Во власти Мафии|18+

«Там, где кончаются аргументы, начинается власть».
— Карл Шмитт

— Адам, отойди от нее ! — крикнул он.

Голос Дэниела не гремел. Он был низким, ровным и настолько насыщенным холодной яростью, что казался тише окружающей ночи, но резал её, как лезвие. Это был голос не отца, а оперативника, отдающего последнее предупреждение.

Адам не отпрянул. Он медленно, с преувеличенной небрежностью, убрал руку из-под кофты Лианы. Его движения были плавными, почти ласковыми, когда он поправил сбившуюся ткань на её плече, будто заканчивал какой-то важный ритуал. Только затем он сделал шаг назад, разрывая контакт, и засунул руки в карманы брюк. В его позе не было ни вызова, ни страха — лишь полная, абсолютная отстранённость, словно внезапно появившийся Дэниел был досадной помехой в уединённом месте.

Лиана, смертельно бледная, инстинктивно шагнула в сторону отца, её глаза метались между двумя мужчинами.

— Пап, всё не так, я...

— Замолчи.
Дэниел даже не взглянул на неё. Его глаза, сузившиеся до щелочек, были прикованы к Адаму. — Иди в дом. Немедленно.

Она замерла, парализованная тоном, который никогда раньше не слышала от отца.

— Я сказал, иди, — повторил он, и в этом повторе звучала сталь служебного револьвера. — Не заставляй меня повторить в третий раз.

Лиана бросила последний, отчаянный взгляд на Адама. Он не кивнул, не моргнул. Он просто наблюдал, его лицо было бесстрастной маской, отражающей тусклый свет фар. Его молчание было хуже любого приказа. Она развернулась и почти побежала к дому, спотыкаясь на ровном месте. Уже хватаясь за холодную ручку двери, она обернулась. Два силуэта — стояли друг против друга в перекрестье света. Пространство между ними казалось сжатым, заряженным, готовым взорваться.

Дверь захлопнулась, отсекая её от поля боя.

Дэниел сделал один чёткий, отработанный шаг вперёд, сократив дистанцию до минимума.

— Что ты себе позволяешь, Адам? — его слова вылетали короткими, отрывистыми очередями.

Губы Адама дрогнули  — не улыбка, а намёк на неё, полный презрения.
— Советую следить за выражениями, Дэнни. Особенно на своей территории. Это выглядит слабо.

Скулы Дэниела заходили ходунами, он с силой сжал челюсть, чтобы не сорваться.
— Я всегда относился к тебе с уважением, — начал он, голос был глухим, будто присыпанным пеплом. — Считал тебя человеком слова. Человеком правил. Даже в этом дерьмовом мире.
Он сделал паузу, впиваясь в него взглядом. — Но моя дочь — Она вне игры. Всегда была, всегда будет.

Адам медленно, с преувеличенной усталостью, склонил голову набок, будто слушал бред больного.
— Ты ошибаешься, — произнёс он тихо, и каждое слово падало, как капля ледяной воды. — Она уже в игре. Она уже моя.

В глазах Дэниела вспыхнула не ярость, а чистая, первобытная тревога, та, что гонит волка защищать логово. Он видел этот взгляд раньше — у людей, понимающих, что они в ловушке.

— Она не твоя собственность, — прошипел он, сам не замечая, как его рука непроизвольно потянулась к скобе на поясе, где обычно висела кобура. — Не смей к ней так относиться. Не смей с ней играть.

— Не играю, — Адам сделал свой шаг вперёд. Теперь их разделяли сантиметры. Он был выше, и его тень накрыла Дэниела. От него исходил холод, как от открытого морозильника. — Я заявил права. И ты, при всей твоей отцовской заботе, ничего не можешь с этим поделать.

Дэниел почувствовал, как по спине пробегает холодный пот. Не от страха за себя. От страха полного бессилия.
— Я не позволю сделать из неё одну из своих... вещей, — выдохнул он, но в его голосе уже звучала трещина. — Не позволю втянуть в грязь.

Адам коротко, беззвучно усмехнулся.
Он отступил на шаг, разрывая сковывающую близость, и его взгляд скользнул по рукам Дэниела, по жилам, вздувшимся на сжатых кулаках.
— Посмотри на себя, Дэниел. Ты давно по локоть в этой грязи. Ты вошёл в этот мир не по своей воле, а затащил тебя сюда твой брат. — Адам поднял глаза, и в них не было ничего, кроме ледяной истины. — Дети не выбирают мир своих отцов. Они наследуют его. Со всеми долгами. Со всей кровью. Ты пытаешься построить для неё сказку на краю вулкана. Это не наивность. Это самообман.

Адам развернулся и пошёл к «Мазерати», его шаги были мерными и безразличными.
— Скажи Томми, — бросил он через плечо, не оборачиваясь, — пусть доберётся сам.

Дверь спортивного автомобиля захлопнулась с мягким, но окончательным щелчком. Двигатель взревел низким, яростным рёвом. Машина рванула с места с такой силой, что шины на мгновение взвыли на асфальте, оставив запах палёной резины. Она растворилась в ночи за поворотом, будто её и не было.

Дэниел остался стоять один посреди подъездной аллеи. Давящая тишина, которую оставил после себя рёв мотора, обрушилась на него всей своей тяжестью. Он глубоко, с хрипом вдохнул ночной воздух. Потом ещё раз, пытаясь выровнять дрожь в руках. Он провёл ладонями по лицу, будто стирая с него маску, но под ней была только усталость и нарастающее отчаяние.

— Чёрт возьми... — его шёпот сорвался, оборвался.
Он поднял голову к тёмным окнам дома, за которыми теперь была его дочь. Его голос, когда он снова заговорил в пустоту, был сломанным и потерянным:
— Что же мне теперь делать?..

Ответом была только густая, равнодушная тишина спящего города.

Лиана вошла в дом, движение её тела было механическим, будто кто-то другой управлял её ногами. Дверь закрылась за ней, отсекая ледяной воздух ночи, но не внутреннюю дрожь.

Гостиная встретила её контрастной, почти сюрреалистичной картиной. Вопреки позднему часу и общему напряжению, здесь царил странный, шумный уют. Сантьяго, демонстрировал всю свою обычную манерность, стоял рядом с диваном в пижаме с нелепым принтом — плюшевые медведи в колпаках. Выглядело это так, будто его буквально выдернули из постели и бросили на передовую чужого конфликта. Эмма сидела, поджав ноги, её взгляд был пристальным и тревожным, она молча наблюдала, скрестив руки на груди, как бы защищаясь от этой новой реальности.

В центре внимания, развалившись в глубоком кожаном кресле, как в своём личном кабинете, сидел Томми. Перед ним, словно разъярённая фурия, стояла Крис. Её поза была агрессивной, плечи напряжены, а глаза метали такие искры, что, казалось, могли поджечь воздух.

— Как ты вообще это провернул?! — её голос, резкий и высокий, резал атмосферу комнаты. — Заблокировать въезд в целый город? Моя бабушка, моя тётя... их развернули на границе штата! Ты понимаешь масштаб? Насколько далеко простирается ваша грязная тень?!

Томми усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли смущения — лишь холодное, почти научное любопытство к её реакции.
— Ого, — протянул он лениво, разглядывая её. — Настоящий допрос. Прямо как в плохом детективе.
Он развёл руками в показном жесте невиновности. — Всего  лишь нашептали парочку нужных имён в нужные уши. Бюрократия, милая. Ничего личного.

— Парочку имён?! — Крис сделала резкий шаг вперёд, сокращая дистанцию до опасной. — Ты называешь шантаж и давление на чиновников «бюрократией»? Это преступление!

— Это — эффективное управление, — парировал он, его голос стал тише, но твёрже. — А ты, как я вижу, всё ещё не осознала, в какую игру села. Или предпочитаешь драматизировать?

Именно в этот момент их взгляды упали на Лиану, замершую в дверном проёме.

Она была неузнаваема. Идеальная укладка растрепалась, освободив пряди волос, которые падали на бледное, почти прозрачное лицо. В её широко раскрытых глазах стояла пустота глубокого шока, а тонкая ткань топа слегка помялась. Она дышала прерывисто, будто пробежала марафон.

Сантьяго мгновенно оторвался от стены и подошёл к ней, его лицо, минуту назад раздражённое, смягчилось беспокойством.
— Солнышко, ты наконец, — произнёс он тихо, пытаясь поймать её взгляд. — Что случилось? Ты в порядке? Ты вся дрожишь.

Томми, не вставая с кресла, оценивающе окинул взглядом Сантьяго  сверху вниз и хмыкнул:
—Это с тобой что Санти? Что ты на себя напялил?

Сантьяго резко опустил глаза на свою пижаму.
— Меня подняли с кровати по тревоге! — парировал он, но без привычного огня. — Это был единственный чистый комплект!

— Да, конечно, — Томми зевнул преувеличенно. — Меж твоими шёлковыми пижамами от Dior и этим... произведением искусства, выбор, ясное дело, пал на медведей.

Сантьяго вспыхнул, но ему помешала ответить Лиана. Её голос прозвучал тихо, но чётко, заставив всех замолчать:
— Всё нормально. Папа здесь.
Она сглотнула, её взгляд блуждал где-то в пространстве. — Он и Адам... они сейчас на улице. Говорят.

Этих слов было достаточно. Томми мгновенно поднялся с кресла, вся его расслабленность испарилась, сменившись собранностью. Он бросил быстрый, нечитаемый взгляд на Крис — в нём было что-то между предупреждением и обещанием — и подмигнул.
— Не скучай.

Не дожидаясь ответа, он вышел в ночь, растворившись за дверью.

Дэниел стоял посреди подъездной аллеи, неподвижный, как каменное изваяние. Его ноги были расставлены в устойчивой, боевой стойке, руки плотно скрещены на поясе. Он смотрел в ту сторону, где только что скрылись задние огни «Мазерати», но взгляд его был пустым, направленным куда-то сквозь темноту. Воздух всё ещё дрожал от рёва мотора.

Томми подошёл беззвучно, остановившись в паре шагов.
— Где Адам? — спросил он прямо, без предисловий.

— Уехал, — ответил Дэниел одним словом. Его голос был хриплым.

Томми присмотрелся и сразу понял: дело не в гневе. Гнев он видел много раз. Перед ним было нечто иное — глубокая, животная растерянность, смешанная с ужасающим предчувствием.

— Всё в порядке? — переспросил Томми, отбросив иронию.

Дэниел медленно повернул к нему голову. В свете луны и тусклого уличного фонаря его лицо выглядело постаревшим на десять лет.
— Нет, Томми. Ничего не в порядке.
Он тяжело выдохнул, и пар от его дыхания растаял в холодном воздухе. — Твой брат... он считает, что моя дочь его собственность.

Томми почувствовал, как внутри что-то дрогнуло, похожее на сочувствие, но его лицо осталось невозмутимым маской.
— Ты же знаешь Адама, — произнёс он осторожно, как бы констатируя факт.

— Вот именно что знаю! — голос Дэниела сорвался на полуслове, в нём прозвучала хриплая нота отчаяния. — Ты знаешь, что для меня значат мои дети. Всё. Абсолютно всё.

Томми помолчал, выбирая слова, которых, как он знал, не существует.
— Если Адам принял такое решение, — наконец сказал он, и его слова повисли в воздухе, холодные и неумолимые, как приговор, — то переубедить его невозможно.

— Так не должно быть! — вдруг крикнул Дэниел, и это был крик загнанного в угол зверя. Он зашагал взад-вперёд по асфальту, его тень резко металась в свете фонаря. — Она не для этого мира! Она сломается!
Он резко остановился, впиваясь взглядом в Томми. — Он... он становится одержимым, когда что-то хочет. Я это видел. Как мне её защитить? Как мне справиться с ним, чёрт побери?!

— Дэниел, — имя прозвучало тихо, но весомо. — Ты с ним не справишься. Не физически и не силой влияния. Никто не справится.
Томми сделал шаг ближе, глядя ему прямо в глаза, безжалостно честно. — Ты должен это принять. Если Адам обратил на неё такое внимание... а я вижу, что это уже не просто интерес, — ты ничего не изменишь. Ты только всё усугубишь.

— И что же мне делать?! — голос Дэниела снова сорвался, на этот раз в нём слышались отзвуки почти мольбы. — Ждать? Прекрасно! Чего мне ждать? Пока он наиграется и бросит её с разбитым сердцем и, возможно, пулей в спине от какого-нибудь врага? Или пока она сама не сломается, пытаясь жить по его законам? Что ты предлагаешь?!

— Ждать, пока буря пройдёт, — ответил Томми, и в его голосе впервые за вечер прозвучала усталость. — Ждать, пока его одержимость не утолится или не перегорит сама собой. Это единственный вариант, где у неё есть шанс выйти целой.

— У меня нет времени ждать! — Дэниел с силой сжал кулачные. — Сейчас идёт война, Томми! У него десятки врагов! И он сам... он непредсказуем в таких вещах. Он безжалостен.

— Ты работал с ним бок о бок много лет, — мягко напомнил Томми. — Доверял ему свою жизнь и свою спину. Попробуй довериться ему сейчас.

— Я могу доверить ему свою жизнь, — прошептал Дэниел, и его глаза наполнились такой болью, что Томми невольно отвел взгляд. — Я могу доверить ему всё своё состояние, свою репутацию. Но не её. Никогда не её.

Томми глубоко вздохнул, его собственное спокойствие начало давать трещину под тяжестью этой безысходности.
— Дэн... послушай. Успокойся. Я уверен, он не причинит ей вреда. Не такого, как ты боишься.
Он кивнул в сторону своей машины. — Можешь одолжить твою?

— Да, — машинально ответил Дэниел, проводя ладонью по лицу, будто пытаясь стереть усталость. — Ключи в замке зажигания.

Перед тем как уйти, Томми задержался. Он вернулся и крепко, по-мужски, похлопал Дэниела по плечу.
— Я буду присматривать, — сказал он тихо, но так, чтобы каждое слово было услышано. — Постараюсь... чтобы он её не ранил. Чтобы всё было в рамках.

Дэниел внезапно притянул его в короткое, жёсткое объятие, сжимая его плечо так, будто это был последний якорь в бушующем море.
— Спасибо, Томми.

Томми лишь кивнул, не находя слов, развернулся и скрылся в тени, направляясь к машине Дэниела.

А Дэниел остался стоять один в холодной, безмолвной ночи. Он поднял голову к тёмным окнам спальни дочери, за которыми, он знал, сейчас будет  разыгрываться своя драма страха и непонимания.

Томми уже сел в машину и повернул ключ зажигания, когда вдруг резко опустил стекло и окликнул:

— Дэниел!

Дэниел обернулся, брови нахмурены.

— Скажи Сантьяго, чтоб вышел. Сейчас.

Дэниел сделал пару шагов вперед, лицо его выражало полное непонимание, которое сменилось внезапным осознанием. Он резко остановился.

— Подожди... — он прищурился, вглядываясь в тень дома. — Он что, здесь? Внутри?

Томми усмехнулся, уже давая газу. Двигатель мягко заурчал.

— А ты что, не в курсе? Он же теперь официально лучшая подруга, психотерапевт и стилист твоих девочек в одном флаконе.

Дэниел медленно, с непередаваемой усталостью, закатил глаза к небу.

— Господи Иисусе... Вот чего мне ещё не хватало.

Он развернулся и тяжелыми шагами зашёл в дом.

В гостиной царила сюрреалистичная картина. Сантьяго устроился в самом центре дивана, будто на троне, развалившись между Лианой и Крис. Крис, всё ещё насупленная, что-то негромко и язвительно говорила Лиане, которая лишь машинально кивала, её взгляд был пустым и далёким. Сантьяго же активно жестикулировал, размахивая руками, явно пытаясь своими рассказами отвлечь всех от гнетущей атмосферы, и выглядел при этом как экзотическая птица, залетевшая на совещание генералов.

Как только его взгляд упал на Дэниела, он буквально подпрыгнул на месте.

— Дэниел! — воскликнул он с такой искренней, почти детской радостью, будто не видел его сто лет. — Здравствуй!

Он сделал порывистый шаг вперёд, руки уже сами потянулись для объятия, но замер в полушаге, наконец-то как следует разглядев лицо вошедшего. Всё его оживление мгновенно схлопнулось. Он застыл, его рот приоткрылся.

— Я... — он прикусил губу, пытаясь собраться. — Я невероятно рад тебя видеть. Серьёзно.

Неловкая пауза повисла в воздухе. Его взгляд снова, будто магнит, притянулся к лицу Дэниела, к одной конкретной детали. К усам. Глаза Сантьяго округлились.

— Тебе... — он сглотнул с громким щелчком, — тебе феноменально идут усы. Прямо... очень брутально. Патриархально.

И тут его сдержанность лопнула. Сантьяго согнулся пополам, схватившись за живот, и разразился таким громким, искренним и совершенно неконтролируемым хохотом, что, казалось, содрогнулись стены. Он смеялся так, будто это была кульминация лучшего стендап-шоу в его жизни, давясь и захлёбываясь.

— Что, чёрт возьми, с тобой не так? — мрачно, сквозь зубы, процедил Дэниел.

— Ничего! Абсолютно ничего! — выдавил Сантьяго сквозь новые приступы смеха, вытирая слезы, которые уже текли по щекам. — Просто... твои усы... они... о, Боже... — он снова зашёлся в хохоте, прислонившись к спинке дивана для поддержки. — Я просто не ожидал такого... стилистического поворота! Это гениально!

Он смеялся так долго и так заразительно, что напряжение в комнате дало трещину. Лиана и Крис улыбаясь переглянулись . На губах Эммы, стоявшей у камина, дрогнул первый, непроизвольный уголок. Она прикрыла рот рукой, но плечи её уже начали подрагивать.

Сантьяго, наконец, выпрямился, смахнул слёзы, сделал глубокий, прерывистый вдох, пытаясь успокоиться... и, встретившись взглядом с абсолютно каменным лицом Дэниела, снова рухнул в пучину хохота, на этот раз тише, но от этого не менее истерично.

— Я не могу... прости, — он махал перед собой рукой, как отмахиваясь от дыма. — Это сильнее меня!

— Сантьяго, — голос Дэниела был холоден, как лёд. — Соберись, живо.

Тот кивнул, сжал губы в тугую ниточку, вдохнул полной грудью... и издал странный, похожий на хрюканье звук, снова давясь смехом. Его лицо покраснело от напряжения.

Дэниел окончательно потерял терпение.

— Всё. Иди. Томми ждёт тебя на улице. Сейчас же.

— О, нет, нет, нет, — тут же ответил Сантьяго, всё ещё постанывая от смеха и вытирая новые слёзы. — Я остаюсь здесь. Я здесь нужен.
Он посмотрел на Дэниела с самым невинным, детским выражением, какое только смог изобразить сквозь остатки икоты. — Ты же не выгонишь меня в такой... в такой пижаме? Посмотри на этих мишек. Они умрут от холода.

И, бросив взгляд на сердито нахмуренного Дэниела в его новом «брутальном» образе, он снова тихо прыснул, издав звук, похожий на лопнувший шарик. В этот раз не выдержала и Лиана. Из-за её прикрытого рта вырвался искренний смех. Крис, увидев это, тоже не смогла сдержать слабую, нервную улыбку, которая тут же превратилась в тихий, сбивчивый смех. Это была истерика, смесь стресса и нелепости ситуации.

— Ещё один звук, — предупредил Дэниел, и его тихий голос наконец прорезал общую истерику, — ещё один смешок — и ты вылетишь отсюда в этой пижаме, вместе со своими медведями, и будешь объяснять Томми, почему твой зад мёрзнет на асфальте.

Сантьяго сжал губы так сильно, что они побелели, и энергично закивал, изображая полную серьёзность. Только подрагивающие уголки глаз выдавали его.

— Ладно... ладно... всё, я успокоился, — выдохнул он хрипло. — Абсолютно серьёзен. Как скала.

Дэниел смерил его долгим взглядом и махнул рукой в знак капитуляции.

— Чёрт с тобой. Оставайся. Но если я услышу хоть чих — пеняй на себя.

Он развернулся, подошёл к парадной двери, распахнул её и крикнул в ночь:
— Томми! Он остаётся.

Снаружи, в ответ, коротко моргнули фары. Машина Томми плавно тронулась с места и растворилась в темноте.

Дверь захлопнулась с окончательным щелчком. Дэниел обернулся к гостиной, его взгляд, тревожный и усталый, обвёл всех присутствующих.

— Всем наверх. Сейчас же, — сказал он спокойно, но с той интонацией, что не оставляла места для дискуссий. — Спокойной ночи.

Крис и Эмма поднялись без единого слова. Сантьяго, проходя мимо Лианы, наклонился и прошептал так, чтобы слышал только она:
— Не бойся. Я на посту. И с такими усами на страже — враг не пройдёт.

Крис, проходя мимо, фыркнула, но в этом фырканье уже не было прежней злости, лишь усталое раздражение.

Дэниел жестом остановил Лиану, которая сделала было шаг к лестнице.
— Ты остаёшься, — сказал он тихо. — Нам нужно поговорить. Серьёзно.

Она кивнула, сглотнув ком в горле.

Когда шаги стихли наверху, в гостиной воцарилась гробовая, давящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием догорающих в камине поленьев.

Дэниел не сел. Вместо этого он начал медленно ходить от камина к окну и обратно, его шаги были тяжёлыми, отмеряющими пространство, будто клетку.

— Ты вообще понимаешь, что только что произошло? — спросил он наконец, его голос был низким и плоским. Он смотрел не на неё, а куда-то в пространство за её головой. — Ты осознаёшь, рядом с каким человеком ты только что стояла? Чьи руки были на тебе?

Лиана сидела на самом краю дивана, её поза была скованной. Она сжала пальцы так сильно, что суставы побелели, выступая острыми бугорками.

— Я не планировала этого, — прошептала она. Голос звучал хрипло. — Я не просила попасть во всю эту... эту игру.
Она подняла на него глаза, и в них читалась искренняя, жутковатая растерянность. — А Адам... Я не могу это объяснить. Со мной такого никогда не было.

Дэниел резко остановился, развернувшись к ней. Его тень накрыла её.
— Если я просто сяду и расскажу тебе, кто он на самом деле, — произнёс он, выбивая каждое слово, как гвоздь, — ты сойдёшь с ума от одной мысли, что такой человек рядом с тобой. Он — ходячая опасность. В его мире нет места для чего-то вроде тебя. Тебе нужен кто-то... нормальный. Не он.

— Ты говоришь так, будто у меня есть выбор! — вырвалось у неё, и в голосе впервые прозвучала надломленная нота. — Будто я сознательно это выбрала!

— А ты думаешь, он дал тебе выбор? — голос Дэниела вспыхнул, резко повысившись. Он сделал шаг вперёд. — Такие, как он, не спрашивают. Они видят, хотят и берут. Без разрешения. Без сожалений.

Лиана вскочила на ноги, её тело напряглось, как струна.
— Ты злишься не на него и не на ситуацию, — сказала она, и её голос дрожал, но уже от ярости, а не от страха. — Ты в ярости, потому что впервые за долгое время потерял контроль, и не знаешь как себя вести.

Дэниел резко сблизился, сократив дистанцию до минимума. От него пахло холодом улицы и гневом.
— Я злюсь, потому что пытаюсь вытащить тебя из лап волка, а ты упрямо тянешься к нему!

— От чего ты меня защищаешь? — она почти крикнула, отступая на шаг. — От него? Или от того, что перестал понимать, кто я и что со мной происходит?!

Он навис над ней, его лицо было искажено смесью страха и бессилия.
— Ты слишком молода и наивна, чтобы осознать, с кем связалась.

— А ты был достаточно взрослым, когда решил, что знаешь, что для нас лучше, и просто исчез! — выстрелила она, и эти слова, годами копившиеся, вырвались наружу. — Тебя не было, папа. Годами. В самых важных моментах.

— Лиана, — его голос стал опасным, низким шёпотом. — Замолчи. Сейчас же.

Но плотина прорвалась. Она покачала головой, слёзы наконец вырвались и покатились по щекам, но она не сдавалась.
— Нет. Хватит притворяться, что ты всегда был рядом, что ты имеешь право указывать, с кем мне стоять у машины!

И тут он произнёс это. Слова были выброшены, как обвинительный акт, холодно и чётко:
— А ты даёшь ему это право? Я видел это, Лиана. Я видел его руку у тебя под одеждой! Между вами размылись все возможные границы !

Воздух вырвался из её лёгких, словно от удара. Стыд, ярость и унижение смешались в один белый горящий шквал. Она выпрямилась во весь рост, её глаза вспыхнули.
— Не смей! — её крик был резким, пронзительным. — Не смей говорить со мной сейчас об этом!

— Я твой отец! — рявкнул он в ответ, его терпение лопнуло. — Мое дело — защищать тебя, даже от тебя самой! Особенно когда ты ведёшь себя как слепая дура!

— Защищать? — она истерично засмеялась, и это был ужасный, надломленный звук. — Где была эта защита, когда ты бросил нас? Ради кого? Давай, скажи это вслух!

Он замер, словно его ошпарили. Все мышцы на его лице обмякли.

— Что... что ты сказала?

— Ты слышал меня, — прошептала она, и теперь её голос стал ледяным и острым, как стекло. — Ты оставил маму, меня, Эмму. Ради Льюиса. Своего брата. Ты был готов сгореть за него, умереть за его ошибки.
Она выдохнула, и в этом выдохе была вся её накопленная боль. — И я... я могу это понять. Какую-то часть меня даже трогает эта слепая преданность. Но это не отменяет факта: ты выбрал его. А нас — оставил. Ты годами был призраком в нашей жизни. Ты почти не знаешь, кто я.

Он попытался что-то сказать, открыл рот, но она не дала.

— Ты смог найти в себе силы умереть за своего брата-наркомана, — продолжила она, и каждое слово падало, как камень, — но не смог найти сил жить для своих дочерей. Так что не говори мне теперь, кто может, а кто не может быть рядом со мной. Ты потерял это право.

Она вытерла лицо тыльной стороной ладони, размазав слёзы и тушь. Потом развернулась и пошла к лестнице. Её плечи, ещё секунду назад бывшие прямыми от ярости, снова ссутулились и начали мелко, предательски дрожать. Она не пыталась скрывать рыдания, которые наконец прорвались наружу.

Дэниел остался один в центре гостиной. Он стоял неподвижно, будто его вырубили. Затем, медленно, словно в замедленной съёмке, он сжал кулак и со всей силы, но почти беззвучно, ударил им по столешнице из тёмного дерева. Глухой удар эхом отдался в тишине. Не крика, не ругани — только этот одинокий, сокрушённый стук.

И затем сила, державшая его, ушла. Он опустился на ближайший стул, обхватив голову руками. Ни злости. Ни слов. Только полная, бездонная тишина и тяжесть поражения, которая давила на плечи, заставляя его сгорбиться.

Лиана поднялась по лестнице, её шаги были тяжелыми и неуверенными. Она почти сразу наткнулась на них — они стояли тесной группой на площадке у пролёта, будто ждали.

Эмма, Сантьяго и Крис. Все трое замерли, услышав громкий разговор снизу, и теперь на их лицах читалась смесь шока и тягостного понимания. Сантьяго, обычно такой экспрессивный, стоял непривычно тихо, прижимая ладонь ко рту, будто боялся выдохнуть лишний звук. Крис опиралась плечом о стену, её поза была жёсткой, а взгляд, упавший на Лиану, выражал не жалость, а то самое суровое, молчаливое сочувствие, которое признаёт боль, но не позволяет раскиснуть.

Лиана остановилась. Слёзы, которые она сдерживала внизу, теперь свободно текли по её лицу, оставляя блестящие дорожки на бледной коже. Она даже не пыталась их вытирать.

Эмма сделала шаг вперёд, её собственное лицо было искажено от внутренней борьбы между неверием и ужасом.

— Это правда? — её голос прозвучал тихо, почти беззвучно. — То, что мы услышали... Папа действительно всё бросил тогда из-за Льюиса? Из-за его проблем?

Лиана кивнула, коротко и резко, будто от этого движения больно.
— Да, — выдохнула она одним словом, и в нём была вся горечь открывшейся правды.

И тогда её прорвало. Не громко, а сдавленно. Она всхлипнула, резко отвернулась от них и почти побежала к своей комнате. Дверь захлопнулась за ней не просто громко, а с таким отчаянным, глухим ударом, что звук, казалось, впитали сами стены.

На лестничной площадке повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь приглушённым шумом из гостиной внизу.

Сантьяго медленно опустил руку с лица. В его глазах не было обычного блеска, только усталая серьезность. Он беззвучно спустился на ступеньку и сел, обхватив колени.
— Что ж... — произнёс он наконец, его голос был непривычно ровным, без театральных ноток. — Теперь, вы все узнали.

Эмма, словно на ватных ногах, опустилась рядом с ним. Она не плакала навзрыд — слёзы текли по её лицу тихо, почти беззвучно, но от этого были только страшнее. Она закрыла лицо руками, но плечи её не тряслись — она была скорее опустошённой, чем истеричной. Крис присела с другой стороны, её движения были осторожными, и она молча положила тёплую ладонь Эмме на спину, крепко сжав плечо.

— Эм, мне жаль, что ты узнала это вот так, — тихо сказала Крис. — Через крики и хлопанье дверей.

— Откуда Лиана... откуда она это узнала? — голос Эммы прозвучал глухо из-за ладоней.

Сантьяго глубоко вздохнул, глядя куда-то в пространство перед собой.
— Кто, по-твоему? Конечно, Адам. Кто ещё мог знать все эти детали и счесть нужным... вручить их ей, как разобранную гранату? Он мастер по стратегическим ударам ниже пояса.

Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Льюис... — начал Сантьяго и запнулся, как будто слова давились. — Льюис совершил ужасные вещи. Не просто ошибки — преступления. Он свел с ума Марианну. Кузину Адама, Томми и Кевина. Он втянул её в свою игру, подсадил на вещества, которые она не могла вынести. Она умерла от передозировки. И это... это лежит на нём.

Эмма резко вдохнула, отняв руки от лица. Её прослезившиеся глага, теперь широко раскрылись от ужаса.
— И папа... папа знал?

— Дэниел приехал тогда, чтобы спасти брата от последствий, которые уже наступали, — тихо пояснил Сантьяго. — Взамен на безопасность Льюиса, Дэниелу пришлось войти в клан Харрингтонов, навсегда.

Тут Эмма наконец заговорила, и её голос, тихий и ровный, был страшнее любого крика. В нём звучала не детская обида, а холодная, взрослая ярость и боль.
— И чтобы спасти своего брата-наркомана, который довёл девушку до смерти... он бросил нас. Папа упустил наши выпускные. Папа пропускал наши дни рождения. Папа пропускал школьные спектакли, первую влюблённость, слёзы мамы, когда она плакала ночами в своей комнате... Все самые важные моменты нашей жизни прошли без него. И всё — ради человека, который сеет вокруг себя только разрушение. У меня... у меня это просто не укладывается в голове. Никак.

Её слова повисли в тяжёлом воздухе. Крис лишь сильнее сжала её плечо, не находя ответа.

— Бедная Лиана, — прошептал Сантьяго, кивая в сторону закрытой двери.

— Это просто безумие, — устало констатировала Крис, потирая переносицу. — В этом проклятом городе даже правда — это мина замедленного действия.

Они медленно поднялись.

Крис остановилась, обернувшись.
— В комнате, где я сплю, кровать большая. Пойдёмте все туда. Сидеть тут в коридоре бессмысленно.
Она бросила взгляд на дверь. — Пусть она пока побудет одна. Ей нужно прийти в себя, а не чувствовать на себе наши взгляды.

— Блестящая идея, — кивнул Сантьяго, вставая и сбрасывая с себя тень усталости. Он даже попытался натянуть подобие своей обычной лёгкости. — И, для полного протокола я — гей, как рождественская ёлка, так что вид ваших тел в пижамах вызовет у меня не больше эмоций, чем вид этого ковра. Так что я могу спать посредине без всяких трагических последствий для вашей репутации.

Эмма, вытирая последние слёзы, не выдержала и слабо усмехнулась.
— Сантьяго, мы об этом даже не думали.

Они втроём тихо прошли в комнату Крис, мягко закрыв за собой дверь. На площадке осталась только тишина, далекой болью отзывающаяся от двери Лианы, за которой она осталась наедине с ночью, развалинами доверия и правдой, которую уже нельзя было забыть.

Лиана заперлась в ванной, пустила ледяную воду и стояла, упираясь ладонями в край раковины, пока холод не начал жечь кожу. Она умывалась снова и снова, будто пытаясь смыть с лица весь этот вечер — запах сигарного дыма, холод ночного воздуха, прикосновение чужих взглядов и тяжёлых рук. В зеркале на неё смотрело бледное лицо с опухшими, покрасневшими глазами. Она переоделась в свою с красную пижаму — ту самую, мягкую, с выцветшими птичками, которую купила когда-то просто потому, что она ей понравилась, а не для того, чтобы на неё кто-то смотрел.

Забравшись под одеяло, она натянула его до подбородка и уставилась в потолок, в темноту.

Мысли, как назойливые мухи, возвращались к одному и тому же. К Адаму.
К его спокойствию, которое было пугающе абсолютным.
К низкому, ровному голосу, который не спрашивал, а констатировал.
К тому, как он прижал её к капоту машины, его тело ставшее стеной между ней и всем миром, который в тот момент перестал существовать.
Тяга к нему была физической, навязчивой, как тяга к чему-то запретному и опасному. И это пугало её больше всего.

На тумбочке резко и громко завибрировал телефон.
Не короткое оповещение о сообщении. Звонок.

Экран светился незнакомым номером — обычный набор цифр, без названия города или фото.
«Кто, чёрт возьми, сейчас...» — мелькнуло у неё в голове, сжатой усталостью.

Она сбросила вызов, перевернулась на другой бок и зажмурилась, пытаясь прогнать образы.

Телефон зазвонил снова. Настойчиво, неумолимо, заполняя собой тишину комнаты.

Лиана, раздражённо выдохнув, схватила аппарат и, даже не взглянув на экран, поднесла к уху.
— Алло?

— Эй, Лиана, — в трубке прозвучал низкий, бархатистый мужской голос с лёгкой, уверенной улыбкой в интонации. — Это ведь Лиана, верно?

Она мгновенно застыла, всё её тело напряглось.
— Кто это?

В ответ раздался мягкий, довольный смешок.
— Я пишу тебе уже три дня, а ты молчишь как партизан. Это Эрик. Прости что поздно.

Глаза Лианы расширились. В памяти всплыли образы, яркие, как вчерашний день: первый год колледжа, переполненные аудитории, его идеально выбритые щёки, безупречная улыбка «золотого мальчика», его привычка проходить по коридору, не замечая никого вокруг. Её собственная, тихая и глупая влюблённость, о которой знала только Крис.

— Что?.. Эрик? — переспросила она, голос выдавал её замешательство.

— Эрик Лэнгтстон, — подтвердил он, как будто эти два слова должны были всё объяснить. — Вспомнила?

Она выдохнула, позволив плечам немного опуститься.
— Я... просто удивлена твоему звонку. Откуда у тебя вообще этот номер?

— Крис дала, — ответил он просто, без лишних объяснений. — И, кстати, она кое-что мне проболталась.

Лиана слабо усмехнулась, уже понимая, куда он клонит.
— О том, что у меня была на тебя тихая, дурацкая влюблённость?

— Попал в точку, — сказал он, и в его голосе послышалось удовольствие. — И знаешь, я понял, что был полным идиотом. Упустил, оказывается свой шанс тогда.
Он сделал драматическую паузу, которую Лиана помнила по его манере общения. — Ты ведь ни с кем сейчас не встречаешься?

Лиана замолчала. В голове пронеслись обрывочные образы: холодный капот, тяжёлая рука на спине, взгляд, полный безраздельной собственности.
«Какие уж тут отношения», — горько подумала она.

— Нет, — наконец спокойно ответила она. — Я... свободна.

— Рад это слышать, — в его голосе зазвучала та самая, знакомая, обезоруживающая улыбка. — Ты не против, если мы немного поболтаем? Наверстаем упущенное.

— Конечно... почему нет.

Они говорили долго, почти два часа. Вспоминали смешных преподавателей, тусовки, глупые истории, которые тогда казались смешными. Эрик рассказывал о своей работе в Бостоне, которая досталась благодаря влиянию отца. Лиана — об учёбе, осторожно обходя все острые углы своей нынешней жизни. Разговор был лёгким, тёплым, безопасным. Она даже поймала себя на тихой улыбке, глядя в потолок.

— Слушай, Эрик, — наконец сказала она, — уже очень поздно. Я без сил. Давай продолжим завтра?

— Конечно, — легко согласился он. — И, кстати... отвечай на мои сообщения. Я уже начал думать, что ты меня специально игнорируешь.

— Я правда не смотрела телефон, — усмехнулась она.
— Ладно, прощаю, — сказал он, и его голос стал мягче, интимнее. — Спокойной ночи, Пташка.

Она замерла.
— Что? — удивлённо выдохнула она. — Не может быть... ты помнишь это прозвище?

— Как я мог забыть? — парировал он без колебаний. — Оно тебе подходило.

— Я думала, ты тогда меня даже не замечал, — тихо призналась она.

— Ты что, шутишь? — он мягко рассмеялся. — Такую девчонку, как ты, трудно не заметить. Я был просто... занят другими делами.

— Да, конечно, — фыркнула Лиана. — Мистер Популярность.

— Перестань. Так где ты сейчас?

— У отца. В другом городе.

— Ты ведь возвращаешься в Аделаид Шор до лето, да?

— Да, — ответила она, и в голосе её прозвучала надежда на нормальность. — Да, возвращаюсь.

Попрощавшись, она положила телефон на тумбочку и устроилась поудобнее, глядя в темноту.

Разговор с Эриком был приятным. Лёгким. Таким, каким и должна быть жизнь — простые симпатии, лёгкий флирт, никакой смертельной опасности или леденящей душу одержимости.

Но как только она закрыла глаза, перед ней снова возник Адам. Не образ, а почти физическое ощущение: его голос, врезающийся в тишину, его взгляд, снимающий все слои защиты, его уверенность, которая была и тюрьмой, и наркотиком.

И с тяжёлым, тошнотворным прозрением Лиана поняла: какой бы идеальной ни была эта картинка с Эриком, какой бы безопасной и правильной она ни казалась, она ничего не могла поделать с той чёрной дырой притяжения, что зияла внутри. Это была уже не симпатия. Это начинало походить на болезнь.

______________________________

Адам влетел во двор особняка резко, с характерным для него бесстрастным напором. «Мазерати» замерла у парадного входа, двигатель на секунду рыкнул и стих. Он вышел, не оглядываясь, его тёмный силуэт чётко вырезался в свете фонарей у входа. Он вошёл в дом, где в окнах горел тёплый, обманчивый свет, а тишина была такой густой, что казалось, будто весь этот вечер — лишь тревожный сон.

Минут через пять в ту же тишину вписался низкий гул двигателя Томми. Машина Дэниела на которой он приехал. остановилась чуть поодаль, в стороне от основного света. Он просидел за рулём несколько долгих секунд, его лицо в темноте было нечитаемым, затем захлопнул дверь и направился к дому медленными, задумчивыми шагами.

Но за поворотом, в глубокой тени столетних дубов и за высокой каменной оградой, скрывалась совсем другая реальность.

Там, притулившись к обочине, стояла старая, видавшая годы машина с потускневшей краской. Фары были выключены, двигатель заглушен. Внутри, в клубах сигаретного дыма, сидели двое.

Энгимон Форест нервно сжимал в руке телефон. Холодный свет экрана выхватывал из темноты его резкие, искажённые злобой черты. Он быстро, почти механически, выбил сообщение:

«Через пять минут. Начинай».

Отправил. Экран погас, погрузив его лицо обратно во мрак.

Рядом Джастин провёл влажной ладонью по затылку, сжимая короткие волосы.

— По-моему, ты радикален, — прошипел он, стараясь говорить тише шелеста листвы за окном. — Слишком громко. Слишком поспешно. Это плохой ход.

Энгимон усмехнулся — коротко, беззвучно, глаза его не отрывались от освещённых окон особняка вдалеке.
— А что ты мне предлагаешь, а? — его голос был низким и шипящим, как у змеи. — Чай с печеньем и вежливую беседу? Они убили нашего кузена. Он носил нашу фамилию. И за каждую каплю его крови они заплатят рекой.

— Мы могли бы действовать тише, с момента смерти Рика прошло всего пару часов! — настаивал Джастин, его глаза метались по тёмному двору.

Энгимон резко повернулся к нему, и в тесном пространстве салона его ярость стала почти осязаемой.
— Ты что, не понимаешь? — он прошипел, с силой тыча пальцем в сторону особняка. — Он был Форестом. В этом городе, в этом штате, для всех старых семей — это не просто кузен. Это часть клана. Харрингтоны переступили черту. Они показали всем, что могут безнаказанно убивать наших. Если с Монтелли у нас война, то Харрингтоны пошли на нас первыми. И теперь у них на руках кровь. Кровь без веской, публичной причины.

— Но причина-то была! — Джастин попытался вставить логику, но его голос дрогнул. — Он сам пришёл к ним, играл в двойную игру! Адам всё раскусил. Он всегда просчитывает!

Энгимон криво усмехнулся, и в этой усмешке была ледяная уверенность.
— Он думает, что мы будем лизать раны. А мы... мы объединимся.
Его взгляд стал отстранённым, стратегическим. — Я уже связался с людьми из Риверпорта. Семья Галло. У них давний счёт к Харрингтонам, и сила, чтобы его предъявить.

Джастин аж подпрыгнул на сиденье.
— Ты уже втянул Галло? Сейчас? Ты с ума сошел! Это всё равно что поджечь пороховую бочку на всей Восточном побережье!

— Да, — спокойно, как констатацию факта, произнёс Энгимон. — Именно сейчас. Мы соберём против них всех, кого они когда-либо унижали или обманывали. Этот город... он станет нашим. Харрингтоны и Монтелли поймут, с кем связались, когда окажутся в кольце.

Прошло ровно пять минут.
Тишина стала звенящей.

И тогда ночь взорвалась.

Первый оглушительный рёв разорвал воздух, за ним последовала ослепительная вспышка, оранжево-белый шар пламени, который поглотил одну из припаркованных во дворе черных SUV Адама. Ударная волна, горячая и плотная, прокатилась по двору, вышибая стёкла из окон ближайшей оранжереи с грохотом падающего хрусталя. Едва успели отзвучать первые вопли, как второй взрыв, ещё более мощный, разнёс соседнюю машину. Клубы чёрного, маслянистого дыма взметнулись в небо, раскалённые обломки металла со свистом разлетелись по брусчатке.

— А-а-а! Иисус! — пронзительный, душераздирающий крик Гретты раздался из распахнутой двери дома.
— Боже всемогущий! — это уже орала Гратта, её голос сорвался на визг.
— Назад! Все назад в дом! — кричала Винали, пытаясь загнать перепуганных работниц обратно, но её собственное лицо было маской ужаса.

Двор превратился в хаос. Охранники, оглушённые взрывами, бежали к месту происшествия, спотыкаясь. Сработали сигнализации других машин, их пронзительные визги слились с человеческими криками в оглушительную какофонию. Воздух наполнился едким запахом горелой резины, расплавленного пластика и бензина. Огонь яростно лизал обломки, отбрасывая дикие, пляшущие тени на фасад особняка, превращая ночь в ад.

За поворотом, в тени, Энгимон медленно опустил бинокль. В отблесках пожара его лицо было спокойным, почти удовлетворённым.
— Объявляем вам войну, — произнёс он тихо, и в этих двух словах звучала тяжесть грядущей войны.

На пламя выбежали все.

На двор выбежали Винсент, Адам, Томми, Кевин, за ними потоком хлынула охрана и перепуганная прислуга. Огонь все еще пожирал остатки машин, металл трещал и коробился, выстреливая в черное небо снопами алых искр. Воздух был густым и едким, запах гари, расплавленного пластика и бензина въедался в одежду, в кожу, в легкие.

Самым спокойным среди этого хаоса был Адам.
Самым яростным — Винсент.

— Что за адский беспорядок творится на моей земле?! — рявкнул он, резко разворачиваясь к цепочке охраны. Его голос перекрыл треск огня и дальние сирены. — Кто допустил это?! Кто из вас проспал?! Говорите!

Он пошел на них, не просто сердитый, а холодно яростный, каждый шаг отмерял гнев. Кулаки его были сжаты, сухожилия на руках выступали буграми.
— Вы здесь для чего? Украшать лужайку? Это охраняемая территория!

Из строя, бледный как полотно, выступил Марк. Его челюсть была напряжена до боли.
— Господи... — выдохнул он, глядя на пожар. — Этого не должно было случиться. Камеры, датчики, патрули каждые двадцать минут... Это провал. Мой провал. Я разберусь. Я лично всё выясню.

Адам же, не обращая внимания на крики, медленно обошел еще дымящиеся остова машин, заложив руки за спину. Его движения были неторопливыми, изучающими, будто он рассматривал не последствия теракта, а испорченный экспонат.
— Наконец-то, — произнес он ровным, лишенным эмоций голосом, больше похожим на констатацию погоды. — Они Перешли к открытым действиям и в нашу сторону.

Винсент резко повернулся к нему, глаза горели.
— Завтра на рассвете, — бросил он отрывисто, рубя воздух рукой, — я собираю всех. Никто не останется в стороне. Никто.

— Разумеется, — так же спокойно, почти лениво, согласился Адам.

Пожар постепенно тушили, обгорелый металл оттаскивали в сторону. Сумятица медленно утихала, двор пустел, оставались только следы сажи на брусчатке и едкий смог.

Позже, внутри особняка, в просторном кабинете, Винсент выстроил перед собой всю смену охраны. Воздух был густ от напряжения.
Он стоял перед ними, собранный и опасный, как лев перед прыжком.

— Кто бы ни стоял за этим, — начал он низко, растягивая слова, чтобы каждый звук впился в сознание, — я найду его. Я вырву ему сердце своими руками. И он не просто умрёт. Он исчезнет. Понятно?

Адам бесшумно подошёл и встал рядом, создавая единый, непроницаемый фронт власти.

Марк, всё еще бледный, стоял во главе строя.
— Марк, — продолжил Винсент, пристально глядя на него, — твоя задача — найти его. Того, кто пропустил, кто знал, кто молчал.

— Конечно, — мягко, почти в тон Винсенту, вмешался Адам, слегка повернув голову. — Марк обязательно всё выяснит. Несомненно.

И в следующее мгновение грянул выстрел.

Резкий, сухой хлопок в замкнутом пространстве. Пуля ударила Марка в бедро, чуть выше колена. Он вскрикнул — не от боли сначала, а от шока — и рухнул на паркет, хватаясь за ногу. Алая кровь быстро расползалась по тёмному дереву.

— А-аргх! Чёрт! Что вы...?!

Томми инстинктивно рванулся вперёд, схватив Адама за плечо.
— Адам, что ты делаешь?!

— Не двигаться! — голос Адама прозвучал не громко, но с такой ледяной, абсолютной властью, что даже Томми замер. — Все остаются на местах.

Винсент заорал, трясясь от ярости:
— Ты стреляешь в своих под моей крышей?!

Адам, не удостоив отца ответом, медленно подошёл к корчащемуся Марку и присел на корточки. Он заглянул ему прямо в глаза, будто рассматривая интересное насекомое.
— Ну что, Марк, — тихо спросил он. — Получилось?

— Что... что получилось? — задыхался Марк, в его глазах плескался настоящий, животный ужас. — Я не... клянусь Богом, я ничего...

— Конечно, — Адам холодно усмехнулся. — Поэтому ты так нервничаешь. Просто от избытка преданности.

— У тебя нет доказательств! — прорычал Винсент. — Ты не имеешь права вершить суд вот так!

— Доказательства есть, — парировал Адам, не отводя взгляда от Марка. — И они у меня уже давно. Не так ли, Марк?

Марк замотал головой, его дыхание стало прерывистым, хриплым.
— Я много лет с вами... я ваш человек...

— Нет? — Адам медленно поднял пистолет, дуло смотрело теперь в лоб Марка. — Бывают, знаешь ли, странные совпадения. Например, когда ты вез в загородный дом еду, и за тобой, спустя время, будто по наводке, пристроилась машина Форестов.
Адам наклонил голову. — Как думаешь, я это пропустил?

— Это не я! Это мог быть кто угодно! — лепетал Марк, по щекам его текли слёзы от паники.

— А сегодня, — продолжил Адам ледяным тоном, — они проникли сюда, минуя все системы, которые ты курировал. И снова совпадение?
Он приставил холодный ствол ко лбу Марка.
— Следующая пуля — здесь. Прямо сейчас.
Он сделал театральную паузу, позволив ужасу достичь пика.
— Тебе остается лишь признаться.

Марк сломался. Его сопротивление испарилось.
— Они шантажировали меня! — выкрикнул он, сдавленно рыдая. — У них были доказательства... старые долги, семья... У меня не было выбора! Но я ничего важного не говорил! Клянусь жизнью!

— Сукин ты сын..— Винсент сделал яростный шаг вперёд, но Томми крепко удержал его за руку.

— Не надо, — тихо сказал Томми.

Кевин в это мгновение быстро, бесшумно закрыл дверь кабинета, отсекая возможных свидетелей снаружи.

Адам смотрел на Марка с выражением усталого разочарования.

— Тише, — произнёс он почти шёпотом. — Ты же знаешь, я всегда держу слово. Я сказал, что следующая пуля будет в голову.

Выстрел оглушительно грохнул в тишине кабинета.

Тело Марка дёрнулось и обмякло, окончательно осев в быстро растущей луже.

Кевин дёрнулся, будто его тоже ударили, скривил лицо и выругался, отвернувшись к стене:
— Чёрт возьми! До конца своих дней этот звук...

— Винали увела женщин. А ты, Кевин, почему остался? Слабые нервы — роскошь, которую мы не можем себе позволить.

Кевин не ответил, лишь корчась перевел взгляд от Марка лежащего в луже крови.

Адам жестом подозвал двух неподвижно стоявших охранников, лица которых были каменными масками.
— Уберите это. И приведите здесь порядок.

Тело быстро вынесли, на пол капали тёмные, блестящие пятна крови.

Винсент стоял безмолвно. Он снова осознал, что его сын превзошел его. Не в жестокости — они были равны. А в этом леденящем, безошибочном, почти машинном расчёте, который не оставлял места сантиментам или сомнениям.

Мантелли прибыли по вызову Винсента почти мгновенно.

Ярость Винсента не терпела промедления. Тот факт, что в его доме взорвали собственность, что на его территории оказался предатель, сорвал последние предохранители. Ему была нужна кровь и железные гарантии. Немедленно.

Кортеж Мантелли въехал во двор без лишнего шума, но в полном боевом составе. Чёрные SUV с тонированными стёклами заняли периметр. Люди выходили быстро, слаженно, без лишних движений — это был не визит, а демонстрация силы.

Во главе шёл Боли Монтелли.

Старый, слегка сгорбленный, с буравящими глазами человека, привыкшего, что его слово — закон. За ним следовали двое его доверенных — такие же бесстрастные, с руками, привычно лежащими близко к оружию.

Направляясь к кабинету, Боли на секунду замер, заметив на полированном паркете тёмные, липкие пятна, ещё не стёртые до конца. Он прищурился, уголок его рта дрогнул в беззвучной усмешке — не насмешливой, а понимающей.
— Везде одна кровь, — бросил он низким, хрипловатым голосом, больше констатируя, чем спрашивая.

В кабинете воздух всё ещё был густым от недавнего насилия — витал сладковатый запах крови, едкий шлейф пороха и невысказанная ярость.

Винсент стоял за своим массивным дубовым столом, опираясь на него костяшками пальцев.
— Форрестоны объявили войну не просто мне, — начал он без предисловий, его голос был низким и опасным. — Они объявили войну моей семье. Моему дому. Моему имени. .

Боли медленно опустился в кресло, сцепив толстые пальцы на животе.
— Никогда не сомневался, что эти шакалы решатся, — произнёс он размеренно. — Они всегда ищут, где слабее. И да, они уже ищут союзников. Не только здесь. Их щупальца длинны.

— Верно, — Винсент сжал челюсть, сухожилия на шее напряглись. — Но если наши семьи соединят силы, наши руки станут вдвое длиннее и втрое сильнее.

Боли усмехнулся, но его глаза остались холодными, как сталь.
— Сила будет, — сказал он медленно, растягивая слова, — только если мы станем не союзниками, а одной кровью. Слова и договоры ветром сдувает. Кровь и брак — вот что связывает навеки.

В комнате повисла звенящая тишина.

— Я верю тебе, Винсент, — продолжил Боли. — Но чтобы все остальные семьи — здесь, в других городах, даже за океаном — поняли этот союз нерушим, нас должно связать родство. Чтобы никто не смел даже думать о предательстве или разделении.

Он медленно поднялся и перевёл тяжёлый, неумолимый взгляд на Адама, который стоял у камина, неподвижный, как статуя.
— Адам. Я требую, чтобы ты стал частью моей семьи.
Он сделал паузу, давая словам осесть.
— Ты женишься на моей племяннице. Луциане Монтелли.

Томми, стоявший у окна, резко дёрнул головой, но сдержался.

— Не твоего брата, не кого-то из младших, — добавил Боли, бросив на Томми короткий, оценивающий взгляд. — Без обид, Томми. Мне нужен тот, на кого не упадёт тень слабости. Мне нужен Адам.

Томми сжал кулаки от его последних слов, и отвернулся к окну нервно выдыхая. Казалось, даже воздух перестал двигаться.

Адам медленно оторвался от камина. Его глаза, холодные и бездонные, встретились со взглядом Боли. Он не моргнул, не изменился в лице. Казалось, он проводит молниеносный расчёт, взвешивая все переменные далеко за пределами этих стен.

И наконец, ровным, лишённым всяких эмоций голосом, произнёс:
— Согласен.
Пауза, длиною в удар сердца.
— Я на ней женюсь.

Лёгкая, но ощутимая волна удивления прокатилась по комнате. Даже Винсент едва заметно приподнял брови — он явно не ожидал такого мгновенного согласия. Томми побледнел, его пальцы вцепились в подоконник.

Боли кивнул, удовлетворённо. Уголки его губ потянулись вверх в подобии улыбки.
— Тогда завтра на собрании мы всё решим.
Он посмотрел на Адама уже почти тепло, по-родственному.
— Я рад, что ты мыслишь как стратег. На благо всех нас.

Монтелли ушли так же чинно, как и приехали, оставив после себя тяжёлый шлейф дорогого парфюма и невысказанных угроз.

Когда дверь закрылась, в кабинете остались только трое: Винсент, Адам и Томми.

Винсент подошёл к Адаму вплотную, изучая его лицо.
— Я не ожидал, что ты согласишься. Так быстро. Без обсуждения.

— Я не буду ей мужем, — ответил Адам спокойно, как если бы сообщал прогноз погоды. — Брак будет на бумаге. Формальность. И больше ничего.
Он повернул голову, и его ледяной взгляд встретился с отцовским. — Она будет несчастна. Она это прекрасно понимает. А раз ей не всё равно — мне плевать вдвойне.

— Она будет жить в этом доме, — отметил Винсент. — Носить нашу фамилию.

— Разумеется, — кивнул Адам. — Ровно до тех пор, пока Форесты  и их союзники не будут стёрты в порошок. После этого... брак можно будет аннулировать. По причине непригодности.

Винсент уже разворачивался к выходу, но задержался:
— Монтелли не должны усомниться. Они должны верить, что это навсегда.

— Они поверят, — произнёс Адам с такой плоской уверенностью, что стало почти страшно.

Винсент вышел.

Томми не выдержал. Он резко оттолкнулся от стены.
— Ты в своём уме? — его голос сорвался на полтона выше. — Ты собираешься жениться на Луциане? На этой... холодной, расчётливой стерве, которая смотрит на всех, как на расходный материал?

Адам медленно повернулся к брату. В его глазах не было ни раздражения, ни гнева — только усталое презрение к необходимости объяснять очевидное.
— То, что необходимо для победы, должно быть выполнено. Без лишних слов.

— Что насчёт Лианы? — Выпали Томми.

Лицо Адама стало абсолютно каменным, глаза сузились до опасных щелочек.
— Её имя не должно звучать в этих стенах. Это всё уже никого не касается.

Не дав Томми возможности ответить, Адам развернулся и вышел из кабинета, его шаги были чёткими и быстрыми, отсекая любые дальнейшие дискуссии.

Томми остался стоять посреди комнаты, опустошённый. Гулкая тишина давила на уши. Он смотрел на закрытую дверь, и горькое, тяжёлое осознание накрывало его с головой он не знал своего брата. Не знал вовсе.

___________________________

Болли вернулся в свой особняк глубоко за полночь. Мерцающий свет гигантской хрустальной люстры в холле не рассеивал мрак, а лишь подчеркивал его, отбрасывая длинные, беспокойные тени на стены из темного дуба. Воздух был неподвижен, наполнен тишиной, тяжелой и вязкой, как сироп. Он молча сбросил с плеч дорогое шерстяное пальто, позволив ему бесформенно сползти на спинку кресла из черной кожи.

— Позови Луциану, — бросил он одному из застывших в ожидании людей. Голос был низким, без эмоций. — Сию же минуту.

Луциану нашли наверху, в ее будуаре. Она спускалась по широкой мраморной лестнице не спеша, с нарочитой медлительностью, как королева, являющаяся перед подданными. Её высоко поднятый подбородок и холодный, оценивающий взгляд говорили о том, что она уже знала — разговор предстоит важный. И, разумеется, он будет вращаться вокруг неё.

— Ты звал? — голос её прозвучал ледяно и отчужденно, будто она отрывалась от куда более важного занятия. — Настолько срочно, что меня будят среди ночи?

Болли медленно поднял на неё взгляд. Его глаза, тёмные и непроницаемые, встретились с её вызывающим взором.

— Начинай готовиться, — произнес он ровно, отчеканивая каждое слово. — Скоро ты покинешь этот дом.

Она замерла на ступеньке, её пальцы судорожно сжали перила.
— Что это, опять одна из твоих загадок? — резко бросила она, и в голосе зазвенела привычная, острая как бритва, надменность. — «Покинешь дом». Куда? На курорт? Или в очередную тёмную дыру, куда тебе нужно что-то перевезти?

— Адам Харрингтон, — перебил он её, и имя прозвучало как приговор, — берёт тебя в жёны.

В воздухе повисла короткая, звенящая пауза. Казалось, даже тишина затаила дыхание.

— Ты будешь жить в их особняке. Ты станешь частью их семьи.

Лицо Луцианы стало абсолютно белым, как мрамор ступеней под её ногами. Вся спесь, вся маска контроля разлетелась в прах.
— Что?.. — это был не вопрос, а хриплый, сдавленный выдох, полный невыносимого диссонаанса между ужасом и... дикой, запретной надеждой.

— Ты всё прекрасно расслышала, — отрезал Болли, отворачиваясь. — Можешь идти. У тебя мало времени.

Она развернулась на каблуках так резко, что едва не потеряла равновесие, и бросилась наверх. Её ноги были ватными, а сердце колотилось где-то в горле, бешеным, нестройным ритмом. С каждым шагом надменная маска трескалась всё сильнее, обнажая дикую смесь шока, паники и нарастающего безумия.

Как только дверь её спальни с грохотом захлопнулась, отрезав её от всего мира, Луциана рухнула на пол, как подкошенная. И издала звук — резкий, горловой, раздирающий. Смех. Он вырывался наружу судорожными, неуправляемыми спазмами, громким и истеричным.

Затем на смену смеху пришли рыдания — не тихие и горькие, а громкие, счастливые, истеричные. Она вскочила, начала метаться по комнате, срывая со стула шелковую накидку, потом швырнув её прочь. Она прыгала на месте, прижимая ладони к лицу, к груди, будто пытаясь удержать внутри это взрывающее её чувство.

— Жена... — прошипела она, задыхаясь. — Я буду его женой... Адама Харрингтона!

Она повторяла это снова и снова, всё громче, с нарастающей истеричной силой, выкрикивая слова, будто заклинание, будто боясь, что если замолкнет, кошмар вернётся и поглотит этот сон.

Луциана хохотала, и слёзы текли по её лицу ручьями, солёными и жгучими. Она кружилась посреди комнаты, раскинув руки, пока голова не закружилась, а ноги не подкосились. Вновь оказавшись на полу, она хватала ртом воздух, её тело била мелкая дрожь, а в ушах стоял звон от собственного безумия.

— Я выйду за него замуж... — прошептала она в пол, уже почти беззвучно, уткнувшись горячим лбом в холодный паркет.

И закрыла глаза, полностью отдавшись этой безумной, ослепительной буре ликования, которая смыла всё — и гордость, и страх, и саму её прежнюю холодную сущность.

_______________________________

3:17 ночи.

Шоссе было пустынным и мокрым после недавнего дождя, отбрасывающим отражения одиноких фонарей в асфальтовую гладь. Адам вёл машину с холодной, безрассудной точностью, не сбавляя скорости на поворотах. Резина шин шипела на влажном покрытии, но его это не заботило. Всё его существо было сжато в одну точку, в одно имя, в одно лицо, которое стояло перед глазами, застилая всё остальное.

Он резко, с визгом покрышек, остановил «Бентли» у дома Доусонов, заблокировав собой подъезд. Единственная патрульная машина у ворот казалась игрушечной на фоне этого демонстративного вторжения. Один из охранников, молодой парень, вскочил с места, ослеплённый дальним светом.

— Мистер Харрингтон? Сэр, вам нужно... я должен предупредить мистера Доусона...

— Не нужно, — голос Адама перебил его, как лезвие. Он уже вышел из машины, и его высокая фигура в тёмном костюме казалась частью ночи.

— У тебя есть ключи от дверей?

— Да, сэр, но...

— Давай сюда.

Не было просьбы. Был приказ. Охранник, подавленный авторитетом и безупречной, ледяной решимостью, молча протянул тяжёлую связку. Адам взял её, даже не взглянув на него, и направился ко входу.

Он вошёл в дом Доусонов не как гость, а как завоеватель. Дверь открылась с глухим стуком. В гостиной, в кресле у потухшего камина, сидя, спал Дэниел. Голова его бессильно склонилась на грудь, на коленях — забытый планшет. Адам бросил на него беглый, безразличный взгляд и двинулся дальше, к лестнице. Его шаги, тяжёлые и уверенные, гулко отдавались в тишине спящего дома.

Первую дверь наверху он открыл без стука. В комнате пахло сном, шампунем и тишиной. Тусклый ночник в форме луны слабо освещал троих спящих фигур. Эмма, свернувшись калачиком, почти исчезла под одеялом у стены. Посередине большой кровати раскинулся Сантьяго в своей нелепой пижаме с медвежатами, одной рукой закинув её за голову. С другого края, отвернувшись к окну, спала Крис.

Адам намеренно позволил двери захлопнуться с чуть более громким, чем необходимо, щелчком.

— М-м? Кто там?.. — пробормотала сквозь сон Крис, не открывая глаз.

— Да спите вы уже, — хрипло проворчал Сантьяго, переворачиваясь на бок. — Целую ночь ворочаетесь...

Адам направился к последней комнате в конце коридора.

Он толкнул дверь. Она бесшумно поддалась.

Лиана спала. Красная шёлковая пижама контрастировала с бледностью её кожи, а растрёпанные волосы рассыпались по подушке. Её лицо в этот мир было спокойным, безмятежным — последнее убежище перед бурей. Он стоял на пороге, наблюдая за ритмом её дыхания, ощущая странную, почти болезненную остроту этого момента.

Он вошёл и закрыл дверь на ключ. Звук поворачивающегося механизма был тихим, но окончательным. Затем он сбросил пиджак, и тот упал на пол беззвучным тёмным пятном. Расстегнул и скинул на него же смятую рубашку. Холодный ночной воздух комнаты коснулся его кожи, но он не почувствовал холода. В его движениях была методичная целеустремлённость.

Он лёг рядом с ней на кровать, ощущая, как пружины матраса подаются под его весом.

Лиана спала всего около получаса, и её сон был неглубоким. Когда его ладони, тёплые и твёрдые, обхватили её лицо, она вздрогнула всем телом и резко открыла глаза. В темноте её зрачки были широкими, полными непонимания и сонного ужаса.

— Адам?.. — её голос был хриплым от сна, шёпотом полным недоверия. — Ты... Это правда ты? Как ты...

— Ты кого-то другого ждала? — его вопрос прозвучал грубо, прямо у её губ. Его дыхание смешалось с её.

— Прекрати... — она попыталась отодвинуться, но его руки уже скользнули к её плечам, мягко, но неумолимо прижимая к матрасу. — Сейчас нельзя.

— Для меня нет «нельзя», — прошептал он, и прежде чем она смогла что-то ответить, его губы накрыли её.

Первый поцелуй был коротким, требовательным, почти проверочным — на грани боли. В нём не было ласки, только утверждение присутствия. Её губы под его натиском слегка приоткрылись от шока, затем поддались.

— Я же сказал тебе, — его шёпот стал ещё тише, ещё интимнее, когда он оторвался на сантиметр, чтобы посмотреть ей в глаза. — Я хочу тебя. Я всегда беру то, что хочу.

Второй поцелуй был другим. Медленным, глубоким, всепоглощающим. В нём была вся тяжесть его одержимости. Одна его рука осталась у её щеки, большой палец проводил по её скуле, в то время как другая рука скользнула вниз, к изгибу её талии, притягивая её ближе, стирая последние остатки дистанции между ними. Он навис над ней, заполнив собой всё её пространство, весь воздух. Она почувствовала тепло и тяжесть его тела, неподвижную силу, которая её сковывала.

Его губы сместились к её шее, к тому месту, где пульс отчаянно бился под тонкой кожей. Он не кусал, не оставлял отметин — лишь чувствовал эту жизнь, этот страх и возбуждение, горящие в ней. Его дыхание обжигало её кожу.

— Здесь много людей! — Лиана попыталась отстраниться, упираясь руками в его плечи. — Тебе нельзя быть здесь.

— Ничто не помешает мне быть там, где я хочу. И делать с тобой то, что я хочу.

Он снова посмотрел на неё. В его глазах, таких близких, не было ни страсти в привычном смысле, ни нежности. Была холодная, кристальная ясность намерения. Это был взгляд человека, который уже всё решил. И это — осознание того, что ты стал объектом такого решения, а не участником выбора, — было самым пугающим. Страшнее любого действия. Страшнее самой темноты вокруг.