала густой, звенящей.
— Ты шутишь ? — наконец выдохнул Сантьяго, понизив голос до резкого шёпота. — Ты... Стрелял? Здесь? На свадьбе?
— В плечо, — сказала она глухо. — Он выстрелил ему в плечо. Крови было много... но я думаю, он не умрёт. По крайней мере, не должен.
Она сглотнула и добавила:
— Охранники увели его в подвал. А Адам... Адам сказал, что ему всё равно, умрёт он или нет.
Эмма замерла.
— Боже...
Лиана медленно выдохнула, словно пытаясь вытолкнуть из себя весь этот кошмар.
— Это просто... безумие.
Сантьяго хмыкнул, в его голосе не было ни капли сочувствия.
— Не могу сказать, что я буду неправ. Мне кажется, Лоренцо заслуживает не только это.
Эмма резко повернулась к нему.
— Ты о чём?
Сантьяго посмотрел ей прямо в глаза.
— Он грёбаный ублюдок. Он избивал женщин. Насиловал. И если всё, что с ним сейчас происходит, — это расплата, то она давно должна была настать.
Лиана снова глубоко вдохнула.
— Единственное, чего я сейчас хочу, — чтобы мы сели в машину и уехали. Немедленно. Прямо сейчас.
Она резко, почти отчаянно посмотрела на Эмму. — Где папа?
— Он искал тебя полчаса назад, — быстро ответила Эмма, кивнув в сторону кабинета. — Сказал, чтобы мы собрались и уехали пораньше.
Лиана кивнула, ухватившись за эти слова как за якорь.
И в этот самый момент она увидела его.
Адам входил в зал через ту же самую дверь.
Невозмутимый. Абсолютно спокойный. Лишь едва заметные признаки: одна прядь тёмных волос выбилась на лоб, на манжете его белой рубашки, если приглядеться, была крошечная, едва различимая тёмная точка. Он выглядел так, словно просто вышел на террасу выкурить сигару и теперь возвращался к гостям. Ни тени напряжения на лице, ни намёка на учащённое дыхание.
Его взгляд скользнул по залу и зацепился за кого-то в толпе — мужчину лет пятидесяти в ярко-бордовом пиджаке, с густыми кудрями. Адам узнал его. И улыбнулся.
Искренне, широко, по-деловому. Это была первая настоящая улыбка за весь этот бесконечный вечер.
Они сошлись, похлопали друг друга по плечу, как старые партнёры, наклонились головами друг к другу, начиная оживлённый разговор.
Лиана смотрела на эту картину и чувствовала, как внутри поднимается холодная, липкая, всепоглощающая волна тревоги.
«Насколько же в тебе много расчётливой жестокости, — пронеслось в её голове.
Ты только что подстрелил собственного кузена, оставил его истекать кровью в подвале... и вот ты стоишь, улыбаешься, ведёшь светскую беседу. И хуже всего что я сама кинула тебе это оружие.»
Словно почувствовав тяжесть её взгляда, Адам прервался на полуслове и медленно повернул голову.
Их глаза встретились через весь зал.
Кто-то из официантов в этот момент ловко подал ему на подносе бокал с янтарным виски. Адам взял его одним плавным движением, не отрывая взгляда от Лианы. Его глаза, которые секунду назад были просто внимательными, стали внезапно живыми, блестящими в полумраке зала. Он чуть заметно, почти неуловимо подмигнул ей — не игриво, а как ставят печать, как бросают вызов. Затем медленно поднял бокал, будто провозглашая тост в её честь, и сделал долгий, размеренный глоток, не отпуская её взгляда.
Лиана резко, с почти физическим усилием, отвернулась. К горлу снова подкатила тошнота.
— Придурок... — прошептала она сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как дрожь пробегает по спине.
— Где Крис? — спросила она уже вслух, пытаясь переключиться на что-то практичное.
— Она была где-то здесь, совсем рядом, — оглянувшись, ответила Эмма. — Сильно пьяная. Последнее, что она сказала, — что ей срочно нужно в уборную, иначе будет катастрофа.
Крис шла по длинному, слабо освещённому коридору, шатаясь как матрос в шторм.
Мир плыл перед глазами, расплываясь в цветных разводах. Персидский ковёр под ногами словно вздымался волнами, стены то приближались, то отдалялись. Чёрное бархатное платье, которое она так тщательно выбирала, теперь сползало с одного плеча, обнажая бюстгальтер. Она неловко, с раздражением дёрнула ткань вверх, фыркнув себе под нос. Тошнота подкатывала уже не волнами, а сплошной, угрожающей тяжестью.
Навстречу ей, выплывая из полутьмы, попалась пожилая женщина с волосами, собранными в тугой, гладкий пучок. Лицо было жёстким, осунувшимся, с тонкими, поджатыми губами. Итальянка.
Та самая тётка Луцианы, которая рыдала во время церемонии.
Женщина что-то резко буркнула себе под нос на итальянском — скорее всего, проклятие или презрительное замечание в адрес пьяной англичанки — и окинула Крис взглядом, полным такого неприкрытого презрения, что его можно было потрогать.
Крис прищурилась, медленно обрабатывая информацию. Её пьяный мозг с трудом соединил воедино высокомерное выражение лица и незнакомые звуки. Потом она медленно подняла руку и показала женщине
средний палец.
— Пошла на хрен... — выдохнула она хрипло, растягивая слова.
Женщина ахнула, остановилась как вкопанная и обернулась ей вслед, но Крис уже пошатываясь двинулась дальше, сосредоточив все оставшиеся силы на одной цели: найти чёртову уборную, пока не стало слишком поздно.
Сзади послышались быстрые, почти бесшумные шаги — кто-то бежал по мягкому ковру.
— Эй.
Крис с усилием обернулась, едва не потеряв равновесие.
Перед ней показался Томми. Голубые, по-настоящему добрые глаза, как у спаниеля. И улыбка — тёплая, спокойная, обезоруживающая.
— Ну и куда это ты так решительно направляешься, красотка?
— Если я сейчас же не найду уборную, — пробормотала она, с трудом фокусируясь на его лице, — то боюсь, этот твой шикарный паркет будет безвозвратно испорчен моим внутренним содержимым.
— Понял, — коротко сказал он, и в его голосе не было ни насмешки, ни раздражения.
Она даже не успела вяло возразить, как он ловко, но крепко подхватил её на руки. Крис вскрикнула от неожиданности, потом захихикала — слишком пьяная, чтобы испугаться или возмутиться по-настоящему. Он побежал вперёд по коридору быстро, уверенно, сосредоточенно, крепко удерживая её покачивающееся тело. Всё произошло за считанные секунды: поворот, ещё один поворот, щелчок замка.
— Ты куда меня, чёрт возьми, привёл?! — возмутилась она уже постфактум, когда он переступил порог и запер дверь. Они оказались в просторной, строгой комнате с огромной кроватью и массивным письменным столом.
— В свою комнату, — спокойно ответил он, опуская её на ноги и придерживая за локоть, чтобы она не рухнула.
— В свою?! — она попыталась сфокусировать зрение на окружающей обстановке. — Что ты вообще хочешь со мной сделать?! Если у тебя какие-то извращённые планы, я тебе сейчас...
— Ничего, — перебил он её ровным, успокаивающим тоном. — Я просто хочу помочь. И здесь нас гарантированно никто не увидит и не побеспокоит.
Он мягко, но настойчиво завёл её в примыкающую ванную комнату, отделанную тёмным мрамором, и аккуратно усадил на холодный пол рядом с основанием раковины.
— Ты что, хочешь, чтобы я здесь, в этой твоей пещере, блевала?! — взорвалась она, хотя сил на гнев уже почти не оставалось.
— Ты сама очень доходчиво объяснила, что тебе нужно, — пожал он плечами, его тёплая улыбка не сходила с лица.
Он поставил руки на бёдра, глядя на неё. — Мне выйти или как? Подожду за дверью.
— Да как хочешь... — пробормотала она, закрывая глаза и покачиваясь. — Мне вообще плевать. Всё плывёт.
Она открыла глаза и посмотрела на него мутным, расплывающимся взглядом. В её голове, сквозь алкогольный туман, проскользнула какая-то мысль.
— Вы все... придурки. В этом доме. Все до одного.
— Ага, — просто кивнул он, не споря.
— Я повторяю, — пробормотала она, уже теряя нить. — Вы все конченые придурки. А твой братец... тот который Адам... он вообще последний засранец...
И её наконец вырвало.
Сильно. Долго. Судорожно. Всё, что она пила и ела за этот бесконечный вечер, вышло наружу с мучительными спазмами.
— Проклятие... — тихо выдохнул он, подняв глаза к потолку и на мгновение закрыв их, пока она продолжала, снова и снова, а неприятный, резкий звук эхом отражался от холодных мраморных стен и наполнял маленькое пространство.
Томми молча наклонился к ней и, когда её снова скрутило последними судорожными рывками, аккуратно собрал её светлые волосы в одну руку, оттягивая их от влажного лба и щёк. Он делал это спокойно, без тени брезгливости, с почти механической, привычной аккуратностью. Когда её тело наконец расслабилось, и всё закончилось, он всё ещё держал её так, сидя рядом на корточках, его крупная фигура казалась неловкой в этом тесном пространстве.
Он поймал себя на странной, совершенно абсурдной и неуместной мысли, пронзившей усталость и абсурдность момента:
Даже сейчас... её это не портит.
Её покрасневшие от напряжения щёки, спутанные волосы, тяжёлое, прерывистое дыхание — во всём этом, парадоксально, была какая-то грубая, дикая, совершенно живая привлекательность. Она не выглядела жалкой. Она выглядела... настоящей.
— Знаешь, — хрипло выдохнула она, не поднимая головы, упираясь лбом в прохладный мрамор цоколя, — интересно, сколько блюющих женщин ты уже видел за свою насыщенную жизнь?
Он тихо хмыкнул, осторожно выпуская её волосы из своей руки.
— Если честно... не так уж и много.
Она с усилием приподняла бровь, бросив на него сбоку мутный, но цепкий взгляд.
— А если по-честному, без этой светской херни?
— Ни одной, — честно признался он, потирая ладонь о колено. — Ты моя первая.
— Отлично, — фыркнула она, и в этом звуке было что-то похожее на торжество. Собрав в кулак остатки сил и гордости, она выпрямилась, всё ещё стоя на коленях на холодном полу.
Неожиданно, резким движением, она взяла его за запястье и потянула к себе. Не грубо, но с пьяной, не терпящей возражений настойчивостью.
— Эй, что ты делаешь? — насторожился он, позволив руке следовать за её рывком, но тело осталось напряжённым.
— Поцелуй меня, — сказала она просто, прямо, будто просила передать салфетку или закурить.
Он моргнул, не понимая.
— Что?
— Поцелуй меня, — повторила она, глядя ему прямо в глаза. Её взгляд был мутным, но в нём горел вызов. — Или что, я уже перестала тебе нравиться?
— Ты мне нравишься, — ответил он без колебаний, его голос был низким и ровным. — Но это как-то...
— Как-то? — переспросила она, и кривая, горьковатая улыбка тронула её губы. — Неуместно? Негигиенично? Не по-джентльменски?
Она замерла, изучая его лицо пару долгих секунд, а затем резко, с раздражением, отмахнулась, отпустив его руку.
— А, забудь. Проехали.
Она неуверенно поднялась на ноги, шатко подошла к огромной раковине из чёрного мрамора, включила ледяную воду и начала умываться, с шумом втягивая воду и сплёвывая. Потом, не задумываясь, её взгляд упал на стакан с зубными щётками. Она схватила первую попавшуюся — простую, чёрную — и, выдавив на неё полоску его пасты, стала яростно и шумно чистить зубы, сосредоточенно глядя в своё отражение в зеркале.
Томми смотрел на неё, поднявшись с пола и опершись о дверной косяк. Ситуация была настолько сюрреалистичной — эта разгромленная, великолепная женщина, чистящая зубы его щёткой в его ванной после того, как её только что вырвало, — что он не удержался, и тихая, почти беззвучная усмешка сорвалась с его губ.
Крис поймала этот звук. Она бросила на него через плечо убийственный, осуждающий взгляд поверх раковины, не прекращая своих яростных движений.
— Даже не думай смеяться, придурок, — пробормотала она с щёткой во рту, и слова вышли невнятными, но намерение было ясным как день.
Когда она наконец сплюнула, тщательно прополоскала рот и вытерла его его же полотенцем, её движения стали чуть увереннее, хотя алкогольная мгла всё ещё плотно окутывала сознание. Она решительно шагнула в сторону выхода из ванной — и тут же тело предательски качнулось, мир поплыл.
Он среагировал мгновенно, инстинктивно подхватив её под локоть, не давая упасть.
Она подняла на него взгляд. Долгий, изучающий, пронизывающий. Смотрела слишком пристально, как будто пыталась разглядеть что-то сквозь туман в своей голове и в его глазах. А потом, без предупреждения, шагнула ближе и обняла его. Просто так. Не страстно, а скорее с обречённой, усталой потребностью в опоре. Уткнулась лбом, а затем щекой в его плечо, в грубую ткань пиджака. Он почувствовал, как она вся дрожит мелкой, неконтролируемой дрожью.
— Знаешь что... — тихо сказала она, и её голос, приглушённый тканью, прозвучал неожиданно хрупко.
Он замер на мгновение, затем, медленно, осторожно, будто имея дело с диким, раненным животным, положил свои крепкие ладони ей на спину, едва касаясь.
— Да. Слушаю.
— Спасибо, — выдохнула она одним словом, и в нём была целая вселенная усталости и признательности. — Спасибо что заботишься. Хотя тебе, наверное, совсем не обязательно.
Он не успел найти ответ — слова застряли в горле.
— И ещё... — её голос стал глухим, спрятанным. — Может, я и стерва. Первоклассная. Но... месяц назад я узнала, что у моего папы гребаный рак.
Она сглотнула, и её горло сжалось судорогой. — Об этом никто не знает. Ни Эмма, ни Лиана... никто. Даже моя мать не знает. Только я.
Томми напрягся, его руки на её спине застыли. Всё его естество, привыкшее к чётким действиям столкнулось с чем-то абсолютно беспомощным. Он молчал, не зная, что можно сказать в такой момент.
— Он тот ещё законченный мерзавец, — продолжила она, её слова стали влажными от сдерживаемых слёз, и она уткнулась в него сильнее. — Но... он мой отец.
Голос дрогнул, надломился. — И мне так чертовски больно, что я даже описать не могу...
Он видел в жизни многое. Слишком многое. Но эта пьяная, сломанная, отчаянно-искренняя исповедь в холодной ванной комнате после дикой ночи была, пожалуй, одной из самых неудобных и пронзительных вещей, с которыми он когда-либо сталкивался.
— Я ничего не могу с этим сделать, — прошептала она, и в шёпоте слышалось полное поражение. — Никак не могу ему помочь. У нас даже на лечение чёртовых денег нет...
Он глубоко вдохнул, собираясь что-то сказать.
Она резко подняла голову, её глаза, блестящие от влаги, встретились с его. Она приложила указательный палец к его губам, заставив замолчать.
— Тсс.
Потом посмотрела на него умоляюще, с такой уязвимостью, которую тут же попыталась скрыть. — Забудь всё, что я сейчас сказала. Пожалуйста. Я просто очень, очень пьяна. Слишком пьяна. И я прекрасно знаю, что завтра, когда протрезвею, буду жалеть о каждом сказанном слове. Просто... сделай мне одолжение. Забудь, ладно?
Он смотрел на неё, на эту смесь бравады и отчаяния, и медленно, понимающе кивнул.
— Хорошо, — сказал он просто, без давления. — Забуду.
Она выдохнула с облегчением, которое было почти физически ощутимо, отстранилась и криво, по-детски улыбнулась, смахивая остатки влаги с ресниц тыльной стороной ладони.
— Ну что ж... пойдём отсюда.
_______________________________
Эмма одним решительным движением опрокинула в себя остатки бургундского из хрустального бокала и, уже слегка захмелевшими, влажными глазами, устремила взгляд на Сантьяго. Тот, заметив её расфокусированный, блуждающий взгляд, медленно приподнял тонкую бровь, и на его губах заиграла знакомая, чуть насмешливая усмешка.
Эмма начала медленно, с преувеличенной важностью, водить взглядом по залу, будто просеивая сотни чужих лиц сквозь сито огней, дыма и блеска.
— Кажется, я знаю, кого ты ищешь, — лениво протянул Сантьяго, сделав глоток из своего собственного бокала.
Эмма хмыкнула, не отводя взгляда от толпы.
— Это моя последняя ночь здесь, Санти. Последняя ночь в этом проклятом городе, в этих стенах, которые давят. Завтра утром мы уезжаем... и я больше никогда его не увижу. Наверное, это к лучшему.
Сантьяго кивнул, будто принял это как непреложный, давно ожидаемый факт, как смену сезонов.
— Ну что ж, если это прощальный акт, то его нужно сыграть с достоинством. Пойдём, найдём его.
— Зачем? — фыркнула Эмма, наконец посмотрев на него. — Он, наверное, со своей невестой.
— Ванессы я тут не видел уже больше часа, — спокойно ответил Сантьяго. — Ходят слухи, что её увезли отсюда в слезах, чуть ли не бегом. Так что, скорее всего, он её уже отправил восвояси.
Эмма покачала головой, и в её движении была усталая покорность.
— Если бы он хотел её бросить, то сделал бы это давным-давно. Видимо, всё не так просто. Может, у них просто... тяжёлый период.
Сантьяго усмехнулся, и в его глазах мелькнула стальная искорка. Он наклонился к ней ближе, чтобы его слова не унес шумный гул зала.
— Слушай сюда. Вот твой план: ты находишь Кевина — и смело, глядя прямо в глаза, говоришь ему всё. Всё, что копилось в тебе.
Эмма скривилась, будто от зубной боли.
— Я уже это делала. В прошлый раз. Точнее, пыталась.
— И? — Сантьяго сделал выразительную паузу.
— Ну... я сказала, что он мне нравился. Что-то вроде того. Это прозвучало глупо.
— «Что-то вроде того» — это не признание, детка. Это намёк, который можно проигнорировать. Нет, ты иди и поцелуй его. На прощание, — невозмутимо, как официант, объявляющий блюдо дня, сказал он. — Уверен на все сто, он ответит взаимностью.
Эмма резко выпрямила спину, будто её ударили током.
— Я никогда на такое не осмелюсь. Ни за что. Это безумие.
— А я хочу, чтобы ты осмелилась, — его голос стал мягче, но в нём зазвучала стальная, не терпящая возражений настойчивость. — К чёрту всё. Пусть он запомнит тебя не как милую девочку из соседнего дома, а как женщину, которая ворвалась в его жизнь в самый последний момент и оставила в ней шрам. Самый приятный шрам.
Он ловко, почти фокусническим движением, перехватил у проходящего мимо официанта целых два полных бокала с тёмно-рубиновым вином и протянул один Эмме.
— Для храбрости. Бери пример со своей кузины. Выпей. Залпом.
— Санти, я и так уже пьяная, — запротестовала она, но её пальцы уже обхватили тонкую ножку бокала.
— Значит, станешь ещё на полшага смелее. А иногда полшага — это всё, что нужно, чтобы перейти пропасть.
Эмма закатила глаза к небесам, которых не было видно за кессонным потолком, но выпила. Вино обожгло горло, распространив по телу волну тепла. Потом, под его одобрительным взглядом, ещё один. И ещё. Голова приятно закружилась, острые углы мира сгладились, звуки стали громче, но как бы из-за толстого стекла, а собственные страхи отступили, уступив место дерзкому, пьяному безрассудству.
— Вот и отлично, — довольно констатировал Сантьяго, забирая у неё пустой бокал. — Теперь, солдат, получи свой приказ. Иди и поцелуй майора Кевина Харрингтона. А там, глядишь, дело и дальше зайдёт.
— Чего?! — возмутилась она, но в её протесте уже не было прежней силы.
Он прищурился, изучая её лицо с преувеличенной серьёзностью.
— Скажи честно... ты же тоже, как и твоя драгоценная сестрёнка, хранишь своё... сокровище? В полной неприкосновенности?
Эмма резко повернулась к нему, и на её щеках вспыхнул яркий румянец, который не списать только на вино.
— Нет! — выпалила она, затем понизила голос. — Нет, я не девственница. Спасибо за беспокойство.
— Ну вот и славно, — ухмыльнулся он, явно довольный реакцией. — Тогда иди, детка. И не оглядывайся.
Она фыркнула, уже готовая бросить ему какой-нибудь колкий ответ, но вдруг замерла, уставившись в гущу гостей. Её взгляд зацепился за одну точку.
— Смотри... — пробормотала она, и в её голосе прозвучало суеверное изумление. — Кажется, сами небеса нас услышали. Они его послали.
Между гостями, как корабль, рассекая волны, появился Кевин. Он стоял, разговаривая с Энцо, в руке у него дымилась толстая сигара, но его лицо, обычно такое открытое и дружелюбное, было непривычно напряжённым, собранным. Он кивал и даже смеялся в ответ на что-то, но смех был рассеянным, механическим, будто все его мысли витали где-то далеко, за пределами этого шумного зала.
— Давай, давай, — подтолкнул её Сантьяго в спину, совсем по-мальчишески. — Твой звёздный час. Иди к нему.
— Нет, я не могу, я не пойду... — зашептала она, но её ноги уже непроизвольно сделали шаг вперёд.
И в этот самый момент Кевин, закончив разговор, кивнул Энцо и двинулся с места. Он шёл, почти не замечая окружающих, его взгляд был устремлён куда-то вдаль, к выходу на террасу. И вот — резкий, решительный толчок в спину. Сантьяго, не колеблясь, подтолкнул Эмму вперёд. Она, потеряв равновесие, сделала несколько неуклюжих шагов и буквально влетела в Кевина, налетев на его твёрдое плечо.
— Эй! — выдохнул он, инстинктивно схватив её за талию, чтобы она не упала. Его сильные пальцы впились в ткань её платья.
Её ладони упёрлись в его грудь, покрытую тонкой шерстью смокинга, дыхание перехватило от неожиданности и близости.
— Ой... Боже, прости, — растерянно выговорила она, чувствуя, как жар разливается по щекам. — Я... я не заметила. Совсем не смотрела, куда иду.
Он присмотрелся к её лицу, и напряжение в его чертах немного смягчилось, уступив место лёгкому удивлению.
— Эмма? Я думал вы уже давно уехали.
Она покачала головой, всё ещё не решаясь отстраниться от его поддерживающей руки.
— Нет, мы ещё здесь. Но... очень скоро уедем, — добавила она тише, и мысль «навсегда» прозвучала в её голове громче любого слова.
— Ясно... — протянул он, и между ними повисло неловкое, густое молчание, наполненное шумом праздника.
Они оба инстинктивно отвели глаза, будто ища спасения в толпе, в узорах на полу, в чём угодно, только не друг в друге. Потом Кевин снова взглянул на неё, и его взгляд стал более внимательным, изучающим.
— Здесь невыносимо душно и шумно. Я как раз собирался выйти — подышать и докурить эту дурацкую сигару. Если хочешь... можешь составить компанию. Свежий воздух прояснит голову.
Эмма на секунду замерла, сердце ёкнуло где-то в районе горла. Потом она кивнула, стараясь, чтобы движение выглядело естественным.
— Думаю... да. Думаю, это хорошая идея.
Сантьяго, наблюдавший за этой сценой из своего укрытия у колонны, издалека, но очень выразительно показал ей сжатый в кулак большой палец, поднятый вверх. Умница.
Они вышли на широкую каменную террасу. Ночной воздух ударил в лицо — прохладный, живительный, пахнущий морем, влажной землёй сада и старым камнем. Эмма глубоко, с наслаждением вдохнула, чувствуя, как тяжёлая пелена в голове начинает понемногу рассеиваться.
Кевин сбросил свой смокинг с плеч и небрежно, но бережно накинул его ей.
— Держи. Так лучше.
— А тебе не будет холодно? — спросила она тихо, утопая в запахе его одеколона и тепла, которое ещё хранила ткань.
— Я в порядке, — он улыбнулся своей обычной, лёгкой улыбкой, и в этот момент в его глазах снова появилось что-то знакомое, оттеснившее тревогу. — Я привык.
И в этот миг ей показалось, что несмотря на весь фальшь этой бесконечной ночи, она наконец-то оказалась в нужном месте, в нужное время, с нужным человеком. Пусть это и был всего лишь миг, украденный у судьбы на прощание.
_____________________________
Лиана, пробираясь сквозь гущу гостей, чувствовала, как шум в ушах — смесь музыки, смеха и эха недавних выстрелов — сливается в один оглушительный гул. Она искала отца, её взгляд скользил по чужим лицам, когда перед ней неожиданно выросла высокая, стройная фигура.
Луциана стояла, прислонившись к косяку двери, с бокалом шампанского в изящно вытянутых пальцах. Её лицо было бесстрастным, лишь в уголках губ таилась тень высокомерной усмешки.
— Кого-то ищете, мисс Доусон? — её голос прозвучал холодно и мелодично, как удар хрустального колокольчика.
Лиана заставила себя остановиться и встретиться с ней взглядом.
— Да, — коротко ответила она. — Моего отца. И, пользуясь случаем... поздравляю вас со свадьбой.
Она произнесла это с той самой светской, пустой улыбкой. Улыбкой, которая ничего не значила.
Луциана медленно, оценивающе окинула её взглядом — с ног до головы, задержавшись на рваном подоле и беспорядке в волосах.
— Благодарю, — сказала она, и её тон стал ещё более сладким, почти ядовитым. — Вы сегодня выглядите... весьма незабываемо. По-настоящему ярко.
Прежде чем Лиана успела найти ответ, сбоку раздался твёрдый, знакомый голос.
— Луциана.
Дэниел подошёл, встал чуть впереди дочери, занимая пространство. Его осанка, всегда прямая, теперь казалась особенно незыблемой. — Поздравления, конечно, уместны. Но, думаю, невесте в такой вечер стоит отдыхать, а не заниматься светскими беседами. Вас, наверное, ищут.
Его слова были безупречно вежливы, но в них звучал недвусмысленный оттенок приказа. Луциана замерла на секунду, её глаза сверкнули холодным огнём, но она лишь кивнула, чуть склонив голову.
— Разумеется. Приятного вечера, мисс Доусон, мистер Доусон.
Она развернулась и растворилась в толпе с грацией лебедя.
Дэниел тут же повернулся к Лиане, положив руку ей на плечо и мягко, но решительно отводя её в сторону, подальше от любопытных взглядов.
— Мы уезжаем. Сейчас. — сказал он тихо, но чётко. — Утром вы будете за сотни миль отсюда. Винсент позаботился о том, чтобы Адам... или кто-либо ещё из этого города, не смогли вас найти. Дорога чиста.
Он повёл её через зал. Их путь лежал к главному выходу, и по пути они увидели Сантьяго. Рядом с ним, обняв его за талию, стояла Винали. Её лицо светилось нежной, немного грустной улыбкой. Увидев Лиану, она шагнула вперёд и обняла её крепко, прижавшись губами к её уху.
— Я буду по вам скучать, — прошептала Винали, и в её голосе звучала такая тёплая, неподдельная нежность, что у Лианы неожиданно предательски запершило в горле и навернулись слёзы. Она лишь молча кивнула, сжимая Винали в ответных объятиях.
С другой стороны зала показались Крис и Томми. Томми что-то коротко бросил Крис, кивнул в сторону Лианы и Дэниела и направился в противоположную сторону, растворяясь в служебных коридорах. Крис же, шатаясь, с потухшим, отсутствующим взглядом, побрела по направлению к своей семье.
— Мы уходим, Крис, — сказала Лиана, когда та подошла. Крис лишь бессмысленно кивнула, её взгляд скользнул к удаляющейся спине Томми, и на её лице на мгновение мелькнуло что-то похожее на осознание. Она не хотела уходить, это было написано в каждом её движении, но затем, словно по инерции, позволила Дэниелу мягко направить себя к выходу.
Адам заметил их движение.
Он стоял у камина, всё ещё разговаривая с Боли Монтелли, который что-то горячо и многословно доказывал, хватая его за локоть. Взгляд Адама, острый как бритва, прорезал пространство зала и намертво прилип к фигуре Лианы, направляющейся к дверям. Мышцы на его челюсти напряглись. Он сделал едва заметное движение вперёд, но тяжёлая рука Боли, полная дружеского напора, удержала его на месте. Старик что-то говорил, настойчиво, и Адам был вынужден повернуться к нему, потеряв на секунду их из виду.
Уже уезжаешь? — мелькнула у него мысль, быстрая и ядовитая, пока он смотрел в спину удаляющейся Лианы.
Когда они вышли на подъездную аллею, освещённую старинными фонарями, их взору предстала другая сцена. На широком бетонном выступе парапета, в тени огромной каменной вазы, сидели Эмма и Кевин. Эмма, накинув его пиджак, что-то тихо говорила, а потом рассмеялась — смущённо, искренне. В её руке дымилась сигара, которую она держала с непривычки. Они не видели подошедших.
— Можно я сделаю тебе комплимент? — спросил Кевин. Его голос был непривычно мягким, без обычной лёгкой иронии.
— Ты очень... привлекательная. И чертовски харизматичная.
Эмма смущённо опустила глаза, яркий румянец выступил на её щеках даже в полумраке.
— Благодарю, — прошептала она. И в этот момент в её голове пронеслись слова Сантьяго и её собственная мысль: Я уезжаю. Завтра этого уже не будет. Хочу, чтобы он запомнил.
Она подняла на Кевина решительный взгляд.
— А можно я тоже скажу кое-что? — её голос дрогнул.
— Можешь, — он улыбнулся, ободряюще.
— Я... я хочу тебя поцеловать.
Наступила тишина. Казалось, Кевин не смутился. Он не ответил словами. Он медленно протянул руку, и его ладонь мягко легла ей на щеку. Он наклонился к ней, и расстояние между их губами стало исчезающе маленьким. Воздух вокруг них будто застыл, заряженный ожиданием.
Эмма не отстранилась. Она почувствовала, как его дыхание коснулось её губ — прохладное, с лёгким привкусом сигары и ночного воздуха.
Сначала он коснулся её нижней губы — осторожно, почти невесомо, будто проверяя, можно ли больше. Его губы были прохладными, мягкими, и от этого прикосновения по коже пробежала дрожь. Потом — верхняя губа, так же медленно, бережно, без нажима. Поцелуй был тихим, сдержанным, почти интимным в своей скромности.
Он задержался всего на мгновение, словно запоминая ощущение — вкус, тепло, её дыхание. Затем чуть отстранился, но его лоб всё ещё был близко, а взгляд — мягким и внимательным.
Это был не страстный поцелуй. Он был очень нежным и чувственным.
Послышались шаги. Тяжёлые, быстрые. Дэниел, Лиана и Крис вышли на свет фонарей.
— Мы уезжаем, Эмма, — голос Дэниела прозвучал как холодный душ. Его взгляд упал на сигару в руке дочери. — И что это у тебя в руках?
Эмма и Кевин резко отпрянули друг от друга, словно школьники, застигнутые за шалостью. Кевин первым пришёл в себя, его лицо снова стало привычно-невозмутимым, лишь в глазах оставалась лёгкая дымка.
— Это моя, Дэни. Не переживай. Я её не учу плохому, — сказал он с лёгкой, разряжающей обстановку улыбкой и бережно забрал сигару из её пальцев.
Дэниел ничего не ответил на это. Он лишь молча прошёл к чёрному внедорожнику, распахнул заднюю дверь. Крис, изрядно пьяная, с потухшими глазами, безропотно забралась внутрь и уткнулась головой в стекло.
Лиана, прежде чем сесть, на секунду обернулась. Её взгляд метнулся к массивным дубовым дверям особняка, к освещённым окнам. Она искала в них чей-то силуэт, зная кого, но понимая, что его там нет, и что видеть его сейчас — последнее, чего она хочет. Нужно бежать. Она резко развернулась и села в машину.
Эмма, сняв пиджак, протянула его Кевину.
— Спасибо. Держи.
— Оставь его себе, — сказал он, мягко отстраняя её руку. — На память. Он тебе, кстати, идёт.
Эмма замялась, потом кивнула.
— Ладно. Прощай, Кевин.
— Пока Эмма, — ответил он, и в его голосе снова появилась та самая лёгкость. — До встречи.
Она пошла к машине, затем обернулась ещё раз. Он стоял там, где она его оставила, руки в карманах брюк, его светлые волосы отливали серебром под жёлтым светом фонаря. Встречи, скорее всего, уже не будет, — пронеслось у неё в голове с острой, щемящей ясностью. Она села в машину, захлопнула дверь.
Дэниел завёл двигатель. Машина плавно тронулась с места, оставляя за собой особняк Харрингтонов, его свет, его музыку и его призраков, медленно растворяясь в тёмной ленте ночной дороги.
________________________________
— Какого чёрта?! — вырвалось у Луцианы, ледяной крик, застывший в воздухе спальни.
Комната Адама была не просто разгромлена. Она была осквернена. Целенаправленно, со злым, почти ритуальным умыслом.
То, что ещё утром было выстроено с маниакальной, военной тщательностью — стерильно-белые простыни, алые лепестки роз, десятки свечей в подсвечниках, жалкая попытка создать видимость романтики для брачной ночи — теперь представляло собой поле боя. Комод валялся на боку, ящики вывернуты, содержимое разметано. Зеркало в резной раме было разбито, и трещины расходились от центра, как паутина, искажая отражения. На полу ковёр был усыпан осколками хрустального графина, белыми перьями из вспоротых подушек, обрывками кружева. Его вещи на полу, на груди — тёмный отпечаток, будто её топтали каблуком.
Луциана инстинктивно приподняла тяжёлый шёлковый подол своего свадебного платья, чтобы не зацепить осколки. Фата съехала набок. Её взгляд, скользя по хаосу, намертво прилип к простыне.
На ослепительно белом полотне, растянутом поверх матраса, чётко читались слова, выведенные чем-то ярким:
«САМОЙ УЖАСНОЙ НОЧИ ВАМ!»
Первое, что ударило в виски, белое и яростное — эта сучка.
Других вариантов её разум даже не рассматривал.
Вечер был формально окончен. Последние гости, самые упрямые или самые пьяные, покинули особняк. Свадьба состоялась. В глазах мира они были мужем и женой. На часах стрелки показывали без двадцати два.
Луциана должна была в этот момент думать о завтрашнем дне, о новой фамилии, о тихой, уверенной власти, которая теперь по праву должна была перейти к ней. О том, как она займёт своё место рядом с ним — не просто как жена, а как партнёр, как часть династии.
Но вместо этого внутри неё клубилось глухое, ядовитое недоумение, быстро перерастающее в слепую, беспомощную ярость.
Дверь с тихим скрипом отворилась.
В проёме стоял Адам.
По тому, как он нёс своё тело, было ясно — он не просто выпил. Он был опасно, фундаментально пьян. В его одной руке болталась почти пустая бутылка выдержанного виски, в другой — он расстёгивал манжеты рубашки резкими, отрывистыми движениями. Он пил сегодня много. Слишком. Как будто пытался затопить что-то, что не поддавалось затоплению.
Его тёмный, затуманенный взгляд медленно, без всякого удивления, обвёл комнату. Прошёлся по опрокинутому комоду, по снегу из перьев, по осколкам, отражавшим свет люстры. Задержался на надписи. Даже сейчас — с растрёпанными волосами, с рубашкой, выправленной из брюк, с взглядом, в котором не было ничего человеческого, — он сохранял ту гипнотическую, ледяную безупречность. Красивый. Холодный. Абсолютно чужой.
— Ты что здесь забыла? — бросил он, наконец удостоив её взглядом. Его голос был низким, хриплым от алкоголя и усталости, и абсолютно пустым.
Луциана уставилась на него, её пальцы впились в шёлк платья. В её взгляде плескалась буря ожиданий — ждала гнева, ярости, хотя бы вопроса, хоть какой-то реакции на этот кошмар, на этот вызов.
— Что значит «что я здесь забыла»? — её голос дрогнул, но быстро набрал силу, отточенную годами высокомерия. — Это первое, что ты спрашиваешь? Осмотрись, Адам. Что, чёрт возьми, здесь произошло?
Он сделал длинный, обжигающий глоток прямо из горлышка и прошёл глубже в комнату, словно не замечая хруста под ногами. Расстегнул ещё две пуговицы на рубашке, обнажив ключицы и начало грудной клетки. Его взгляд снова скользнул к словам на кровати — и уголок его рта, того самого, что сегодня произносил клятвы, медленно, почти неприлично, пополз вверх.
Это была ухмылка. Голая. Циничная.
Ему понравилось то, что он видит.
Он огляделся ещё раз, и в его движении головы была какая-то странная, почти отеческая снисходительность к этому разрушению. Перья. Осколки. Его вещи на полу. Он знал. Он видел, как Лиана поднималась по лестнице. Он отлично понимал, чья это работа. И в этом понимании не было ни капли гнева. Только... удовлетворение.
— Ты ничего не хочешь сказать? — прошипела Луциана, и её голос стал тише, опаснее. — Кто это сделал? Кто осмелился?
Он лениво, с преувеличенной медлительностью, пожал плечами.
— Наиболее вероятный кандидат... моя любимая женщина.
Мир под Луцианой не просто качнулся. Он рухнул. Воздух вырвался из лёгких одним коротким, болезненным выдохом.
Её дыхание превратилось в серию мелких, бесполезных вздохов. Пальцы задрожали так, что шёлк зашуршал. На мгновение она перестала чувствовать пол, тело, всё, кроме ледяного ужаса, пронзившего её насквозь.
Он пьян, — отчаянно закричало что-то внутри неё. Он просто пьян и говорит чушь. Он никого любить не способен. Он сделан из льда и стали. Любовь — это не про него.
— И что? — выдавила она, и каждое слово было похоже на ржавый гвоздь. — Тебе это... нравится? Тебе приятно видеть, как какая-то истеричка пачкает твою спальню, твою брачную постель?
Адам, не удостоив её ответом, опустился прямо на край кровати — на ту самую надпись. Он снова отпил, его взгляд блуждал где-то в пустоте перед собой.
— С чего ты, мать твою решила, что будешь спать здесь? — спросил он спокойно, почти задумчиво.
— Что значит «с чего»?! — её голос сорвался на крик, высокий, истеричный. — Мы сегодня поженились, Адам!
— Нет, — он устало, с бесконечным презрением усмехнулся. — Нет. Нет. Нет. И ещё раз нет.
Он швырнул бутылку на пол перед собой. Она не разбилась, покатившись с глухим стуком, но остатки янтарной жидкости выплеснулись на персидский ковёр, впитались, оставив тёмное, позорное пятно.
Адам поднялся. Сделал несколько неспешных шагов в её сторону. Его взгляд, прежде затуманенный, теперь стал чёрным, тяжёлым, абсолютно пустым, как дуло пистолета, направленное ей в лицо.
Он подошёл вплотную. Настолько, что она почувствовала исходящий от него жар, смешанный с холодом его ауры. Запах дорогого виски, сигарного дыма и чего-то металлического, опасного.
— Что, по-твоему, сегодня произошло? — спросил он тихо,.
Она сглотнула ком, вставший в горле.
— Я... я стала твоей женой.
Он усмехнулся. Коротко. Беззвучно. Пусто.
— Нет. Ты подписала себе смертный приговор. Только и всего.
Он чуть наклонил голову, будто прислушиваясь к эху своих слов в разрушенной комнате.
— Забавно... Сегодня, кажется, у многих был день подписания приговоров.
— Я всегда была рядом! — вырвалось у неё, и голос задрожал, выдав слабость. — Все эти годы! Я была частью твоей жизни, твоего мира! Ты сам позволял мне быть близко! Ты приходил ко мне, когда тебе нужна была женщина, тепло, поддержка, кто-то, кто—
Он резко, одним движением, перебил её не словами, а действием.
Его ладонь, холодная и тяжёлая, легла ей на щёку. На долю секунды, обманчивой и жестокой, ей показалось, что это — жест, близкий к ласке. Его пальцы скользнули в её идеально уложенные волосы, вплелись в них.
А потом он резко, со всей силы, дёрнул.
Боль, острая и унизительная, пронзила кожу головы. Луциана вскрикнула, её лицо исказила гримаса боли и шока.
— Ты никогда не будешь мне женой, — прошипел он, и его губы почти касались её уха. — Никогда. Ты — пустое место в дорогой обёртке. Жалкая, ничтожная женщина, которая всю свою жалкую жизнь пытается купить или вымолить то, чего никогда не сможет ни понять, ни заслужить.
Он отпустил её с таким отвращением, будто касался чего-то заразного. Она отшатнулась, пошатнулась, едва удержав равновесие на шпильках, и прислонилась к разбитому комоду.
Адам отвернулся, сделав несколько шагов к огромному окну, за которым лежала тёмная, безразличная ночь.
— Я знаю, кто это сделала! — выкрикнула Луциана, и её голос, сорванный, полный слёз и яда, разорвал тишину. — Это она! Эта стерва, Лиана Доусон! Та самая, что вскружила тебе голову своими дешёвыми трюками! И если ты думаешь, что я просто так позволю ей, какой-то выскочке, позволять себе такое, ошибаешься. Я ее раздавлю! Я—
Он резко, молниеносно обернулся.
В три длинных, стремительных шага он преодолел расстояние, и его рука впилась ей в горло. Не чтобы задушить сразу — а чтобы сдавить ровно настолько, чтобы перекрыть воздух и слова, чтобы она почувствовала хрупкость собственных костей под его пальцами.
— Попробуй, — прошипел он, и в его глазах горел такой чистый, нефильтрованный убийственный холод, что у неё похолодела кровь. — Попробуй только прикоснуться к ней. Подумать о ней. Шепнуть её имя. Ты умрёшь медленно, Луциана. Так медленно, что будешь молить о конце, ещё до того, как я позволю тебе дотянуться до телефона, чтобы позвать на помощь.
Он толкнул её от себя. Не сильно, но с такой непререкаемой силой, что она потеряла опору. Луциана рухнула на пол, на колени, в ковёр из осколков и перьев. Воздух с шумом ворвался в лёгкие, смешиваясь с рыданием, которое вырвалось наружу — громким, неконтролируемым, полным унизительного отчаяния.
Адам навис над ней, не касаясь, просто глядя сверху вниз, как на раздавленное насекомое.
— Знаешь, что самое отвратительное в таких, как ты? — его голос сорвался на низкий, хриплый крик, наполненный нескрываемой ненавистью. — Это ваша вера в то, что вам что-то положено. Что если вы долго терпели, ползали, подставляли спину и раздвигали ноги, то мир вам теперь что-то должен. Муж. Титул. Уважение. Любовь. Вы как паршивые шавки, которые думают, что миска с объедками должна принадлежать им по праву.
Она плакала, её тело содрогалось от судорожных всхлипов. Вся её гордость, вся выстроенная годами броня аристократического высокомерия, рассыпалась в прах под его словами.
— Ты хотела брачную ночь? — его голос внезапно стал ледяным, ровным, бесстрастным, как приговор судьи. — Хотела эту кровать? Хотела лежать рядом и притворяться, что тебя хоть на секунду кто-то желал? Хотела иллюзию семьи, власти, принадлежности?
Он выпрямился во весь рост, отбрасывая на неё длинную, чёрную тень.
— Это всё, что ты получишь. Иллюзию. И постоянный, грызущий страх. Каждую ночь, ложась спать в своей отдельной комнате, ты будешь знать, что я презираю тебя. Что твоё имя в документах — это высшая точка твоего жалкого существования. И что единственная женщина, которая имеет для меня значение, сегодня оставила свой автограф прямо на твоём призрачном брачном ложе.
Он повернулся к ней спиной и направился к двери.
— Убирайся с глаз моих. И чтобы я никогда не видел тебя в этой комнате снова.
Острая, жгучая боль пронзила колено — Луциана, падая, неловко врезалась в россыпь осколков от графина. Тонкая кожа порвалась, на белоснежном шёлке подола тут же проступило алое пятно. Боль была физической, унизительной каплей в море её ярости.
— Я даю тебе слово, Адам, — выдохнула она, задыхаясь от рыданий, но голос её стал вдруг хриплым и чётким. — Я уничтожу её. Даже если это будет стоить мне собственной жизни. Я уничтожу её.
Он, уже почти у двери, замер. Медленно повернулся. Истерика в её голосе, эта смесь слёз и клятв мести, казалось, наконец-то достигла его. Но не так, как она могла надеяться.
Он снова подошел к ней. Его руки молниеносно взметнулись — не для ласки. Пальцы вцепились в вышитый бисером лиф её свадебного платья. Раздался резкий, грубый звук рвущейся ткани. Дорогой шёлк, кружева и тюль не устояли. Платье расползлось от ключицы до талии, обнажив плечо, грудную клетку, тонкое бельё и часть груди. Воздух холодно коснулся кожи.
Луциана вскрикнула, инстинктивно пытаясь прикрыться обрывками ткани.
— Ублюдок! — её крик был полон шока и стыда.
Он не ответил. Вместо этого он наклонился, схватил её за плечи и с силой приподнял, заставив встать на дрожащие ноги. Его лицо было так близко, что она видела холодную ярость в глубине зрачков.
— Повтори, — прошипел он. Его голос был негромким, но таким плотным и тяжёлым, что казалось, от него содрогнулся воздух. — Что ты сейчас сказала о ней? Повтори.
Она попыталась вырваться, но его хватка была стальной.
— Я уничтожу...
— ГРОМЧЕ! — рявкнул он прямо в её лицо. Это был не крик, а удар звуковой волны, низкий, рокочущий, животный. Он прозвучал так оглушительно, что у Луцианы звонко зазвенело в ушах, а в висках застучала боль. Ей показалось, что из ушей действительно может хлынуть кровь от этого давления.
Она не смогла выдержать этого. Ноги снова подкосились, и она рухнула на пол, на колени, в ту самую смесь осколков, перьев и виски. Тело содрогалось от беззвучных, горловых рыданий.
Он смотрел на неё сверху. Долго. Очень долго. Во взгляде не было ни жалости, ни гнева — только бесконечное, леденящее презрение к этому жалкому, сломанному существу у своих ног.
Затем он, не спеша, прошёл к кровати, к тому самому месту с надписью «САМОЙ УЖАСНОЙ НОЧИ ВАМ», и сел на край. Откинулся немного назад, упершись руками в матрас.
— Луциана, — мягко произнёс он её имя. Словно ласково.
Она медленно подняла на него взгляд, полный слёз, обиды, злобы и полнейшей растерянности. Её щёки были мокрыми, макияж размазался, платье висело клочьями.
— Иди сюда, — сказал он тем же спокойным, ровным тоном.
— Что? — прошептала она, не веря своим ушам.
— Подойди ближе. Сейчас же.
Она, всё ещё дрожа, поднялась и сделала несколько неуверенных шагов, пока не оказалась в шаге от него. Её лицо, несмотря на слёзы, было искажено злобой и смущением.
— Растягивай, — сказал он просто.
— Что? — она не поняла.
Его рука легла на ремень.
— Сделай то, о чём я тебя прошу.
Она замерла, инстинктивным жестом прикрывая рукой обнажённую грудь.
— На колени, — добавил он, и в его голосе впервые прозвучала тонкая, ледяная нить терпения на пределе. — А затем... сделай то, для чего ты, по твоим же словам, так отчаянно хотела быть здесь сегодня. Ты же так твердила, что хочешь быть для меня женой. Что готова на всё. Давай. Докажи.
Она мялась, её взгляд метался по комнате, избегая его лица. Внутри всё кричало от унижения. Но где-то глубже, под слоями шока, боли и ярости, копошилось что-то тёмное и липкое — извращённая надежда, последняя искра мысли, что, может быть, это испытание, это унижение — и есть её шанс. Цена за место рядом с ним.
Закрыв глаза, чтобы не видеть его пустого, оценивающего взгляда, она медленно опустилась перед ним на колени. Острые осколки снова впились в кожу, но эта боль была уже частью ритуала.
Её руки, холодные и дрожащие, сначала коснулись его коленей через тонкую ткань брюк. Потом поползли вверх, к ремню, к пряжке. Пальцы плохо слушались, но она справилась. Расстегнула ремень. Затем — пуговицу на ширинке, молнию.
И в этот момент, поднимая на него взгляд снизу вверх, уже готовую к самому унизительному действию, в её глазах, помимо стыда и ненависти, мелькнуло нечто иное.
Миг странного, извращённого возбуждения от этой абсолютной власти, которую он над ней имел. Миг признания этой власти.
Он поймал этот взгляд.
Резко, прежде чем она успела что-либо сделать, он наклонился и схватил её за челюсть, сжимая так, что её губы безвольно разомкнулись.
— С этого момента, — произнёс он тихо, внятно, вкладывая в каждое слово весь свой холод, — для меня ты — мерзость. Это теперь твое имя.
Он оттолкнул её лицо от себя, встал, ловко застегнул ширинку и ремень. Подошёл к упавшей бутылке, поднял её, отпил последний глоток. Даже не взглянув на неё, сидящую на полу в луже виски, слёз и собственного унижения, он направился к двери.
— Уберись отсюда к утру, — бросил он через плечо. — И чтобы я тебя здесь больше не видел.
Дверь закрылась.
И только тогда, в полной, давящей тишине разрушенной комнаты, её тихие рыдания переросли в новый приступ истерики. Она била кулаками по полу, по перьям, снова и снова выкрикивая сквозь стиснутые зубы, уже не ему, а пустоте:
— Я сделаю её жизнь адом! Клянусь! Она будет страдать в тысячу раз сильнее, чем я сейчас! Она заплатит за каждую мою слезу! За каждую каплю крови! Я её уничтожу! УНИЧТОЖУ!
Но её крики оставались лишь эхом в комнате, которую она так и не смогла бы назвать своей. Единственным свидетелем её клятвы мести была злобная, насмешливая надпись на простыне.
__________________________________
Шесть утра.
Граница между городами растворилась в серой дымке за спиной — всего лишь сухая полоса на асфальте, пост с сонной охраной, быстрая проверка поддельных документов и немой кивок. Такая будничная, обманчивая простота для тех, кто только что пережил ночь, пахнущую порохом и разбитыми сердцами. Где-то в городе начинался новый день: холодный, прозрачный воздух, небо цвета стали, едкий запах кофе на заправках и ленты хайвеев, убегающих за горизонт.
Винсент сдержал слово.
Их не просто вывозили — их эвакуировали. Сопровождение состояло из двух машин: одна впереди, одна сзади. Водитель, сидевший за рулем их внедорожника, был молчаливым, с каменным лицом и руками, которые знали, когда давить на газ, а когда — на тормоз. Человек, на которого поручился сам Винсент. Механизм был запущен: все дороги, ведущие из Сильверплейна в их родной город, теперь были наглухо перекрыты для любого, кто имел хоть малейшую связь с Адамом Харрингтоном. Его имя, его лицо, его автомобили — всё было внесено в стоп-листы на всех КПП. Silver Plain превратился для них в крепость с опущенными решётками. Точку на карте, куда возврата не будет.
Прощание с Дэниелом было мучительным, физически тяжелым.
Объятия душили, слова застревали в горле, сдавленное рыдание отца, который пытался быть скалой, но трескался на глазах. Они плакали все — не скрывая, не вытирая слёз. Это не было «до свидания». Это было «прощай», вырванное с мясом ради шанса на нормальную жизнь.
В салоне машины воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь шумом шин.
Крис сидела, закутанная в белый пиджак, в огромных чёрных очках, уткнувшись лбом в холодное стекло. Она выглядела выпотрошенной, как будто из неё вынули душу, оставив только дрожащую оболочку.
Эмма — не снимала пиджак Кевина. Ткань хранила запах сигар, ночного ветра и чего-то, что принадлежит ему. Кевину. Она сидела, сцепив пальцы на коленях, и пристально смотрела в спинку переднего сиденья, будто боясь, что мир рассыплется, если она обернётся.
Лиана — смотрела в своё отражение в стекле. Слёзы текли по щекам медленно, тихо, неудержимо. Они были не истерикой, а чем-то гораздо худшим — тихим, окончательным признанием поражения.
Она бежала из города, который стал для неё клеткой.
И из города, где он навсегда оставил шрам на её душе.
Сердце разрывалось на части: одна — истекала кровью от боли, предательства и ужаса той ночи. Другая — бешено колотилась, вспоминая его прикосновения, его взгляды, те редкие мгновения, когда в его глазах не было льда.
Она уехала. Она нашла в себе силы сделать этот шаг. Но облегчения не наступило. Его жестокость, его пистолет, направленный на родственника, его ледяное спокойствие после выстрелов — всё это отрезало пути назад. Даже если бы она осталась, её бы уничтожила эта двойственность. И всё же мысль о нём, как тяжёлый наркотик, отравляла каждый вздох.
Машина двигалась плавно, неотвратимо.
Скоро покажутся знакомые улицы, их старый дом, где ждут взволнованные Маргарет и Элеонора. Но ощущения возвращения домой не было. Даже у Крис, которая последние дни только и твердила о побеге, в опущенных уголках губ не было радости. «Обычная жизнь» казалась теперь чужим, плохо сшитым костюмом, в котором невозможно дышать.
Silver Plain остался в прошлом.
Как клеймо.
Как шрам, который никогда не затянется.
Они связались с Сантьяго по видео.
Изображение прыгало и замирало — то ли связь хромала, то ли он не мог усидеть на месте от беспокойства. Он матерился, кричал, особенно обращаясь к Эмме.
Говорил, что они все идиоты, что нельзя сбегать, как воры, не попрощавшись, не обняв его в последний раз. Что он даже не понял, когда они исчезли.
Эмма лишь виновато улыбалась, повторяя, что всё произошло слишком быстро. Что если бы они задержались ещё на минуту, у неё бы не хватило сил уйти.
Сантьяго злился, но за его гневом сквозила отчаянная, щемящая тоска. Он заверил, что приедет при первой же возможности — как только закончится его показ, который съел все его время и нервы. Говорил торопливо, словно боялся, что связь прервётся и он не успеет сказать главного.
Затем его лицо стало серьёзным, и он понизил голос.
— Я ночую в отеле, — признался он. — В том особняке... невыносимо. Тяжелая аура. Она физически давит на грудную клетку. Я там задыхаюсь.
Лиана молча кивнула, понимая его лучше слов. Крис отвернулась, а у Эммы на глаза навернулись новые слёзы.
Когда звонок оборвался, тишина в машине стала абсолютной.
Казалось, вместе с потухшим экраном они окончательно захлопнули тяжёлую дверь между собой и той жизнью.
________________________________
Полдень. Silver Plain.
К полудню город словно не проснулся, а очнулся от тяжёлого похмелья.
Было уже за двенадцать, но воздух висел густой, спёртой пеленой, пропитанный усталостью и скрытым напряжением. Особняк Харрингтонов функционировал — охрана делала обходы, курьеры доставляли пакеты, телефоны трещали без остановки, — но всё это напоминало театр, где актёры вот-вот сорвутся с роли.
Адам был на ногах. Безупречно выбритый, в свежей рубашке, собранный до кончиков пальцев. Внешне — абсолютное спокойствие, граничащее с пугающей отрешенностью. Впереди был ворох дел: замять историю с ранеными кузенами, утихомирить шепотки среди семей, проверить счета, подтвердить поставки. Механика власти требовала его внимания. Он был её главным винтиком.
Томми почти не спал. Ночь прошла в рваных, тревожных видениях, где пьяный смех Крис, и ее объятия. Он злился на себя за эту навязчивость, но избавиться от её образа не мог.
Кевин проснулся от назойливой вибрации телефона — десятки пропущенных звонков и сообщений от Ванессы. Он даже не стал их открывать, просто смотрел на светящийся экран, ощущая странную, непривычную пустоту в груди и смутную тревогу, которую не мог объяснить.
________________________________
Подвал.
Лоренцо лежал на самодельных носилках, сброшенных прямо на голый бетонный пол. Правое плечо и левая кисть были туго затянуты не профессиональными, но плотными бинтами, сквозь которые уже проступали тёмные пятна. Лицо было неузнаваемым — опухшее, в сине-багровых кровоподтёках, с рассечённой бровью и разбитой губой. Он не спал. Его глаза, полуприкрытые опухшими веками, были устремлены в потолок, где на трубах копился конденсат. Дыхание было поверхностным, прерывистым, каждый вдох отдавался тупой болью в груди. Всё его существо, ещё вчера такое наглое и самоуверенное, было сведено к простым животным ощущениям: боль, холод, унижение.
Рядом, прислонившись к сырой стене, сидел Карло. Он то и дело косился на брата, потом на тяжёлую металлическую дверь, будто ожидая, что она распахнётся и впустит новую порцию насилия.
Дверь скрипнула.
Оба брата вздрогнули, Карло съёжился. В проёме, освещённый тусклой лампочкой с коридора, стоял Томми. Он вошёл, оставив дверь приоткрытой, и молча окинул их взглядом. В его руках был не пистолет, а пластиковый пакет с аптечками и бутылкой воды.
— Встать не можешь? — тихо спросил он у Лоренцо, глядя на его перевязанные конечности.
Тот лишь прохрипел что-то невнятное, даже не повернув головы.
Томми вздохнул, поставил пакет на пол рядом с Карло.
— Воду дашь ему. По глотку. Часто. Если начнёт бредить или поднимется жар — будет хуже.
Он вытащил из пакета упаковку антибиотиков и шприцы с обезболивающим. — Это колоть. Раз в двенадцать часов. Умеешь?
Карло с ужасом посмотрел на шприцы и бессильно покачал головой.
Томми снова вздохнул, на этот раз с оттенком раздражения. Он опустился на корточки, достал спиртовую салфетку, ловко вскрыл ампулу и набрал лекарство в шприц.
— Смотри и запоминай, — буркнул он. — Потом делать будешь сам. Или он сдохнет от заражения.
Он подошёл к Лоренцо, грубо дёрнул его за здоровое плечо, чтобы получить доступ к бедру, и быстрым, точным движением ввёл иглу. Лоренцо даже не застонал. Томми выбросил шприц в пакет.
— Врача я сюда привести не могу, — сказал он уже твёрже, обращаясь к обоим. — Слишком много вопросов. Но один человек придёт завтра утром. Он знает, что делать. Не умрёт, если не будете идиотами.
Это была инициатива Томми. Рискованная. Адам отдал приказ: «Пусть истекает». Но Томми видел в Лоренцо не просто проблему — он видел потенциальный труп, который вызовет войну внутри семьи, если умрёт в их подвале. И он видел испуганного, жалкого Карло. Отправить своего врача — человека, который работал с их «травмами» и умел молчать, — было решением, балансирующим на грани предательства.
Дверь снова открылась. На этот раз без скрипа.
В проёме стоял Адам. Он не вошёл, остался на пороге, оглядывая сцену: Томми, стоящего над Лоренцо, аптечки, воду. Его лицо ничего не выражало.
Томми замер, но не стал оправдываться, лишь выпрямился.
— Он не умрёт, — коротко доложил Томми. — Но без антибиотиков и чистки ран — шансы были пятьдесят на пятьдесят.
Адам медленно перевёл взгляд с братьев на Томми.
— Жаль, — произнёс он на удивление спокойно. — Пятьдесят на пятьдесят — неплохие шансы избавиться от проблемы.
Он сделал шаг вперёд.
Он подошёл к носилкам и смотрел на Лоренцо сверху вниз, как на образец неудачного эксперимента.
— Он поднял на меня оружие, — тихо сказал Адам, больше для себя, чем для других. — Оскорбил Лиану. Это требует... дополнительного времени на размышление.
Он повернулся к Томми.
— Твоя медицинская помощь учтена. Но решение остаётся моим. Они остаются здесь. Не на день или два. Они пробудут здесь ещё неделю, минимум. В полной тишине и темноте. Чтобы у них было время как следует подумать о своём месте. О том, что значит — быть проблемой.
В глазах Карло, услышавшего это, отразился чистый, немой ужас. Ещё неделя в этом каменном мешке.
— Им принесут воду и еду, — продолжил Адам, его голос стал гладким, как лезвие бритвы. — Ровно столько, чтобы не умереть с голоду. Лечение... продолжи. Я не хочу, чтобы они умерли от глупости вроде заражения. Я хочу, чтобы они были живы и полностью осознавали каждый час, проведённый здесь.
Он бросил последний взгляд на Лоренцо, чьи глаза наконец медленно повернулись к нему. В мутной глубине зрачков ещё тлела искра ненависти, но теперь она была придавлена страхом и болью.
— Неделя Или месяц. — повторил Адам, отчеканивая. — Считай это курсом лечения от твоих амбиций, кузен.
Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Дверь за ним закрылась, и снова щёлкнул тяжёлый замок.
_________________________________
Адам наконец заглянул в свой телефон. Сообщение.
Короткое. Безликое.
Объекты покинули территорию. Транспорт неопознан. Номера не отслеживаются.
Он набрал номер, даже не глядя.
— Что значит «не отслеживаются»? — его голос прозвучал резко, как щелчок затвора. — В какое время?
— Где-то между пятью и шестью утра... — голос в трубке дрогнул. — К шести они уже миновали первый периметр.
В этот момент в Адаме что-то щёлкнуло, переключилось. Не эмоция — холодный, трезвый сигнал тревоги. Что-то не так.
Он сорвался с места, не отвечая, снося всё на своём пути. На улице рванул к своему «Бентли», дёрнул ручку двери.
— Адам!
Он проигнорировал.
— Адам, чёрт возьми! — Томми настиг его, схватив за локоть. — Я знаю, куда ты. Остановись.
Адам резко вырвал руку и развернулся к нему. Его лицо было бледным от сдерживаемой ярости, глаза — двумя щелями изо льда.
— Повтори, — выдохнул он почти беззвучно. — Что ты сказал?
— Они уехали, — Томми не отвёл взгляда. — Навсегда. В свой город.
Адам сделал шаг вперёд, сократив дистанцию до нуля.
— И ты... молчал? — каждый слог был отточен, как лезвие. — Значит, ты был в курсе.
Томми кивнул, разжав челюсть.
— Да. Она сама пришла к нашему отцу. Перед твоей свадьбой.
В глазах Адама на миг вспыхнуло что-то вроде изумления, тут же задавленное волной гнева.
— Пришла? — переспросил он, наклоняя голову. — Сама? Зачем?
— Просила помочь. Убрать её отсюда. Подальше от тебя.
Адам двинулся молниеносно — не кулаком, а открытой ладонью, со всей силы врезав Томми в грудь. Тот отлетел на шаг, закашлявшись.
— Это я тебе припомню, — пообещал Адам ледяным тоном, полным неоспоримой угрозы.
Он снова рванулся к машине, вскинул дверь.
— Ты не успеешь! — крикнул ему вдогонку Томми, хватая ртом воздух. — Отец и Доусон всё предусмотрели! Они перекрыли все дороги! Это стена, Адам!
Адам уже завёл двигатель. Звук рычащего мотора заглушил его ответ, но через стекло было видно, как шевелятся его губы
«Посмотрим».
Машина рванула с места, оставив клубы дыма и запах палёной резины.
На выезде из Silver Plain.
Он мчался, вжимаясь в кожаное сиденье, наплевав на все дела и планы, его взгляд прикован к дороге. Он знал каждый поворот, каждый скрытый пост. Пальцы судорожно сжимали руль, в голове лихорадочно строились планы перехвата.
Но уже на первом контрольно-пропускном пункте его ждало немое, железное «нет».
Два чёрных «Субаруна» с затемнёнными стёклами стояли клином, полностью блокируя проезд. Возле них стояли люди — не полиция, а какие-то другие, в тёмной, неброской одежде, с пустыми, профессиональными лицами. Один, седой и поджарый, узнав машину, сделал шаг навстречу и поднял руку. Жест был неопровержим.
Адам вжал тормоза, стекло соскользнуло вниз.
— Уберите это, — сказал он без предисловий. В его голосе не было просьбы.
— Не могу, мистер Харрингтон, — ответил седой. Его тон был вежлив, но абсолютно непроницаем. — Прямой приказ. Это направление для вас закрыто. Все проверки ужесточены. Вам придётся вернуться.
— Чей приказ? — голос Адама упал до опасного шёпота.
— Информация не поддается огласке, сэр, — человек не моргнул. — Всё оформлено официально. Любая попытка проезда будет расценена как серьёзный инцидент. Со всеми вытекающими. Для всех сторон.
Адам смотрел на него несколько секунд, его взгляд был подобен прицелу. Он видел — это не блеф. Эти люди были поставлены как живой барьер, и за их спинами стоял весь авторитет двух отцов, объединившихся против одного сына.
Он медленно, с мёртвой хваткой, развернул машину на узком пространстве и поехал обратно.
Его лицо в свете дня было похоже на маску из адовой ярости, только глаза горели тёмным, нечеловеческим огнём.
Он набрал номер. Трубку взяли почти сразу.
— Отец, — его голос был ровным, металлическим. — Что вы проворачиваете за моей спиной ?
Голос Винсента звучал устало, но не дрогнул.
— Я пытаюсь уберечь семью от краха, Адам. Они уехали. Оставь девчонку в покое. История закончена.
— Для тебя — может быть, — прошипел Адам, и в его шёпоте было столько концентрированной ненависти, что, казалось, провода в телефоне должны расплавиться. — Ты только что начал войну. Со мной. И ты проиграешь её в первом же бою. Я разнесу в щепки каждый твой альянс, каждую сделку. Я выжгу всё, что ты пытаешься спасти.
Он швырнул телефон на пассажирское сиденье.
Машина летела обратно в Silver Plain.
Буря только начиналась, и на этот раз её центром станут все.