Во власти Мафии| 18+

«Он хотел обладать. Она — выбрать. И в этом выборе началась война.»

Лиана развернулась к лестнице, ее движение было резким и окончательным.
— Забудь, — сказала она ровно, почти бесстрастно. — Я иду к себе. А ты — куда хочешь.

Она не успела сделать и шага.

Резкое движение за спиной, крепкая рука, обхватившая её, и мир внезапно перевернулся с ног на голову в самом прямом смысле. Её легко подхватили и перекинули через плечо, как мешок с песком, но с той уверенной силой, которая не оставляла сомнений в бесполезности сопротивления.

— Ты что делаешь?! — вырвалось у неё резко, на выдохе, когда кровь прилила к голове. — Поставь меня сейчас же!

Адам не ответил. Он уже шёл спокойно и уверенно по коридору, будто выносил диван, а не живую девушку. Его шаги были мерными, а захват не ослабевал ни на секунду.

— Отпусти, — её голос стал жёстче, металлическим. — Сейчас же.

— Нет, — был короткий и неоспоримый ответ.

Холодный воздух ночи ударил в лицо, когда он вышел из дверей. Двор, жёлтые круги света под фонарями, и его машина. Чёрный Maserati стоял у тротуара, низкий, брутальный и угрожающе тихий, словно хищник в засаде.

Он открыл пассажирскую дверь, усадил её на кожаное сиденье без лишней грубости, но и без церемоний, и захлопнул её. Щелчок блокировки прозвучал слишком отчётливо и окончательно в ночной тишине.

— Ты серьёзно... — пробормотала Лиана, потянув ручку скорее из принципа, без паники, просто проверяя. Закрыто. Намертво.

Адам сел за руль, ключ повернулся, и двигатель заурчал низким, мощным басом. Он посмотрел на неё.
— Более чем, — парировал он её недоконченную фразу.

Машина плавно тронулась с места.

Первые секунды она молчала, глядя в тёмное боковое стекло. Сердце колотилось где-то в горле, но дыхание, к её собственному удивлению, медленно выравнивалось. Паника, что накатила волной, так же внезапно и схлынула, оставив после себя странную, ледяную ясность.
— Я не могу поверить, — сказала она уже спокойно, почти аналитически. — Ты только что вытащил меня из своего же  дома.

— Сколько ты еще будешь повторяться?— ответил он, не отрывая взгляда от дороги.

— И куда, интересно, мы едем?

— Увидишь.

— Прекрасно, — коротко и беззвучно усмехнулась она. — Меня похитили и даже не сообщили примерный маршрут.

Машина уверенно вошла в ночной поток, её фары резали темноту.

— Меньше вопросов, — произнёс он. — Так будет проще.

Она пристально посмотрела на него сбоку. Чёткий, спокойный профиль. Ни тени напряжения, ни намёка на сомнения. Каменная глыба.
— Проще кому? — уточнила Лиана, подчеркнуто вежливо.

— Всем, — был его лаконичный ответ.

Скорость нарастала. Огни города отступали, растягиваясь в сверкающие полосы. Она поняла: он не остановится. Не сейчас, не по её просьбе. И это осознание было одновременно пугающим и... освобождающим.

Лиана откинулась на спинку мягкого сиденья, скрестила руки на груди в защитной, но уже не такой напряжённой позе.
— Хорошо, — сказала она после долгой паузы, глядя в лобовое стекло. — Но ты мне должен объяснение. Не сейчас, но в итоге — должен.

— Нет, — отрезал он сразу, без раздумий.

К тому моменту машина уже давно вырвалась за пределы городской суеты. Фонари остались далеко позади, дорога сузилась до двух полос, погрузилась во мрак, и мир за тонированным стеклом стал другим — более пустым, безлюдным, более настоящим. Поля, редкие скелеты деревьев, низкое небо, давящее своей темнотой. Лиана смотрела в окно и молчала. Вопросы в её голове не закончились, они просто замолкли — потому что стали бесполезны, как стук в глухую стену.

Адам вёл машину с абсолютной уверенностью. Скорость он держал ровную, высокую, без резких манёвров, будто знал эту дорогу до последнего поворота, до каждой кочки.

Его телефон, лежавший в подстаканнике, завибрировал один раз — это он сам набрал номер, не отрывая взгляда от трассы.
— Томми, — сказал он коротко в микрофон гарнитуры. — Она со мной.

Пауза. В динамике послышалось тяжёлое дыхание.
— Ты серьёзно? — голос Томми прозвучал даже через связь устало и с нотой глубочайшего скепсиса.

— Да. Серьёзно.

Снова пауза, на этот раз длиннее. Можно было представить, как Томми там, на том конце провода, закрывает глаза и собирается с мыслями.

— Пока никто не заметил её отсутствие, — наконец ответил он. — Ладно. Я предупрежу остальных. Отцу это... определённо не понравится.

Адам усмехнулся — едва заметно, только уголок его рта дрогнул.
— Ты же знаешь, как мне на это всё равно, — произнёс он с лёгкой, холодной насмешкой.

Он сбросил вызов одним касанием.

Лиана ничего не сказала. Она только чуть сильнее сжала пальцы на коленях, впиваясь ногтями в брюки.

Через несколько минут машина плавно свернула с основной дороги на узкий, почти незаметный подъезд. Показалась высокая каменная ограда, и автоматические ворота бесшумно распахнулись, будто ждали именно их, именно в эту секунду.

Дом показался внезапно, выплыв из темноты.

Большой, современный, но без стеклянно-стального холода. Сочетание камня и дерева, тёплый свет в огромных окнах, широкая терраса, которая, казалось, уходила прямиком в тёмное дыхание спящего сада. Это был не показной особняк для вечеринок — скорее продуманное, надёжное убежище. Место, где живут, а не демонстрируют.

Лиана замерла, разглядывая его. В её глазах промелькнуло что-то сложное — не страх, а скорее ошеломлённое узнавание.
— Я... — начала она и тут же замолчала, не в силах подобрать слова.

Адам заглушил двигатель. В наступившей тишине зазвенело в ушах.
— Выходи.

Холод ударил сразу, как только она ступила на гравий подъездной аллеи. Ночной воздух был сырой, резкий, пахнущий прелой листвой и далёким дымом. Лиана инстинктивно обхватила себя руками, потирая плечи сквозь тонкую ткань свитера.
— У меня нет тёплых вещей, — сказала она тихо, без упрёка, просто констатируя факт. — Ты не дал собраться.

Он посмотрел на неё сверху вниз, его взгляд скользнул по её ссутулившейся фигуре.
— Они тебе не нужны, — ответил он.

Она ничего не ответила, лишь направилась к массивной двери.

Внутри оказалось действительно тепло. Тепло не только от бесшумно работающего отопления, но и от света бра, от тёплых оттенков дерева на полу, от едва уловимого запаха старой кожи и кофе. Пространство было просторным, жилым, минималистичным без стерильности. И кухня... Кухня сразу притянула её взгляд — большая, открытая, с массивным островом посередине из тёмного дуба.

Лиана, словно на автомате, не оглядываясь на Адама, прошла прямо туда, к острову.

Он на секунду замедлил шаг позади неё. Он явно не ожидал такой быстрой адаптации, такого спокойного «освоения территории».

Она без колебаний открыла огромный холодильник — и, не оборачиваясь, бросила в пространство:
— Если ты вдруг забыл, — добавила она ровно, разглядывая содержимое полок, — из-за твоего внезапного похищения, я так и не поужинала.

Он ничего не ответил. Только кивнул в сторону холодильника, словно говоря: «Что тут непонятного?».

Лиана заглянула внутрь — и невольно приподняла брови. Дорогое мясо, аккуратно упакованное: стейки «рибай», нежнейшая вырезка. Длинные, тонкие ломтики прошутто. Идеальные свежие овощи в контейнерах. Дорогие сыры в восковой оболочке. Трюфельное масло в маленькой керамической банке. Всё выглядело так, будто сюда заезжал не супермаркет, а личный поставщик для мишленовского ресторана.

Она выпрямилась и закрыла массивную дверцу с тихим шипением.
— Ладно, — сказала она себе больше, чем ему, глядя на столешницу. — Значит, готовим.

Лиана повернулась к Адаму, который теперь прислонился к дверному косяку, наблюдая.
— Я почему-то думала, что как хозяин, привёзший незваную гостью, ты хотя бы будешь меня кормить. Или это не входит в программу похищения?

Он посмотрел на неё с лёгким, едва уловимым удивлением, затем хмыкнул, и в его глазах мелькнула искорка чего-то, почти похожего на развлечение.
— Я тебя не приглашал сюда. Ты сама не ушла, когда была возможность. — Он снял тёмный пиджак, перекинул его через спинку стула.
— Я переоденусь и в душ.

И, уже отходя вглубь дома, добавил через плечо:
— Готовь.

Она осталась одна посреди огромной, тихой, чужой, но почему-то не враждебной кухни.

Лиана выдохнула, провела ладонями по гладкой, прохладной поверхности столешницы, будто проверяя реальность происходящего, и снова открыла холодильник. Её руки сами потянулись к правильным продуктам. Она выбрала упаковку с телячьей голяшкой, достала сельдерей, морковь, лук, бутылку хорошего красного вина, стоявшую на отдельной полке.

« Он же отчасти итальянец , вроде...,сделаю итальянское блюдо.» — подумала она про себя.

Простое. Настоящее. То, что требует времени.

Она решила приготовить ossobuco — томлёную телятину с овощами, вином и ароматными травами. Медленно. Правильно. Так, как готовят, когда не торопятся и когда нужно занять руки монотонным, почти медитативным трудом, чтобы не думать о том, где ты и что будет завтра.

Нож тихо, ритмично застучал о деревянную разделочную доску, нарезая лук ровными кубиками.

За огромным окном царила непроглядная ночь.
В доме было тепло, тихо и пахло будущим ужином.
А внутри неё, к собственному изумлению, всё было странно... спокойно.
Как будто какая-то невидимая нить давно тянула её именно сюда, к этой кухне, к этой тишине, к этой точке невозврата.

Лиана осторожно открыла шкафчик, доставая кастрюлю. Её пальцы дрожали чуть больше, чем она хотела бы признавать. Она ставила её на плиту, следя за тем, чтобы не разлить масло, но глаза постоянно сканировали дверь — вдруг он выйдет из душа. Сердце колотилось: часть её злости, часть — смешанный страх и возбуждение. "Ты сама же решила остаться здесь", — думала она, пытаясь успокоиться, но её тело реагировало на его присутствие задолго до того, как он появлялся.

Она резала мясо, приправляла специями, и каждый звук ножа по доске отдавался в тишине кухни как гром. Иногда она отвлекалась, слушая, не шумит ли он, не приближается ли. Каждый шорох казался сигналом опасности, а каждый взгляд на вход — вызовом. Но одновременно её глаза светились внутренним азартом — готовка вдруг стала своего рода испытанием, и она хотела быть уверенной, что справится сама.

И тут тихий скрип пола — и он вошёл.

Адам был в тёмной облегающей футболке, и ткань повторяла каждую линию его мощных плеч и торса. Казалось, что он стал ещё крупнее, ещё сильнее — и в полной хозяйственной власти. Его взгляд был холоден, почти невыразителен, но в нём читалась контрольная сила, которой не было смысла сопротивляться.

— Всё готово? — спросил он коротко, словно проверяя, выполняет ли она свои обязанности.

Она кивнула, стараясь не показывать смущения. Лиана вынимала тарелки, аккуратно раскладывала всё на столе: дорогой дубовый стол с тёмным блеском, под которым виднелись тонкие линии ручной работы, красивейшие столовые приборы и бокалы, сверкающие в свете лампы. Её руки дрожали чуть меньше, чем минуту назад, но сердце всё ещё стучало быстрее.

— Я достала ещё вино, надеюсь, ты не против, — сказала она, пытаясь сохранить ровный голос.

Он бросил на неё взгляд, оценивающий, и кивнул:

— Я только за.

В этот момент Лиана ощутила странное сочетание тревоги и удовлетворения: тревоги — из-за его холодного присутствия, и удовлетворения — от того, что смогла справиться, сделать всё сама, и даже не прогадать с вином. Она села за стол, украдкой наблюдая, как он подходит к своему месту, и чувствовала, как эта напряжённая близость заполняет кухню.

Они сели за стол одновременно, будто по незримому сигналу.

Адам отодвинул тяжёлый дубовый стул спокойно, без единого лишнего звука, и занял своё место с той естественной властностью, с какой король занимает трон. Он не суетился, не поправлял одежду, не осматривался — просто поднял глаза и уставился на неё.
Долго.
Не оценивающе — изучающе. Как хирург рассматривает анатомический атлас перед сложной операцией.

Лиана почувствовала этот взгляд сразу — кожей, где пробежали мурашки. Он скользил по её лицу, задерживался на слегка опущенных ресницах, на том, как она непроизвольно сжала губы, как напряглась тонкая мышца на шее. Он отмечал всё: микродвижения, едва уловимое напряжение в плечах, то, как её пальцы чуть дрогнули, сжимая ручку ножа.

Её волосы, несмотря на дорогу, холод и весь этот абсурд, лежали идеально — мягкие, живые волны, будто она только что вышла от стилиста, а не была похищена посреди ночи.

Она опустила взгляд в тарелку, где дымилось ароматное ossobuco, и сделала первый аккуратный укус.

Адам молча протянул руку к бутылке вина. Движение было ловким и точным. Без усилия, одним поворотом запястья, он вытащил пробку. Звук — глухой хлопок — в тишине огромной кухни прозвучал неожиданно интимно, как доверительный шёпот. Он налил вино — сначала в её бокал, тонкую струйку рубиновой жидкости, потом в свой. Аккуратно. Ни единой капли мимо.

Она сделала первый глоток, ощутив терпкую прохладу.
И подумала, что в этом мягком, тёплом свете, в этой простой чёрной футболке, обтягивающей рельеф плеч, сидя напротив неё так расслабленно и в то же время мощно, он выглядел... слишком.

Слишком красивым, с этими резкими чертами лица, на которые ложились тени.
Слишком притягательным, с этой аурой абсолютного, почти животного спокойствия.
Слишком нереальным, чтобы быть безопасным. Как красивый, но смертоносный клинок.

Первый бокал опустел незаметно, будто сам испарился под давлением тишины.

Адам это увидел. Как и то, как её бледные щёки слегка порозовели от алкоголя и тепла. Как она стала медленнее моргать, её взгляд немного расфокусировался. Как её глаза иногда задерживались на линии его челюсти, на движении его руки, дольше, чем того требовала обычная вежливость.

Он замечал каждый её микрожест, каждое изменение дыхания.
И задавал себе вопрос — не в первый раз, но сейчас с особой остротой:
Что в ней не так? Что цепляет?

Красота — да. Это очевидно. Но красоты вокруг него было много. Было что-то ещё. Какая-то внутренняя прочность, спокойная ярость, скрытая за этим взглядом. Что-то, чего он не видел в других. Ни разу.

Он молча налил второй бокал.
Сначала ей.
Потом себе.
Без слов.

Они пили молча. Звук ножа и вилки о фарфор казался невероятно громким.

Лиана сознательно не задавала вопросов. Она ела, пила, смотрела в свою тарелку и повторяла про себя, как мантру:
Тишина. Пусть будет тишина. Мои вопросы всегда остаются без ответа. Посмотрим, сколько ты выдержишь эту немую сцену. Кто первый не выдержит напряжения.

Адам заметил это почти сразу.
Тонкую, едва уловимую улыбку, появившуюся в уголках её губ и тут же исчезнувшую.
Как будто она вела за столом тихий, очень занятный разговор сама с собой.

Он в ответ едва заметно усмехнулся, лишь тень эмоции мелькнула в его глазах.

Она подняла глаза — и поймала этот полунамёк, этот обмен молчаливыми наблюдениями.
И тут же опустила взгляд обратно, к остаткам соуса на тарелке, будто пойманная на чём-то.

Третий бокал.
Тишина в помещении сгустилась, стала плотной, почти осязаемой субстанцией. Её можно было резать ножом.

Он молчал. Просто смотрел. Давил своим молчаливым, всепоглощающим присутствием.

Она держалась из последних сил, но вино делало своё дело. Оно наконец ударило в голову — не резко и грубо, а мягко, тепло, размывая острые углы её самоконтроля, смывая последние барьеры.
— Я не могу уже, — сказала она вдруг, почти на выдохе, её голос прозвучал приглушённо в тишине.

Адам хмыкнул, низко, в груди.
— Сдалась.

Она подняла на него взгляд, и в её глазах теперь горел не страх, а вызов.
— Давай поиграем в игру.

— В игру? — он слегка, приподнял бровь. Это было максимумом удивления, на который он был способен.
— Да.

Адам медленно отпил из бокала, не сводя с неё глаз, и поставил его на стол с тихим, но чётким стуком.
— В какую же?

Она чуть подумала, покрутила тонкую ножку бокала между пальцами, наблюдая, как свет играет в вине.
— Называется «Остаюсь».
Правила простые.

Он молчал. Это было его молчаливое «продолжай».

— Мы по очереди говорим фразу, — продолжила она, выпрямив спину. — Любую. Мысль. Вопрос. Утверждение. Что угодно.
И после этого второй человек решает:
либо остаться — и честно, полностью ответить,
либо встать и уйти от этого стола.

Она посмотрела на него прямо, в упор, её взгляд стал острым и ясным.
— Если кто-то уходит — игра закончена. Больше вопросов не будет.

Адам откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. Секунду, другую он смотрел на неё так, будто взвешивал не правила игры, а её саму, её мотивы, её глубину.
— И ты уверена, — сказал он тихо, но очень чётко, — что хочешь играть именно в это?
— Да, — ответила она сразу, без тени сомнения. — Более чем.

Он взял свой бокал, сделал медленный, протяжный глоток, никогда не отрывая от неё взгляда.
— Тогда начинай, — сказал он. — Ты предложила.

Лиана сглотнула. Сердце колотилось где-то в висках, но она не отводила взгляда, удерживая этот зрительный контакт, как трос.
— Хорошо, — сказала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. —
Ты ведь не просто так меня сюда привёз. Не для ужина.

Тишина.
Адам не встал. Не шевельнулся. Только его пальцы, обхватывающие бокал, сильнее сжали хрусталь.
— Остаюсь, — сказал он.
И, почти без паузы, добавил с ледяной прямотой:
— Нет. Не просто так.

Она выдохнула — медленно, стараясь не выдать, насколько это откровение было для неё важно.
— Твоя очередь.

Он наклонился чуть вперёд, опираясь локтями о стол. Расстояние между ними сократилось, стало опасным, интимным.
— Ты боишься меня? — спросил он.

Вопрос был прямым, как удар ножом. Без интонаций. Без смягчений. Голый и острый.

Лиана замерла. Несколько секунд она просто смотрела на него, затем опустила взгляд в свой бокал, в тёмную глубину вина.
Она не встала.
— Остаюсь, — сказала она тихо, но внятно.
— Да. Боюсь. Но не так, как ты думаешь. Я боюсь...последствий.

Он кивнул, один раз, коротко, будто это подтверждало что-то, давно им понятое и разложенное по полочкам.
— Твоя.

Она подняла глаза, и в них не было дрожи, только холодная решимость.
— Ты убивал людей?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и необратимый. Воздух за столом стал плотным, как сироп.

Адам не изменился в лице. Ни одна мышца не дрогнула. Ни тени напряжения или сожаления. Он даже не сразу ответил — не потому, что думал над ответом, а потому, что позволял вопросу лечь между ними, признать его существование.
— Остаюсь. Да.

Спокойно. Буднично. Так, будто речь шла не о прерванных жизнях, а о факте биографии, вроде места рождения или цвета глаз.

Лиана медленно кивнула, переваривая не сам ответ, а его тональность.
— Я знала, — сказала она. — Но всё равно хотела услышать это от тебя. Прямо. Без намёков.

Он смотрел на неё внимательно, но без эмоций. Как на человека, который наконец-то сделал очевидный, правильный вывод.
— Моя очередь.

Он не менял позы, только чуть сдвинул бокал в сторону, освобождая пространство между ними для следующего удара.
— Ты когда-нибудь лгала, чтобы выжить? Не просто соврала, а лгала, зная, что от этого зависит твоя жизнь.

Лиана на секунду задумалась. Не потому, что боялась ответа, а потому что перебирала в памяти все повороты своей жизни.
— Остаюсь. Нет. Мне не приходилось.

В его взгляде мелькнуло что-то похожее на искренний интерес.
— Твоя.

Она собралась с духом, её следующий вопрос был выстрелом в самую защищённую крепость.
— Ты когда-нибудь боялся своего отца по-настоящему? Не из уважения, а из страха, от которого холодеет кровь?

Он ответил почти сразу, без раздумий.
— Остаюсь. Никогда.

Ни гордости, ни бравады, ни скрытой боли. Просто констатация факта, как «небо голубое».

Лиана внимательно посмотрела на него. В этом «никогда» не было ни травмы, ни тени сомнений — только абсолютная, почти пугающая уверенность. Это было... тревожно. Гораздо тревожнее, чем если бы он сказал «да».
— Моя очередь, — сказал он, и его голос приобрёл лёгкую, опасную мелодичность.

Он позволил паузе затянуться, наслаждаясь её напряжённым ожиданием.
— Ты способна на предательство?

Вопрос ударил точнее и глубже, чем она ожидала.

Лиана замялась. Совсем немного, на долю секунды. Но это было заметно.
— Остаюсь. Нет. Я не способна на такое.

Он кивнул. Коротко, деловито. Запомнил. Занес в её досье.
— Твоя очередь.

Она чуть сжала пальцы под столом, затем выдохнула и нажала на свою самую опасную кнопку, назвав имя, которое висело между ними призраком:
— Луциана.

Это было не вопросом. Это было испытанием на прочность. Проверкой границ.

На его губах впервые за весь вечер появилась лёгкая, кривая, почти насмешливая ухмылка. Не радостная, а скорее язвительная.

— Ты когда-нибудь любил её?

Он замолчал.
Молчание затянулось. Настолько, что Лиана успела подумать: вот сейчас. Сейчас он встанет, и игра закончится. Её сердце упало куда-то в пятки.

Но он остался. Не подвинулся.
— Остаюсь, — сказал он наконец, и его голос был низким и плоским, как надгробная плита. — Нет. Никогда.

Ухмылка исчезла так же быстро, как появилась, не оставив и следа.
— Моя очередь.

Он смотрел на неё иначе. Чуть пристальнее, чуть острее. Будто сменил увеличительное стекло на микроскоп.
— Ты была влюблена раньше?

И вот здесь, в этом вопросе, он сам изменился.
Не резко, не заметно для постороннего глаза. Но Лиана почувствовала — его взгляд стал цепким, внимательным до жути, будто он ждал не просто ответа, а конкретного, нужного ему слова. Будто ему было важно не просто знать, а подтвердить свою догадку.

Это смутило её сильнее, чем предыдущий откровенный вопрос о Луциане.
Она сглотнула, чувствуя, как горит лицо.
— Остаюсь. Никогда.

Он прищурился. Медленно, как сканер, рассматривая каждую черту её лица, каждую микротрещинку в её уверенности, ища ложь, намёк, слабину.

Несколько секунд он молчал, и тишина гудела между ними.
Потом его лицо изменилось. Оно не смягчилось — но в нём появилось что-то вроде холодного удовлетворения учёного, доказавшего сложную теорему.
— Твоя очередь.

Она задержала дыхание, понимая, что балансирует на лезвии. Её следующий вопрос полетел в бездну:
— Ты вообще умеешь любить? Или это чувство для тебя — просто слабость, которую нужно контролировать?

— Остаюсь. Не знаю.
Она нахмурилась, раздражённая такой уклончивостью.

— Такого варианта ответа нет в правилах. «Да» или «нет».

Он посмотрел на неё со спокойствием гранита.
— Ты не говорила про варианты. Ты сказала — честно ответить.

Она выдохнула, признавая поражение в этом словесном фехтовании.
— Ладно. Принимается.

В голове мелькали десятки вопросов, один опаснее другого. Она выбрала следующий, пытаясь докопаться до сути его непробиваемости.
— Ты когда-нибудь думал, что сломаешься? Что будет слишком больно, слишком страшно, и ты не выдержишь?

Он ответил сразу, без тени сомнения.
— Остаюсь. Нет. Я не та конструкция, что ломается. Лучше ломать других.

Фраза была произнесена ровно, холодно. Без угрозы, без вызова, без хвастовства. Именно эта абсолютная, безэмоциональная констатация и пробрала её до глубины души, заставив по спине пробежать холодок настоящего, первобытного страха.

Он сделал последний глоток вина, поставил пустой бокал и перевёл на неё свой тяжёлый, неотрывный взгляд.
— Моя очередь.

Его следующий вопрос прозвучал почти деловым тоном. Сухо. Чётко. Без всякой эмоциональной окраски, отчего он стал ещё более оглушительным.
— Ты девственница?

Тепло мгновенно, волной, прилило к её щекам, стало пылать на коже. Сердце ударило так громко и сильно, что ей показалось, он должен это слышать. Воздух перестал поступать в лёгкие.

Она могла встать. Сейчас же. Это был идеальный момент, чтобы оборвать игру, спастись от этого беспощадного допроса.
Но что-то внутри — упрямство, вызов, отчаянное любопытство — заставило её остаться на месте. Она не отводила взгляда, хотя её зрачки были расширены от шока.
— Остаюсь. Да.

Он медленно, почти незаметно покачал головой. Не осуждающе. Не одобрительно. Как человек, который получил окончательное, ожидаемое подтверждение собственной гипотезы.
И кивнул. Один раз. Точка поставлена.

Игра продолжалась.
Но атмосфера за столом переменилась окончательно. Воздух наэлектризовался до предела. Каждый следующий вопрос, витавший между ними безмолвно, обещал быть опаснее, острее, интимнее предыдущего. Они сняли все доспехи, и теперь смотрели прямо в открытые раны друг друга. Отступать было некуда.

Тишина повисла между ними плотной, вязкой пеленой, сквозь которую едва пробивалось дыхание.

Лиана чувствовала кожей: тот вопрос про девственность был задан намеренно, как точный хирургический разрез. Он не интересовался — он выбивал её из равновесия, проверял на прочность. И, черт возьми, почти добился своего.

Она медленно, стараясь, чтобы рука не дрогнула, поставила бокал на стол, подняла на него взгляд, в котором теперь плескалась не смущённая теплота, а острая, ледяная решимость.
— Ты разозлился на Луциану тогда... — сказала она на удивление спокойно, хотя внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел, — из-за тех слов, которые она сказала о твоей матери?

Адам напрягся мгновенно, как дикий зверь, уловивший запах опасности. Это было не внешне — это чувствовалось в воздухе, в внезапной тишине, которая стала ещё глубже. Его плечи стали жёстче, будто под тканью футболки сдвинулись стальные пластины, а взгляд потемнел, в нём мелькнуло острое, не скрытое раздражение, почти злость.

Несколько секунд он молчал, и в этой паузе бушевала целая буря.
— Остаюсь, — сказал он наконец, и его голос звучал сухо, как осенний лист под ногой. — Нет.

Коротко. Закрыто. На этом — всё.

Лиана инстинктивно открыла рот, чтобы спросить «почему?», но его взгляд — стальной, непроницаемый — остановил её на полуслове. В этом взгляде было слишком ясно: территория закрыта, уточняющих вопросов не будет, минное поле.
— Моя очередь, — произнёс он, и в этих двух словах прозвучала холодная угроза.

Он слегка откинулся на спинку стула, и уголок его губ дёрнулся в едва заметной, кривой ухмылке. Его взгляд стал опасным, дьявольским — таким, от которого по коже пробегает электрический ток предвкушения и страха.
— Тогда, — сказал он медленно, растягивая слова, будто наслаждаясь каждым звуком, — на той лавочке в саду... и позже, в спальне.

Он сделал паузу, давая ей прочувствовать тяжесть каждого слова.
— Ты хотела того же, чего хотел я?

Он наблюдал за ней с явным, почти хищным наслаждением. За тем, как её щёки мгновенно вспыхнули алым румянцем, как дыхание сбилось, став прерывистым, как всё её тело напряглось, будто готовясь к удару или к бегству.

И Лиану накрыла не смущение. Её накрыла злость. Настоящая, кипящая, праведная ярость. Он перевёл их дуэль на этот уровень? Хорошо.
— Остаюсь, — бросила она резко, отрубив. — Нет.

Он хмыкнул глухо, будто и не ожидал другого ответа, но в его взгляде мелькнуло что-то тёмное и довольное. Он получил свою реакцию. Зафиксировал её слабость.
— Моя очередь, — сказала она почти сразу, не давая ему опомниться.

И в этот момент она решила ударить. Осознанно. Целенаправленно. Со всей накопленной за этот вечер злостью.
— Как думаешь, — начала она, и её голос прозвучал тише, но оттого ещё острее, — твоя мама...

Она тут же запнулась, потому что взгляд Адама похолодел мгновенно, стал абсолютно пустым и смертоносным. На одну секунду ей показалось — нет, она увидела — что он способен убить её прямо здесь, вот так, без слов, одним движением. Воздух вымер.

Но она, стиснув зубы, продолжила, продираясь сквозь этот ледяной ужас:
— Если бы твоя мама была жива... она была бы довольна тобой? Тем, кем ты вырос? Тем, что ты делаешь?

Звонкий, резкий звук металла, ударившего о фарфор, разрезал тишину.

Адам с такой силой сжал вилку в кулаке, что его костяшки побелели, а тонкий металл грозно изогнулся. Его челюсть напряглась до боли, скулы выступили резкими углами, а взгляд стал абсолютно мёртвым, пустым, как у автомата. В нём не было ни злобы, ни ярости — только бездонная, ледяная пустота, страшнее любой эмоции.

Лиана непроизвольно сжалась в кресле, отстранившись. Ей стало страшно. По-настоящему, до тошноты. Она переступила черту, за которой не было правил игры, не было безопасности. За которой был только он и его тишина.

Он резко, одним движением, встал. Стул с грохотом отъехал назад, задев пол. Ни слова. Ни взгляда. Только это леденящее молчание.

И он ушёл. Шаги его по каменному полу были тяжёлыми, быстрыми, безжалостными. Он просто растворился в темноте коридора, оставив за собой шлейф невысказанной ярости и боли.

-

Лиана осталась сидеть за столом, оглушённая наступившей тишиной, которая теперь давила на уши. Сердце колотилось так бешено и громко, что отдавалось в висках болезненной пульсацией. Руки мелко дрожали, и она сжала их в кулаки, пытаясь взять себя в руки.

Она закрыла лицо ладонями, её пальцы были ледяными. Внутри всё сжалось в комок стыда и ужаса.
— Какая же я дура... — прошептала она в ладони, и голос её звучал сдавленно, почти как всхлип. — Зачем? Зачем я это сказала...

Несколько секунд она сидела так, в темноте и тишине кухни, пытаясь успокоить прерывистое дыхание, прогнать влагу, выступившую на глазах.

А потом медленно, словно через силу, выпрямилась. Отняла руки от лица. Её глаза в полумраке блестели не от слёз, а от того самого упрямства, что всегда вело её напролом.
— Хотя... — сказала она уже тише, больше себе, глядя в ту темноту, куда он исчез. — Он сам это заслужил.

Она глубоко вдохнула, выровняла плечи.
— Нечего задавать такие...  вопросы.

Она взяла свой бокал, сделала большой, почти отчаянный глоток уже почти тёплого вина. И ещё долго сидела в полном одиночестве — минуты пять, не меньше, — глядя в никуда, на остывшие остатки ужина, и чувствуя, как это невидимое напряжение всё ещё висит в воздухе, связывая их даже на расстоянии, плотным, неразорванным узлом. Игра закончилась. Но что началось вместо неё, она боялась даже предположить.

___________________________
Особняк Харрингтонов жил своей ночной, приглушённой жизнью. Свет в бра и торшерах был убавлен, а длинные коридоры тонули в полумраке и тишине, будто сам дом знал, что сегодня под его крышей скопилось слишком много невысказанного напряжения.

Эмма ходила из угла в угол своей комнаты, прижимая телефон к уху так, что костяшки пальцев побелели. Голос Крис на другом конце линии звучал быстро и встревоженно.
— Я тебе говорю, — нервно проговаривала Эмма, шагая от камина к окну и обратно, — что Лиана уехала с Адамом. Да, с ним самым. Нет, я не знаю куда. Да, одна. Совершенно одна.
(пауза)
Нет, телефон она с собой не взяла. Оставила на тумбочке. Я тоже считаю, что это ненормально. Это вообще не похоже на неё.

Она остановилась, сжала пальцами переносицу, стараясь прогнать начинающуюся головную боль.
— Крис, я не знаю... Мне просто тревожно. Он... он не тот человек, с которым можно «просто поехать куда-то». Это не прогулка до кафе.
(пауза)
Да. Да, я постараюсь быть спокойной. Я попробую.

Она сбросила вызов и глубоко вдохнула, но выдох получился сдавленным и неровным.
— Отлично, — пробормотала она себе под нос, глядя в тёмное окно, где отражалось её бледное лицо. — Все спокойны, одна я схожу с ума от дурных предчувствий.

— Потому что у тебя недюжинный талант к драме, дорогая, — раздался ленивый, растянутый голос с кровати.

Сантьяго лежал, растянувшись на шёлковом покрывале, в белой тканевой маске для лица, с двумя идеальными кружочками огурцов на глазах и в нелепой белой шапочке для волос. Он выглядел так, будто находился не в мафиозном особняке, а в самом дорогом спа-салоне Майами, готовясь к процедуре омоложения.

— Я даже не знаю, когда мне до неё дозвониться, — вспыхнула Эмма, повернувшись к нему. — Телефон-то она с собой не взяла! Вдруг он с ней что-то сделает? Или она сама натворит глупостей? Она же в таком состоянии!
Почему ты такой спокойный?! Как будто так и надо!

— Эмма, дорогая моя, — протянул Сантьяго, не двигаясь ни единым мускулом, — он ничего с ней не сделает. Физически — точно. Поверь моему чутью. Я бы уже чувствовал зловещие вибрации вселенной. А тихо — тишина. Ну, почти.

— Это не смешно! — она остановилась перед самой кроватью, заслоняя собой свет лампы. — У тебя есть номер Адама? Давай.

Сантьяго мгновенно, одним движением, снял один огурец и посмотрел на неё одним глазом, полным глубокого ужаса.
— Даже не думай об этом. Я ему звонить не буду. Я его боюсь. Он терпеть не может, когда его беспокоят по пустякам, а твоя сестринская истерика для него — именно пустяк. Я ценю свою жизнь и свой покой.

— Пожалуйста, — почти взмолилась Эмма, и в её голосе задрожали настоящие слёзы. — Мне правда очень нужно услышать, что с ней всё в порядке. Одного слова хватит.

— Нет, — отрезал он, возвращая огурец на место. — Даже не проси. Это путь в ад и гарантированная головная боль.

Он замолчал, будто задумался, потом громко, театрально вздохнул.
— Хотя... — начал он и тут же махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху. — Нет, убери это жалобное выражение лица с глаз моих. Давай как-нибудь решим это без прямых контактов с демонами высшего ранга.

— Томми сказал, что всё нормально! — не выдержала Эмма, снова начиная ходить. — Но он мог просто успокаивать! А я не усну! Совсем! Буду тут ходить до утра!

Сантьяго закатил глаза под прохладными кружочками огурца.
— Господи, как же ты мне надоела со своей материнской истерикой, — буркнул он, но уже приподнимался, снимая маску и шапочку. — Ладно, заткни фонтан. Они, скорее всего, поехали в его загородный дом. Тот, что в лесу, у озера.
У мамы точно есть номер стационарного телефона оттуда. Редко, но он им пользуется. Позвоним туда. Так хотя бы будет шанс сделать вид, что мы ошиблись номером, если вдруг трубку возьмёт не Лиана, а он.

Они вышли в тёмный, тихий коридор и спустились на этаж ниже.

Эмма впервые оказалась в личных покоях Винали. Там пахло лавандой, дорогим травяным кремом и свежевыстиранным бельём. Винали уже была в мягком бархатном халате, её волосы были убраны в аккуратную косу, и она, сидя у туалетного столика, удивлённо подняла брови, увидев их на пороге.
— Сантьяго? Эмма, милая? Что случилось? Уже поздно.

— Мама, — тут же, без предисловий, сказал Сантьяго, — нам срочно нужно позвонить в лесной дом Адама. Наша Эмма здесь сходит с ума от волнения, и её истерика угрожает моей вечерней медитации.

Винали сразу всё поняла по лицу девушки. Она отложила книгу и посмотрела на Эмму мягко, по-матерински, с участием.
— Конечно, детка. Я тебя прекрасно понимаю. Тихо, не волнуйся.

Она взяла свой мобильный телефон, пролистала старые контакты.
— Может, лучше сразу Адаму на мобильный? — неуверенно спросила Эмма, всё ещё надеясь на прямой контакт.

— Нет, — быстро и категорично сказал Сантьяго. — Ты же знаешь, он не поднимет трубку, увидев наш номер. А если и поднимет... Лучше не надо. Звоним на домовой. Возможно, если она там, то ответит именно она.

Винали кивнула в согласии, нашла нужную запись и включила громкую связь. Монотонные гудки заполнили тихую спальню.

________________________________

Лиана всё ещё сидела в кухне загородного дома, застыв, как статуя. Тишина после его ухода давила на уши физически. Она боялась пошевелиться, будто любое движение, даже вздох, могло окончательно обрушить и без того шаткое равновесие этого странного места.

Где-то наверху, за потолком, глухо хлопнула дверь — Адам, скорее всего, ушёл в свою спальню или кабинет. Звук отрезал последнюю ниточку связи.

И вдруг в этой гробовой тишине оглушительно зазвонил стационарный телефон. Резко, пронзительно, настойчиво. Звонок резал тишину, как нож.

Лиана вздрогнула всем телом. Сердце подпрыгнуло к самому горлу, замерло, а потом забилось в бешеном ритме. Аппарат звонил снова и снова, требуя ответа.

Она медленно подошла к стене, где висел старомодный аппарат, словно боялась, что звонок исчезнет, если она потянется к трубке слишком быстро. Её пальцы дрожали, когда она сняла трубку.
— Алло?.. — её голос прозвучал хрипло и неуверенно.

— Ли! — голос Эммы сорвался сразу, звонкий и полный паники даже через статику линии. — Как ты? Почему ты поехала с ним? Что вообще у вас там происходит?!

Лиана закрыла глаза, чувствуя, как накатывает слабость от этого родного, такого знакомого голоса в этом чужом мире.
— Эмма... — тихо сказала она, прислонившись лбом к прохладной стене. — Я не знала, что всё так получится. Это... спонтанно. Но всё нормально. Я в порядке. Правда. Ни о чём не переживай.

— Ты точно в порядке? — вмешался в разговор знакомый насмешливый голос Сантьяго. — Моргни два раза в трубку, если тебя держат против воли и заставляют говорить, что всё хорошо.

— Сантьяго, — выдохнула Лиана, и на её губах против воли дрогнуло подобие улыбки, — я жива. Цела. Пока.

— Уже успех, — бодро отозвался он. — Держись там. И если что — кричи.

— Ладно, — сказала Лиана после короткой паузы, слыша, как наверху зашуршали шаги. — Я пойду. Уже поздно... мне пора. Спать.

— Ли... — снова начала Эмма, и в её голосе была непроходящая тревога.

— Всё хорошо, — повторила Лиана твёрже, стараясь вложить в слова как можно больше уверенности. — Спокойной ночи.

Она нажала кнопку, положив трубку. Резкий сигнал «зов занят» сменился тишиной. Телефон погас, оставив её снова наедине с гулкой, давящей пустотой.

И только теперь, когда связь с внешним миром прервалась, настоящий страх, которого она так долго не позволяла себе чувствовать, наконец накрыл её целиком, с головой. Лиана сделала несколько неуверенных шагов по холодному каменному полу кухни, прислушиваясь к тишине, которая казалась теперь плотной, осязаемой, почти враждебной.

— Ну и глупая же ситуация, — пробормотала она себе под нос, обхватив себя за плечи. — Что я теперь буду делать здесь одна... И спать дико хочется, а где, черт возьми, тут вообще спать?

Она медленно ходила по огромной, тёмной комнате, перебирая в голове варианты, каждый раз возвращаясь к одной и той же мысли: извиниться. Мысль была неприятной, колючей, но настойчивой.
— Всё-таки это было не совсем красиво с моей стороны, — сказала она себе вслух, и её шёпот терялся под высокими потолками. — Хотя он первый начал. Нет. Но всё равно.

Внутри неё шёл отчаянный спор: «Нет, всё было так, как должно быть. Он играл без правил, и я ответила тем же...» — «Да, кажется, придётся извиняться. Иначе этот ледяной заморозок между нами продлится до утра, а я не выдержу».

Лиана вздохнула, подняла голову, и на мгновение время будто замерло. Атмосфера вокруг казалась насыщенной электрическим напряжением, едва уловимым запахом озоновой свежести — пахло приближающейся грозой, которая ещё не добралась до дома, — и лёгким холодом, веявшим от огромных панорамных окон.

Она медленно, почти на цыпочках, подошла к массивной чёрной двери в дальнем конце гостиной, инстинктивно почувствовав, что за ней — спальня. Ручка под ладонью была холодной, как лёд. Поворот, лёгкий толчок — и дверь бесшумно отворилась.

Перед ней раскрылась огромная спальня. В центре — просторная кровать с белоснежным бельём, похожим на снежное поле. Панорамное окно во всю стену, за которым уже бушевала начавшаяся гроза: дождь хлестал по стеклу, ветер гнул вершины сосен, и всё это мерцало в свете далёких фонарей, отбрасывая на стены и пол танцующие, беспокойные тени. У окна стоял глубокий кожаный диван.

На диване, спиной к двери, сидел Адам. Его фигура казалась расслабленной, но в линии плеч и спины читалась некая статичная, сконцентрированная сила. Он не обернулся, не подал виду, что слышал её. Его взгляд был устремлён в бушующую за окном тьму, и казалось, он полностью погружён в свои мысли, недоступные никому. В его опущенной руке почти невесомо висел бокал с золотистым виски, и отблески молний на миг освещали его профиль, делая его резче, почти суровым.

Лиана сделала тихий, прерывистый вдох, словно набираясь смелости, и сделала несколько шагов вглубь комнаты. Скрип половицы под её ногой прозвучал невероятно громко.
— Это... лишнее, что я тогда сказала, прости... — тихо начала она, и слова застряли у неё в горле, превратившись в шёпот. Она опустилась на край дивана, на почтительном расстоянии от него, но всё же рядом.

Ответа не последовало. Только шум дождя за окном и раскаты грома, становившиеся всё ближе. Она с трудом перевела взгляд на его неподвижную фигуру, сердце забилось учащённо и громко, и, поборов себя, она резче развернулась к нему.

— Нет, — ответил он сухо, всё так же не поднимая глаз от бури за стеклом.

— Что «нет»? — переспросила она, чуть настойчивее, заставляя себя говорить.

— Она не была бы довольна, — сказал Адам ровно, словно констатировал неоспоримый, давно известный факт, не оставляя места для дискуссий или сантиментов.

Лиане стало мучительно неловко. Она не знала, что сказать, слова потерялись где-то глубоко внутри, а внутренний дискомфорт сковал её, сделав почти окаменевшей.
— Я... знаю, — сказала она наконец, тихо, глядя на свои сплетённые пальцы. — Я тосковала...  б по одному из родителей.

— Разве это тоска? — тихо, почти философски, произнёс Адам, наконец сделав глоток виски. — Иногда тоска — это просто необходимость. Необходимость чувствовать, что ты ещё живёшь, что у тебя ещё есть что терять. Или о чём жалеть.

— Мне кажется, сейчас не имеет ни малейшего смысла говорить об этом, — сказала Лиана чуть быстрее, с внезапным раздражением, прорывающим сквозь робость. — Лучше давай ты просто скажешь мне прямо и честно, без игр, почему я здесь.

И тут гроза разразилась прямо над домом. Ослепительная молния разрезала небо, и почти мгновенно оглушительный удар грома потряс стены. Свет на миг погас, оставив их в кромешной тьме, подсвеченной только разрядами за окном, а потом снова зажёгся. Ветер с дождём ударил по стеклу с такой силой, что оно задрожало. Шум ливня, воя ветра и раскатов грома слились в оглушительный рёв, заглушающий всё.

— Ты порядком, уже надоела с этими вопросами, — сказал Адам, едва повернув голову в её сторону, его лицо в отблесках молний было нечитаемым.

Это «не знаю», такое простое и в то же время такое безнадёжное, немного разозлило Лиану.
— Я бы очень хотела, чтобы со мной не развлекались! — почти выкрикнула она, её голос пересилил на мгновение грохот стихии.

Он медленно повернулся к ней, и его взгляд в полумраке был холодным, спокойным, словно они обсуждали погоду, а не её судьбу.

— Развлекались? — переспросил он, ровным, лишённым интонаций голосом.

— А как это ещё назвать? — прошептала она, и в её шёпоте была уже не злость, а сдавленная боль и усталость. — Ты будто просто издеваешься. Задаёшь вопросы, на которые не хочешь слышать ответы. Привёз сюда, но не говоришь зачем. Это игра для тебя?

— Видь это так, — сказал Адам с лёгкой, холодной ухмылкой, которая не тронула его глаз. — Так даже проще для тебя. Думай, что я просто издеваюсь. Что мне скучно. Что ты — мой временный развлекательный проект.

— Ну... не стоит этого делать, — тихо выдохнула Лиана, отводя взгляд.
— Почему? — спросил он без малейшей эмоции, почти как проверку на прочность, как очередной вопрос в их злополучной игре.
— Ну, пока это... — она замялась, не в силах подобрать слова, — просто... оставь, — прошептала она в итоге, сдаваясь.

Сцена замерла: дождь яростно бил по стеклу, гром перекатывался над лесом, комната наполнялась гулом стихии и тяжёлой, густой тишиной между ними. И в этой тишине, в каждой тени, отбрасываемой вспышками молний, чувствовалось всё: невыносимое напряжение, жгучая неловкость и та непреодолимая, опасная притягательность, что исходила от Адама и держала её здесь, на краю дивана, в эпицентре чужой бури.

И тут он медленно, почти кинематографично, перевёл взгляд на неё. На удивление самой Лианы, его взгляд был холодным, кристально ясным, без малейшего колебания или тени сомнения. И в грохоте грозы его слова прозвучали тихо, но с такой неумолимой чёткостью, что перекрыли рёв стихии:

— Я хочу, чтобы ты принадлежала мне.

Лиана замерла, словно её вогнали в лёд. Сердце не просто забилось чаще — оно, казалось, вырвалось из груди и застучало в горле, в висках, в кончиках пальцев. Мысли пронеслись вихрем: «Что? Принадлежала? Что он имеет в виду? Как вещь? Как территория? Как...» Гром прокатился прямо над крышей, сотрясая стены, ветер с новой яростью ударил по окнам, дождь захлёбывался в своём бешеном барабанном бою по стеклу, словно отражая и умножая бурю, разразившуюся у неё внутри.

— Я... не понимаю... — прошептала она, и её голос был едва различим, дрожал, теряясь в шуме ливня.

Он наклонился ближе, сокращая дистанцию до нуля. Его взгляд был абсолютно прямым, пронизывающим, холодным, как сталь, но с той самой искрой первобытной, животной решимости, от которой перехватывает дух.

— В самом прямом смысле, — сказал он, и его слова были горячим дыханием на её губах. — Без оговорок.

Его руки, тёплые и твёрдые, легко, почти невесомо коснулись её бёдер. Резким, но не грубым, уверенным движением он притянул её к себе, соскользнувшей с края дивана. Лиана почувствовала тепло и силу его тела, уловила ровный, спокойный ритм его дыхания, который так контрастировал с её собственным прерывистым всхлипыванием. Его левая рука осталась лежать на её бедре, пальцы впились в тонкую ткань джинс, а правая мягко, но с непререкаемой твёрдостью прикоснулась к её щеке, заставляя её смотреть ему в глаза.

— Такова моя натура, — произнёс он низко, губы почти коснулись её кожи, когда он говорил. — Всё, чего я хочу, должно принадлежать мне. И только мне. Полностью.

Он наклонился и поцеловал её. Сначала это было лёгкое, исследующее прикосновение — проверка, вопрос. А затем — настойчивее, глубже, требовательнее, как будто он пил из неё саму её суть. Лиана ощутила тепло и влажность его губ, лёгкий, горьковатый аромат выдержанного виски, смешанный с чистым, электрическим запахом его кожи и озоном от грозы, врывающимся в комнату. Молнии вспыхивали снаружи, и в эти ослепительные мгновения его лицо — резкие скулы, тени под глазами, линия упрямого рта — казалось одновременно неотразимым и пугающе опасным, как обрыв над пропастью.

И Лиана ответила на поцелуй. Искренне, страстно, уже почти привычно, потому что где-то в глубине её собственное, давно подавляемое желание наконец совпало с его грубой, не скрывающей себя настойчивостью. Мысль пролетела, как вспышка: «Неужели я снова позволяю это? Снова отдаюсь этому... этому вихрю?» — и одновременно этот вопрос не пугал, а заставлял кровь бежать быстрее, а сердце — колотиться с такой силой, что она слышала его в ушах.

Он удерживал её, прижимая к своей груди, рука на бедре сжимала сильнее, властно, вторая — на щеке — не позволяла оторваться. Его поцелуй превратился в нечто большее — в заявление, в захват, в поглощение. Каждое движение губ, каждый контакт языков был полон немого, но ясного желания. Она чувствовала всю его сдержанную силу — силу, которая была и притягательной, и подавляющей.

В порыве нарастающей страсти он аккуратно, но с непреодолимой силой приподнял и развернул её, усадив к себе на колени лицом к себе, так что она оказалась полностью заключённой в объятия, её ноги по бокам от его бёдер. Лиана почувствовала, как их тела совпали, как тепло и напряжение слились воедино, его дыхание стало её дыханием. Сердце стучало бешено, её руки сами обвили его шею, пальцы вцепились в волосы у затылка. Мысли кружились, спутывались, оставляя только суть: «Я отдаюсь... снова и полностью. И остановить это невозможно... да я и не хочу».

Гроза бушевала с новой, яростной силой. Каждая ослепительная вспышка молнии, каждый оглушительный удар грома делали этот момент сюрреалистичным, нереально острым, наполненным до краёв первобытной страстью и предчувствием. Лиана поняла: последние остатки её сопротивления, её гордости, её страха — всё растаяло под этим напором. Осталось лишь чистое, неконтролируемое желание быть с ним, чувствовать его, отдаться этой силе и позволить его власти, его жажде и его страсти слиться с её собственным внезапно вырвавшимся на свободу пламенем.

Он смотрел на неё в промежутках между поцелуями, и его взгляд становился почти болезненно жадным, изучающим, впивающимся. Каждое мгновение, каждый изгиб её тела под его руками, каждый её прерывистый вдох, лёгкий, едва уловимый аромат её кожи и шампуня в волосах — всё это сводило его с ума, разжигало огонь, который он так тщательно контролировал. Ему хотелось прочувствовать её ещё сильнее, утонуть в этой невинной, но смертельно опасной для него сексуальности, в этой поразительной смеси упрямства и податливости, в её мягкой, но невероятно стойкой энергии.

Он провёл большой, тёплой ладонью по её спине, под тонкой тканью свитера, почувствовал, как под его прикосновением пробежала судорожная дрожь, и не отпустил, а прижал ещё ближе. Поцелуй не прерывался, становясь глубже, влажнее, отчаяннее, переплетая их дыхания в единый клубок. Его руки не знали покоя: одна крепко держала её за бедро, утверждая владение, другая скользнула вверх по её руке, к плечу, к шее, подхватывая, направляя, заявляя права.

И тогда, без единого лишнего слова, одним плавным, мощным движением, он подхватил её на руки. Лиана чуть взвизгнула от неожиданности, чувствуя, как земля уходит из-под ног, как её тело весомо и доверчиво settles в его объятиях. Их губы всё ещё были слиты, поцелуй не прерывался ни на секунду, дыхания смешивались, а сердца отбивали один и тот же неистовый ритм — ритм приближающейся развязки.

Он сделал два широких шага, почти не касаясь пола, и через мгновение её спина почувствовала прохладу шелковистого постельного белья. Он уложил её на широкую кровать, но не отдалился ни на сантиметр, опустившись сверху, так что не осталось ни малейшего промежутка между их телами. Каждое прикосновение теперь было горячим, властным, не скрывающим своего намерения. Лиана оказалась под ним, её руки всё ещё цепко держались за его плечи, но он теперь контролировал всё — каждый сантиметр, каждый жест, каждый вздох.

Она чувствовала его — всю его сосредоточенную силу, его прорывающуюся сквозь ледяной контроль страсть, его жажду обладать каждым мгновением, каждым её вздохом. Его взгляд, в котором странно сочетались тёплый огонь желания и холодная сталь собственника, не отпускал её ни на миг. Казалось, он хотел запечатлеть, впитать, присвоить каждый изгиб её лица при вспышках молний, каждый оттенок её кожи, каждое непроизвольное движение — всё, что делало её уникальной, всё, что теперь, по его безмолвному решению, должно было принадлежать ему.

Гроза за окном достигла апогея. Ветер рвал шторы, заставляя их биться, как паруса, молнии разрывали небо снова и снова, и в каждом этом всплеске слепящего белого света он видел её — глаза, широко раскрытые от смеси страха и восторга, растрёпанные волосы на подушке, полуоткрытые губы. И каждый раз это зрелище делало его желание ещё более неудержимым, ещё более всепоглощающим.

Он не говорил больше ни слова. Но всё в нём — каждое движение его тела, каждый жест его рук, каждый глубокий, немного хриплый вдох — кричало об одном с неумолимой, пугающей ясностью: он хочет её. Целиком. Полностью. Без остатка. Здесь и сейчас. И никакая гроза на свете не сможет сравниться с бурей, которую он готов обрушить на неё.

И в этот миг, когда его терпение лопнуло, он одним резким, точным движением стянул с неё тонкую блузку. Ткань мягко соскользнула, и она осталась перед ним, полуобнажённая, кожа мурашками от прохлады воздуха и жгучего взгляда. Он не останавливался — его пальцы нашли застёжку лифчика, щелчок прозвучал невероятно громко в тишине между раскатами грома, и вот он уже срывает его, отбрасывая в сторону.

Его губы жадно, с необузданным вожделением, приникают к её груди, целуя, кусая, покоряя. Он дышал горячо и прерывисто, а она издала приглушённый, глубокий стон, в котором смешалось наслаждение и что-то ещё — почти испуг от этой всепоглощающей интенсивности. Её руки вцепились в его волосы, не зная, отталкивать ли или притягивать ближе.

Не отрываясь от её кожи, он дотянулся до ширинки её кожаных брюк. Металлическая молния расстегнулась с резким, властным звуком. Его рука уже скользнула внутрь, коснувшись горячей кожи живота, когда она вдруг пришла в себя.

Её рука резко накрыла его, остановила. Она оттолкнула его плечо, отстраняясь на дюйм, чтобы перевести дух.
— Адам, остановись, — выдохнула она, и в голосе её была хрипотца и мольба.

Он замер, приподнялся, чтобы взглянуть на неё. В его глазах, тёмных и горящих, вспыхнула злость, почти ярость.
— Ты опять? — его голос прозвучал низко, сдавленно. — Опять меня останавливаешь?

— Да, — прошептала она, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу.

— Я не могу остановиться, — прошипел он в ответ, и это прозвучало как признание и как приговор. — Не сейчас. Не с тобой.

И он снова накрыл её собой, его поцелуи стали ещё настойчивее, ещё требовательнее. Он стянул с неё брюки одним грубым, но ловким движением, и вот она уже осталась лишь в тонком, тёмном белье, уязвимая и дрожащая под его взглядом. Его губы снова нашли её губы, затем спустились к шее, к ключице, снова к груди, оставляя на коже горячие следы, а потом и ниже — к плоскому животу. Каждое прикосновение было заявкой на владение.

Его рука, большая и тёплая, легла на последнюю преграду — край её нижнего белья. И в этот миг она снова нашла в себе силы. Её пальцы впились в его запястье, останавливая движение.

— Я серьёзно, — сказала она уже твёрже, глядя ему прямо в глаза, в которых бушевала буря. — Нет. Я не могу. Не сейчас.

Он замер, его дыхание было тяжёлым, как у загнанного зверя.
— Почему? — вырвалось у него, и в этом одном слове была целая вселенная непонимания и фрустрации.

— Потому что я не хочу этого сейчас. Правда не хочу, — сказала она, и её голос дрогнул, но не от страха, а от странной, пронзительной ясности.

На секунду в комнате повисла тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием и воем бури за окном. Затем он с глухим, яростным звуком, собрав всю свою мощь и волю, откатился от неё и рухнул на спину рядом. Его мускулы были напряжены до предела, кулаки сжаты, а грудь тяжело вздымалась.

Она лежала в шоке — и от нахлынувшей страсти, и от собственной смелости, и от того, что он всё же остановился. Дрожащими руками она натянула на себя сброшенное одеяло, прикрываясь. Потом повернула голову и посмотрела на его профиль, резко очерченный в полумраке.

— Я же говорила тебе, — тихо, но чётко произнесла она, — что хотела бы, чтобы... это было с любимым человеком.

Он резко повернул голову, и в его взгляде вспыхнула такая бешеная, холодная ярость, что ей стало физически страшно. Внезапно его рука метнулась вперёд, и его пальцы с силой впились в её челюсть, заставляя смотреть прямо на него.

— Что ты сказала ?! — прошипел он, и каждое слово было отточенным, как лезвие.

Она, не понимая, смотрела на него широко раскрытыми глазами, а затем, собравшись с духом, убрала его руку со своего лица.

— С любимым человеком, Адам, — повторила она, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Ты же слышал меня.

Он сел на краю кровати, его спина была напряжена, плечи — каменными глыбами.

— Ты, кажется, так и не поняла, — проговорил он ледяным тоном, не оборачиваясь.

— Не поняла что?

— Не будет у тебя никакого любимого человека.— он обернулся, и его глаза были пусты и опасны. — Ты будешь принадлежать только мне. Никто. Никогда. Другой к тебе не прикоснётся. Если это произойдёт — я убью любого, кто это сделает. Просто убью. Поверь, я способен на это.

Он встал, и его фигура в полумраке казалась огромной и абсолютно чужой.
— Посмотрим, как долго ты будешь ещё убегать от этого.

И, не надевая футболку, он резко вышел из спальни, громко хлопнув дверью. Звук слился с ударом грома.

Лиана осталась одна посреди огромной кровати, закутанная в одеяло, в полной растерянности. Комната, ещё секунду назад бывшая эпицентром страсти и жара, теперь была наполнена ледяным, гнетущим одиночеством и бешеным вихрем невысказанных чувств — его ярости, её страха, их общего непонимания и той невероятной силы притяжения, которая, казалось, только усилилась после этого срыва.