ГЛАВА18- «Горькое признание»
«Иногда чувство приходит не как счастье, а как потеря равновесия.
Ты ещё стоишь — но уже знаешь, что падаешь.»
Винсент вернулся поздно. Его присутствие мгновенно изменило атмосферу дома — воздух будто стены сами вытянулись по струнке. Его голос, низкий и не терпящий возражений, разрезал тишину холла:
— Винали, — сказал он, неспешно снимая перчатки. — Передай всем. Ужин через двадцать минут. Спуститься всем без исключений. И нашим юным гостьям тоже. На этот раз — ни единой уважительной причины.
Винали лишь коротко кивнула — жест был полон безмолвного понимания и безусловного подчинения. Это было не приглашение, а приказ.
Лиана лежала на кровати, уставившись в узор на потолке. Слёзы уже высохли, оставив после себя лёгкую припухлость век и холодную, тяжёлую пустоту внутри. Острая боль постепенно кристаллизовалась в тихую, незыблемую решимость. Она мысленно перебирала события, выстраивая их в логическую цепь, не позволяя эмоциям снова захлестнуть себя.
В коридоре за дверью послышались нервные, беспорядочные шаги — кто-то метался туда-сюда.
Эмма, поднявшись наверх, застала Сантьяго в самом разгаре этого тревожного патрулирования.
— Что случилось? — спросила она резко, преграждая ему путь.
Он поднял на неё виноватый, измождённый взгляд.
— Луциана... всё устроила. Как и планировала.
— Что именно «устроила»? — Эмма скрестила руки на груди.
Сантьяго коротко, сдавленным голосом, изложил суть: холодный расчёт Луцианы, подстроенную сцену, роль Гретты и то, как Лиана стала невольной свидетельницей.
Эмма сжала кулаки.
— Это же... подло!
— Знаю, — прошептал он. — И я виноват. Я видел, что она задумала, и не остановил.
Дверь в комнату сестёр оказалась приоткрыта. Они вошли.
Лиана лежала, отвернувшись к стене, но по её дыханию было ясно, что она не спит.
— Ли... — начала Эмма, осторожно садясь на край матраса.
— Я в порядке, — тихо, но чётко ответила Лиана, поворачиваясь к ним. Её лицо было бледным, но спокойным.
— Он просто воспользовался моментом, — произнесла она ровным, аналитическим тоном, будто говорила о постороннем. — А я оказалась рядом. Удобный объект.
Эмма сглотнула, чувствуя, как гнев закипает у неё внутри.
Сантьяго присел на свободный стул, соблюдая дистанцию.
— Лиана, — начал он осторожно, — я не оправдываю его. Но он... такой, какой есть. За все годы я не видел, чтобы он по-настоящему чувствовал что-то к кому-то. Кроме семьи. Эмоции для него — слабость или инструмент.
Лиана слабо улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли тепла.
— Я уже всё поняла. И вывод прост. Держаться от него подальше. Насколько это возможно в этих стенах.
Эмма молча кивнула, её сердце сжималось от беспомощности.
— Кстати, — добавила она, — Винсент велел всем быть на ужине. И... эта женщина тоже будет.
— Замечательно, — безразличным тоном ответила Лиана. — Пусть приходит. Чем хуже — тем лучше.
— Ты спустишься?
— А почему бы и нет? — Она подняла голову, и в её глазах вспыхнул холодный, стальной огонёк. — У меня нет причин прятаться. И я не намерена выглядеть жертвой.
Сантьяго наблюдал за ней, и впервые за этот вечер в его взгляде мелькнуло нечто вроде облегчения. Она держалась. С достоинством. И в этом была её сила.
Комната Адама
Адам стоял перед зеркалом, автоматически застёгивая манжеты. Его движения были отточенными, но мысли — хаотичным роем.
Сквозь этот шум пробивалась одна-единственная фраза, чёткая и режущая, как лезвие
«Если это у меня и будет, то только с любимым человеком.»
Эти слова, произнесённые тихим, но твёрдым голосом, жгли его изнутри назойливым, необъяснимым беспокойством.
Луциана вышла из ванной, её образ был безупречен: влажные волосы убраны в элегантную гладкую причёску, на плечах — халат Адама. Она смотрела на него с видом полновластной хозяйки положения, удовлетворённой и спокойной.
И в этот момент раздался чёткий, негромкий стук.
Луциана, слегка поморщившись, открыла дверь.
На пороге стояла Винали. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Луциане, будто констатируя факт нежелательного присутствия, а затем перешёл на Адама.
— Винсент приказал передать, уже через десять минут ужин. Присутствие всех обязательно.
Она сделала едва заметную паузу, дав словам войти, и, не дожидаясь ответа, развернулась и ушла.
Луциана медленно закрыла дверь и повернулась к Адаму. На её лице играла лёгкая, надменная усмешка.
— Ну что, пойдём? — произнесла она сладковатым тоном.
Он даже не взглянул в её сторону, поправляя складку на рукаве.
— Иди, раз так хочешь.
Его голос был обезличенным и резким, как удар хлыста.
Но она лишь приподняла подбородок, сохраняя маску непроницаемого спокойствия, и без слов вышла из комнаты.
__________________________________
Стол был накрыт безупречно. Первыми, как всегда, спустились мужчины. Адам, Кевин и Томми заняли свои места, обмениваясь редкими, небрежными фразами. Затем вошёл Винсент, и атмосфера мгновенно стала тяжелее, формальнее. Его взгляд, оценивающий и немного отвлечённый, скользнул по сервировке, будто проверяя стратегические позиции перед сражением, о котором знал только он.
Появление Луцианы стало событием. Она вошла неспешно, словно давая всем время оценить её безупречный образ: строгое платье, идеальная укладка, спокойная уверенность во взгляде. Её улыбка была скорее социальной маской, чем выражением радости.
Винсент встретил её кивком, более радушным, чем деловым.
— Луциана. Добро пожаловать. Дядя здоров?
— В полном порядке, благодарю.
Она намеренно выбрала путь, который пролегал близко от Адама, почти касаясь его плеча рукой. Винсент тут же заметил этот неслучайный жест, и на его лице мелькнуло откровенно одобрительное выражение — прямое отражение их давней беседы о том, какой должна быть «правильная женщина» рядом с его сыном.
Адам же сидел, откинувшись на спинку стула, абсолютно неподвижно. Казалось, весь этот ужин, все эти люди — лишь утомительная формальность, которую он вынужден терпеть. Его взгляд был устремлён куда-то в пространство перед тарелкой.
Последней, как будто нарочито не торопясь, спустилась Лиана — следом за Эммой и Сантьяго.
И все мгновенно ощутили разницу.
Её лицо было гладкой, бесстрастной маской. Взгляд — прямым, ясным и настолько холодным, что, казалось, мог заморозить вино в бокалах. Даже её походка изменилась: шаги стали ровными, беззвучными, будто она двигалась не по паркету, а по тонкому льду, выстроив вокруг себя невидимую, но непреодолимую стену.
Луциана бросила едва заметный оценивающий взгляд.
Кевин, наблюдавший за её входом, тихо наклонился к Томми:
— Ты это видишь?
— Вижу, — хмыкнул тот, не отрывая взгляда от Лианы. — Еще одна ледяная глыба в доме.
Адам поднял глаза на звук её шагов. Их взгляды встретились на долю секунды — и он резко, почти грубо, отвернулся, уставившись в окно.
Начался ужин. Первые минуты прошли под знаком делового обсуждения между Винсентом и Луцианой.
— А как дела на вилле в Таормине? — спросил Винсент, разрезая мясо. — Говорили, там были проблемы с реставрацией старой кладки.
— Всё улажено. Привлекли мастеров из Катании. Они понимают в местном камне больше, чем любые приезжие «эксперты», — ответила Луциана, и в её голосе звучало спокойное удовлетворение от того, что дело под контролем. — Кстати, синьор Риккардо из Палермо передал, что ваше предложение его заинтересовало. Он ждёт деталей после сбора урожая.
— Отлично. Я дам знать, — Винсент кивнул, погружаясь в свои расчёты.
Казалось, разговор так и останется в этом деловом, почти скучном русле. Но Луциана, искусно поддерживая тему Сицилии, постепенно смещала фокус.
— Прекрасный остров. Там всё настоящее — и люди, и чувства. Всё проще, — заметила она задумчиво и, сделав паузу, плавно перевела взгляд на другой конец стола. — Вот, например, у нас в гостях такое свежее, настоящее лицо. Мы с младшей сестрой уже говорили. А вы, Лиана, бывали в Италии?
Все взгляды, кроме Винсента, который отхлёбывал вино, думая о чём-то своём, переместились на Лиану.
Она медленно подняла глаза. Её лицо было спокойным, почти пустым.
— Нет, не бывала.
— Жаль. Вам бы понравилось, — продолжила Луциана с лёгкой, обволакивающей улыбкой. — Там ценят и красоту, и характер. А у вас, я вижу, и то, и другое есть. Вам, наверное, лет двадцать два?
— Двадцать три.
— Идеальный возраст. Всё впереди. Учёба, карьера... серьёзные отношения.
Луциана произнесла это как нечто само собой разумеющееся, без намёка на колкость. Просто констатация факта.
Адам, до этого момента хранивший полное, почти презрительное молчание, слегка замер. Он не поднял головы, но его пальцы, лежавшие рядом с ножом, чуть сжались.
— Вы, наверное, ещё не задумывались о чём-то постоянном? — Луциана продолжила, обращаясь к Лиане с видом искренней, почти материнской заинтересованности. — В ваши годы обычно много поклонников, ухажёров... Легко закружиться, растеряться. Нужна твёрдая рука, чтобы направлять.
Эмма, сидевшая рядом с сестрой, нахмурилась, но промолчала, уловив её тактику.
Лиана держала паузу, затем так же ровно и холодно ответила:
— У меня есть своя голова на плечах.
— О, это сразу видно! — Луциана мягко рассмеялась, как бы одобряя её самостоятельность. — Просто иногда голова говорит одно, а сердце... или обстоятельства — совсем другое. Особенно когда внимание льётся со всех сторон. Уверена, вам не приходится скучать в этом плане. В родном городе, наверное, оставляли разбитые сердца?
Это был уже прямой, хоть и завёрнутый в улыбку, вопрос. Вежливый, но настойчивый.
Адам медленно положил вилку. Звук металла о фарфор прозвучал негромко, но отчётливо. Он не смотрел ни на кого, но его челюсть была напряжена.
— Не задумываюсь о таком. — Так же спокойно ответила Лиана.
— Скорее просто не замечаете. — Рассмеялась звонко Луциана.
Сантьяго, видя её досуда, не удержался от последнего, отравленного комментария. Он сказал это с лёгкой, светской улыбкой, будто обсуждая погоду:
— Поразительно, правда? Некоторые люди рождаются со стальным стержнем внутри. Его не согнёшь, можно только сломать. Но зачем? Куда интереснее наблюдать, как он царапает тех, кто пытается.
И, как будто не услышав его намёка, Луциана снова обратилась к Лиане. Её голос был сладким, но в нём змеилось неподдельное любопытство, граничащее с бесцеремонностью.
— Но раз уж зашла речь о характере... А что ваши родители думают о вашей... нынешней ситуации? Они одобряют столь вольные гости? Может сложиться впечатление, что вы из мест, где подобная распущенность является нормой.
Этот вопрос переходил все границы. Лица всех мгновенно изменились. В Адама вселился сам дьявол в этот момент.
Он подскочил с места так резко, что его стул с оглушительным грохотом полетел назад, ударившись о стену. Первым движением он швырнул в сторону Луцианы свой тяжёлый хрустальный бокал. Он пролетел в сантиметре от её головы и разбился о каминную полку вдребезги.
— ЗАТКНИСЬ! — прорвалось у него, и этот рёв был похож на рык. — Я ТЕБЕ СКАЗАЛ, ЗАТКНИСЬ!
Томми и Кевин вскочили мгновенно, как по команде, их стулья тоже отлетели с грохотом. Они ещё не бросались к нему, но уже стояли в полной боевой готовности, блокируя пространство между ним и остальными.
Но Адам не остановился. Он схватил со стола серебряную подставку с горячими соусами и со всей силой швырнул её на пол. Фарфор и металл с грохотом разлетелись, брызги соуса окрасили скатерть и стены кровавыми пятнами.
— Ты что, глухая?! — орал он, его лицо исказила гримаса чистой ярости. — Что за чертовы допросы ты здесь ведешь?!
Винсент поднялся, и его голос прозвучал как удар кнута:
— АДАМ! СЕЙЧАС ЖЕ ОСТАНОВИСЬ!
— Любимый... — Луциана, будто хотела добить его состояние. — Материнской ласки в детстве не хватило, чтобы понять, сила мужчины — не в кулаках.
Эти слова были выстрелом в упор. Точно рассчитанным. Смертельно обидным.
У Адама в глазах помутнело. Рычание, вырвавшееся из его груди, не было человеческим. Он перегнулся через стол, его рука, как стальной капкан, вцепилась Луциане в горло, не столько чтобы задушить, сколько чтобы пригвоздить, унизить, заставить замолчать.
— КТО ТЫ ТАКАЯ?! — он тряс её, его лицо было в сантиметрах от её спокойного.
В этот момент Томми и Кевин навалились на него с двух сторон. Томми обхватил его сзади, сковывая руки, а Кевин с силой отдирал его пальцы от её шеи.
— Адам, всё, хватит! Отпусти! — кричал Кевин.
— Ты с ума сошел?! Остановись! — сквозь зубы выдыхал Томми, пытаясь оттащить его.
В последнем приступе бешенства, когда братья уже оттягивали его, Адам вырвался на секунду и с размаху опрокинул тарелку Луцианы прямо ей на колени. Остатки еды и соуса растеклись по её идеальному платью.
Затем Он обмяк в руках братьев, и они, почти неся его, выволокли из помещения. Дверь захлопнулась. Слышны были только хриплые, матерные слова Томми, удаляющиеся по коридору.
После их ухода стояла абсолютная тишина. Пахло разлитым вином, соусом и страхом.
И тогда Сантьяго, не меняя положения, тихо, но так, чтобы никто не услышал, прошептал в сторону Луцианы
— Допрыгалась, гадюка. Так тебе и надо.
Луциана не вздрогнула. Она медленно посмотрела на грязное пятно на своём платье. Потом подняла глаза. Её лицо было всё тем же — безупречно спокойным. Ни один мускул не дрогнул. Она взяла чистую салфетку, аккуратно промокнула пальцы, отложила её в сторону и, наконец, посмотрела на Винсента.
— Кажется, ужин окончен, — произнесла она своим ровным, мелодичным голосом. — Простите за беспорядок.
Её невозмутимость в этот момент была леденящей, сверхъестественной. Она только что подверглась нападению, её чуть не задушили, её платье испорчено, а она вела себя так, будто пролила на себя каплю воды.
Лиана сидела, словно парализованная. Она не могла отвести глаз от места, где только что бушевал Адам, от красных полос на шее Луцианы, от её ледяного спокойствия. В её собственном шоке было нечто большее, чем просто страх. Было осознание. Осознание того, в какую трясину диких, первобытных страстей и расчёта она попала. Её сердце бешено колотилось, а в ушах стоял звон.
Эмма от шока встала с места, и в недоумении смотрела на всех кто остался. Винсент тяжело опустился на стул, его лицо было пепельно-серым от гнева. Он смотрел на сломанную мебель, разлитое вино и понимал, что только что стал свидетелем не просто срыва, а краха какого-то хрупкого внутреннего порядка в его собственном доме.
И только Луциана казалась островком абсолютного, непостижимого спокойствия в этом море хаоса. Она выдержала бурю, даже не намочив платье — во всех смыслах, кроме самого буквального.
Винсент встал со стула и, перед тем как скрыться в коридоре, остановился, повернулся к Луциане и, стиснув зубы произнес
— Прошу прощения.
Ему было искренне неловко — это чувствовалось. Но Луциана даже не моргнула.
Она сидела идеально ровно, откинув за плечо волосы, словно всё произошедшее было частью давно рассчитанного плана. На лице — безупречная, чуть хищная улыбка.
Затем её взгляд скользнул к Лиане.
И, к полному удивлению всех присутствующих, она сказала совершенно спокойно, даже почти мягко, но настолько холодно, что слова резали
— Вот что ждёт девушку, которая захочет провести с ним всю свою жизнь. Сначала любит. — она явно намекала про их, совсем недавнюю близость. — Потом готов убить. — Она посмотрела четко в глаза Лиане. — Такова его натура. Ее не изменить.
Лиана замерла.
Эмма тоже.
Сантьяго перестал дышать — так показалось со стороны.
Луциана медленно поднялась из-за стола, провела ладонью по платью, и с удовлетворённой, почти победной улыбкой направилась к выходу.
Её каблуки отстукивали по мрамору ритм, похожий на аплодисменты самой себе.
Она ушла так же величественно, как и появилась.
Дверь закрылась.
А за столом остались трое — полностью выбитые из равновесия.
Винали отчаянно начала убирать со стола, раздражённо бормоча проклятия в сторону Луцианы то громче, то тише, словно не могла решить, стоит ли себя сдерживать.
Эмма, всё ещё сидя, выдохнула:
— Это... что сейчас было?Он ...он настоящий псих. А она..
Сантьяго провёл рукой по лицу, устало и зло одновременно:
— У Адама вспыльчивый характер. Мы такое видим всю жизнь.
Иногда бывают периоды... когда он выходит из себя.
Он посмотрел на дверь, за которой исчезли мужчины, и тихо добавил
— Но она... она куда хуже, чем он. Поверьте.
Лиана, снова чувствуя, как внутри что-то сжимается, тихо сказала:
— То есть она... просто сказала мне всё это прямо в лицо?
Сантьяго покачал головой:
— Ты не поняла.
Его голос стал тише, почти грустнее.
— Она специально спровоцировала его. Она знала, куда давить.
Она знала, как вывести его так сильно, чтобы ты увидела именно это.
И знала, что у него на неё давняя ненависть.
Эмма нахмурилась:
— Зачем?
Сантьяго посмотрел на Лиану таким взглядом, в котором было и сочувствие, и горечь:
— Потому что она захотела тебя ранить. Еще и его руками.
Лиана опустила глаза.
Всё внутри было в хаосе — обида, боль, унижение, недоверие, злость на себя, на него, на неё.
Она тихо сказала
— Потрясающе. Просто... потрясающе.
Эмма взяла её за руку.
Сантьяго стоял рядом, молчал и выглядел так, будто ему хотелось всё это исправить, но он никак не мог.
И три человека остались сидеть в этом огромном доме, где только что произошла маленькая персональная катастрофа.
__________________________________
Аделайдшор. Ночь
Машина резко замерла у тротуара, нарушив тишину спального района. Крис вышла, хлопнув дверью, и быстрым шагом направилась к дому, где жили ее кузины. Усталость от дороги тянула плечи вниз, но внутри всё было сжато в тугую, напряжённую пружину. Надо было разобраться. Сейчас же.
Едва переступив порог, она всё поняла по их лицам. В мягком свете лампы Маргарет и Элеонора сидели за кухонным столом, но не ужинали. На столе лежали распечатанные билеты и паспорта — немые свидетели сорванных планов. В воздухе висела тихая паника, густая и липкая, как сироп.
— Что случилось? — вырвалось у Крис, хотя ответ она уже читала в их широких, потерянных глазах.
Они заговорили наперебой, сбивчиво, перебивая друг друга. Про аэропорт, про внезапный и абсурдный запрет на вылет, про «технические неполадки», которые почему-то касались только их. Каждое слово затягивало петлю на шее у Крис туже. Её пальцы непроизвольно сжались в кулаки.
— И вы просто... так это оставите? — её голос прозвучал тише обычного, но в нём зазвенела сталь, от которой женщины вздрогнули.
— Мы постараемся что-нибудь сделать, Крис, — ответила бабушка, Элеонора, проводя морщинистой ладонью по лбу. Голос её дрогнул от беспомощности. — Пока не ясно, что именно происходит. Кто стоит за этим...
— А девочки? — перебила Крис, ловя себя на том, что почти не дышит. Сердце колотилось где-то в горле. — Что с Лианой и Эммой?
— Они там... одни... — прошептала Маргарет, и в её глазах блеснули слёзы. — Мы не можем к ним попасть. Нас не пускают. Это... это пугает больше всего.
Наступила секунда оглушающей тишины. Крис стояла неподвижно, впитывая этот страх, эту беспомощность, и чувствовала, как внутри что-то переламывается. Сомнения, осторожность — всё это сгорело в один миг. Она резко развернулась и, не сказав больше ни слова, вышла обратно в ночь, хлопнув входной дверью.
Прохладный воздух обжёг лёгкие. Она сделала несколько резких вдохов, подошла к своей машине — надежному, белому Ford Escape, купленному когда-то на первые серьёзные деньги. Он был как продолжение её самой: не кричащий, но уверенный в своей силе, готовый к любым дорогам.
Она облокотилась на прохладное стекло водительской двери, положила лоб на руку. Тишину разорвал её голос, тихий, но настолько плотный от решимости, что, казалось, его можно было потрогать.
— Если вас не выпускают из города... то меня выпустят. Я сама со всем разберусь.
Это был тот самый тон. Тон, не терпящий возражений. Тон Крис, которая уже всё решила.
Она села в салон, захлопнула дверь. Тишина и знакомый запах автомобильного освежителя на мгновение обволакивали её. Она включила фары, и два ярких луча вонзились в темноту, высветив путь. Перед тем как завести двигатель, она взяла телефон и набрала короткий номер.
— Крис? — голос матери прозвучал сразу, в нём слышался страх. — Ты уже уехала? Что там? Новости есть?
— Никаких новостей, мама, — ровным голосом ответила Крис, глядя в темноту за лобовым стеклом. Её отражение в нём казалось чужим — твёрдым и холодным. — Они застряли там.
Она сделала паузу, собираясь с мыслями, и добавила немного иначе, смягчив интонацию, будто делясь планом на выходные:
— Помнишь, Тина звала меня к себе погостить? На неделю?
— Да... — осторожно протянула мать. — Но ты же отказалась. Сказала, работы много.
Крис усмехнулась — сухим, беззвучным смешком, который не нёс в себе ничего весёлого.
— А она всё настаивает. Так что, пожалуй, соглашусь. Поживу у неё... пока её родители не вернутся. Сейчас заеду , соберу вещи.
В провисавшей паузе было слышно, как мама на другом конце провода затаила дыхание.
— Будь осторожна, — наконец выдохнула ее мать.
— Всегда, — коротко бросила Крис.
И, уже отключая звонок, она прошептала так тихо, что слова должны были раствориться в обивке салона, но вместо этого наполнили его решимостью:
— Ну что ж, Сильверплейн... встречай гостя.
Рык двигателя нарушил ночную тишину. Машина тронулась с места плавно, но без колебаний. Белый внедорожник растворился в потоке редких ночных огней, повернул на выездную магистраль и взял курс в сторону чужого, неприветливого города, где её ждали свои.
Она заехала домой. Родителей там не было, они были еще на работе оба. Она собрала все нужные вещи, и решительно помчалась на машине к неизведанному.
Через час, когда последние огни Аделайдшора остались позади и вокруг сомкнулась лишь тёмная лента шоссе, она снова сказала вслух, на этот раз глядя прямо в темноту впереди:
— Утром я буду у их порога. Я заберу их домой. Любой ценой.
И ночная дорога, безмолвная и равнодушная, приняла её обещание, унося её навстречу буре, имя которой было — Сильверплейн.
_________________________________
Когда Томми и Кевин, приложив все силы, удерживали взбешённого Адама, в коридоре возник Винсент. Он появился не просто стремительно — он возник, как воплощение гнева, который десятилетиями копился за маской ледяного контроля. Его лицо, обычно бесстрастное, было искажено не просто яростью, а чем-то древним и животным. Это была ярость патриарха, чей авторитет был публично растоптан.
Он в два шага сократил расстояние и, не говоря ни слова, со всей дури отвесил Адаму пощёчину. Звук — хлёсткий, влажный, унизительный — гулко отозвался в пустом холле. Удар был не для того, чтобы причинить боль телу, а чтобы сбить гнев, стереть в порошок дерзость. Адам даже голову не отклонил. Только мышцы на скуле заиграли, а во взгляде, который он вонзил в отца, вспыхнул такой немой, кипящий вызов, что Кевину стало не по себе, и он отвернулся. Томми же, не ослабляя хватки, стиснул зубы так, что на висках выступили вены; в его глазах читалось не просто разочарование — отвращение ко всей этой циркуляции.
— Эту выходку я тебе так просто не забуду. Никогда, — прошипел Винсент, его дыхание было тяжёлым и хриплым, как у загнанного зверя. — Садись в машину и исчезни с моих глаз. Прямо сейчас.
Адам коротко, презрительно фыркнул, будто услышал плоскую шутку.
— Я здесь и на секунду дольше не задержусь.
Он смотрел отцу прямо в глаза — взгляд в упор, взгляд хозяина, который давно перестал бояться гнева своего бывшего повелителя. Затем с силой вырвал руки из захватов Томми и Кевина, резко развернулся и направился к выходу, не оглядываясь.
— Томми! — рявкнул Винсент ему вслед, и в его крике слышалась уже не только злость, но и паническое желание хоть как-то сохранить видимость контроля. — Чего уставился?! Поедешь с ним! Проследи, чтобы он поехал в нашем отель и ничего не натворил!
Томми, бросивший отцу взгляд, полный немого укора, рывком ринулся следом и успел впрыгнуть на пассажирское сиденье в тот миг, когда двигатель «Мерседеса» Адама взревел, разрывая тишину ночи.
Кевин остался один на один с Винсентом. Он сделал шаг вперёд, загораживая отцу путь, и посмотрел на него без страха, только с усталой горечью.
— Ты ведь понимаешь, что такими методами его не исправить. Только оттолкнёшь ещё дальше.
Винсент вспыхнул, его глаза сузились до щелочек.
— Не тебе, мальчик, учить меня, как управлять моей семьёй!
— Было бы славно, если бы ты хоть раз попытался понять нас. Просто поговорить. Не как с проблемой, а как с сыновьями.
Он развернулся и ушёл, оставив Винсента стоять посреди пустого, сияющего мрамором холла, одинокого в своей ярости, растерянности и том тяжёлом, невысказанном страхе, который он прятал за железной маской отца и босса. Страхе перед тем, что его наследник давно вырвался из-под его влияния, и контролировать можно лишь пустоту.
Машина сорвалась с места, как пуля, резина взвыла по асфальту. Адам вдавил педаль газа в пол, будто пытался оставить позади не только особняк отца, но и самого себя, свою ярость, своё бессилие. Скорость росла, сшибая столбы света фар в одну сплошную белую полосу, а ветер за окном выл похоронным маршем.
Томми вцепился в ручку над дверью, костяшки пальцев побелели.
— Что, чёрт возьми, на тебя нашло?! — крикнул он, перекрывая рев мотора. — Ты чуть не устроил бойню на глазах у всех! Ты совсем сошёл с катушек?
Адам не отвечал, его взгляд был прикован к дороге, но видел он, казалось, что-то другое — образ Луцианы с её хищной улыбкой.
— Я хотел её придушить. Смотреть, как гаснет этот чертов огонь в её глазах, — его голос был низким, монотонным, лишённым эмоций, и от этого звучал ещё страшнее.
Томми шумно выдохнул.
— Слава богу, у тебя хватило ума этого не сделать. Хотя бы этого.
— Не будь она женщиной, — Адам бросил на него боковой взгляд, полный мрачной искренности, — я бы не остановился.
— Ладно. Забудем. Поехали в гостиницу, проспись.
— Нет. — Отказ был резким и окончательным, как удар топора. — Я туда не поеду.
— А куда, Адам ?
— По дальше отсюда.
Томми горько усмехнулся.
— А, конечно. В свою неприступную крепость. В свой бетонный бункер, куда ты забиваешься, только чтобы не видеть старика.
— Туда, — мрачно подтвердил Адам.
Томми пристально посмотрел на него, изучая профиль, напряжённый и резкий в свете приборной панели.
— Так что же стало спусковым крючком? То, что она заговорила с Лианой? Или просто то, что она там вообще была?
— При чём тут она?! — Адам взревел так, что стекла задребезжали, и резко дёрнул руль, прижимая машину к обочине. — Прекрати нести эту чушь!
— Это не чушь! — Томми тоже сорвался, впервые за вечер повысив голос до крика. — Я не слепой! Я вижу, что с тобой творится! Ты не из-за Луцианы так взвинчен!
— Что ты хочешь от меня, Томми?! — Адам выкрикнул это, ударив ладонью по рулю. — Признания? Слез? Чего?!
— Правды! Хоть капли честности! Хотя бы с самим собой!
Ответом стал не крик, а действие. Адам с силой ударил по тормозам. Машину резко бросило, её занесло, шины взвизгнули. Не дожидаясь полной остановки, Адам вылетел из машины, с силой хлопнув дверью. Томми выскочил следом.
Они стояли друг напротив друга на обочине пустынной ночной дороги, освещённые только аварийками. И тогда Адам, не сказав больше ни слова, с размаху врезал Томми в челюсть. Удар был жёстким, точным, с оттяжкой — не для устрашения, а чтобы причинить боль. Голова Томми дёрнулась назад, раздался глухой хруст. Он пошатнулся, но не упал.
— Ещё одно слово... ещё одно слово об этом — и я
убью тебя прям здесь, — прошипел Адам, его грудь тяжело вздымалась.
Томми выпрямился, медленно провёл тыльной стороной ладони по разбитой губе, смотря на кровь. И вместо злости в его глазах читалась какая-то странная, печальная ясность.
— Похоже... ты влюбляешься. И это тебя ломает.
Это было похоже на поднесённую спичку к бензину. Следующий удар Адама был сокрушительным — кулак впился в солнечное сплетение, выбивая воздух из лёгких. Томми согнулся пополам, с трудом удерживаясь на ногах, и опустился на одно колено, хватая ртом холодный ночной воздух.
Томми хрипел, и сквозь боль в его голосе прорвалось что-то вроде горького торжества. — Но вот теперь... теперь я уверен на все сто.
Наступила тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием и далёким воем ветра в полях. Спустя минуту они, не глядя друг на друга, поднялись. Без слов сели обратно в машину. И поехали дальше, каждый запечатав внутри ту правду, которая оказалась больнее любых ударов.
Дорога вывела их далеко за пределы Сильверплейна, в мир, где запах асфальта сменился ароматом хвои и сырой земли. Они свернули на частную, идеально ровную дорогу, которая петляла среди густого леса. И в конце её, в окружении высоких елей, возник дом. Не просто дом — заявление. Современный, строгий, из бетона, стекла и тёмного металла.
Он не кричал о роскоши — он излучал холодную, абсолютную мощь и обособленность. Огромные панорамные окна, отражавшие звёздное небо, казались чёрными зеркалами в пустоте.
Это была крепость, построенная на его правилах, на его деньги. Адам давно, очень давно перестал быть финансово зависим от Винсента. Его собственный капитал, заработанный жёстко, рискованно и часто вне тени отцовского имени, не просто соперничал с отцовским — он в некоторых дерзких, новых сферах даже преуспевал. Этот дом, как и многие другие его активы, был куплен на его собственные деньги.
Жить и работать под крылом Винсента было для него не необходимостью, а тягостным долгом. Долгом сына, который он носил как проклятие, как цепи, которые нельзя разбить, не разбив при этом последнее, что связывало их — призрачное понятие «семьи».
Он молча вышел из машины. Томми, поморщившись от боли в боку, последовал за ним.
Внутри царил стерильный порядок. Высокие потолки, полированный бетонный пол, минималистичная мебель итальянского дизайна, несколько мрачных картин на стенах. Всё кричало о деньгах, вкусе и... абсолютном, леденящем одиночестве. Дом был идеален и пуст, как саркофаг.
Адам, не оборачиваясь, направился вглубь.
— Можешь ехать. Тебя не держат.
Томми фыркнул, снимая куртку.
— Ага, конечно. Останусь. Чтобы ты не вздумал снова что-нибудь разнести.
Адам лишь раздражённо махнул рукой, исчезая в тёмном коридоре, ведущем в спальню. Он прошёл прямо в ванную, не включая свет, и встал под ледяные струи душа. Вода била по коже, словно стальные прутья, заглушая шум в голове, смывая с рук воображаемую, но такую липкую грязь позора.
Тем временем Томми, ковыляя, прошёл на кухню. Он щёлкнул выключателем, и мягкий свет залил стерильное пространство из стали и чёрного гранита. Он открыл огромный холодильник — внутри сияли белые полки, на которых одиноко стояла бутылка воды и запечатанная упаковка кофе. Больше ничего.
— Да ты хоть бы позаботился о себе! — крикнул он в пустоту. Ответом был только шум воды из душа.
Томми вздохнул, достал телефон и набрал Винали.
Кухня в особняке Харрингтонов
Винали как раз с силой швыряла в раковину остатки ужина, когда её телефон завибрировал.
— Томми? — она прижала трубку к уху, отойдя от шума воды.
— В его бункере. В лесу.
— Хотя бы так... — в её голосе слышалось облегчение, смешанное с усталостью.
— Слушай, тут даже мыши сдохли бы с голоду. Организуй, чтобы кто-то привёз провизии. Марку передай. Адам отсюда скоро не выдвинется.
— Поняла. Разберусь.
Она положила телефон на стол. В кухне, несмотря на поздний час, всё ещё сидели Эмма, Сантьяго и Лиана.
Сантьяго, наблюдавший за ней исподлобья, спросил тихо
— Что там у них?
Винали резко обернулась к нему.
— А тебе-то какое дело? Уехали в загородный дом.
Сантьяго удивлённо приподнял брови.
— И с чего сразу агрессия? Я просто спросил.
Винали не удостоила его ответом, лишь принялась лихорадочно рыться в блокноте для списков.
В этот момент Лиана тихо подняла голову. Её лицо казалось восковым, глаза — слишком большими и пустыми, будто она всё ещё смотрела на разбитую вазу и слышала тот ледяной голос.
— А куда... он уезжает обычно? — её шёпот едва долетел до других. — Когда вот так... взрывается?
Сантьяго перевёл на неё взгляд, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на жалость.
— В такие моменты? — он тяжело выдохнул. — Туда, где ему не нужно быть ни сыном Винсента Харрингтона, ни главой семьи.
Эмма обняла сестру за плечи, пытаясь согреть её.
— Не думай о нём сейчас, Ли. Думай о себе.
Но Лиана лишь отвела взгляд в тёмное окно, где её собственное отражение смешивалось с ночью, пытаясь найти в этой темноте хоть какие-то ответы, которые не решались произнести вслух.
__________________________________
Машина Марка, тяжёлая от продуктовых пакетов и свёртков с базовыми вещами, плавно отделилась от последних городских огней и растворилась во влажной темноте загородной трассы. Два ярких луча фар дрожали на мокром асфальте, выхватывая из тьмы края дороги, частокол сосен и набегающие знак. Марк одной рукой уверенно водил по знакомому серпантину, другой — набрал быстрый номер. В динамике раздались ровные гудки.
— Что там у тебя? — голос Энгимона на том конце был спокоен, почти монотонен, но в этой ровности сквозила привычная, хищная внимательность.
— Адам... — Марк понизил голос до конспиративного шёпота, хотя вокруг на километры не было ни души. — Он не в отеле. Уехал за город, в свой дом, в лес. Совсем один. Ни охраны, ни свиты. Только Томми был с ним, но, кажется, и тот скоро отбудет.
На линии повисла та особая, густая тишина, которая бывает, когда человек не просто молчит, а быстро и хладнокровно перебирает варианты. Марк даже услышал лёгкий скрепящий звук — возможно, перо по бумаге.
— Ты знаешь точное место? — наконец спросил Энди. Вопрос прозвучал ровно, но Марк уловил в нём лёгкий, металлический отзвук интереса.
— Уже почти на месте. Сделаю дело — доставлю провизию, как просили, — и сброшу вам точные координаты. Подъезд один, дорога глухая.
— Отлично, Марк. Это... весьма ценные сведения.
Связь оборвалась коротким гудком. Марк отложил телефон на пассажирское сиденье, и его лицо в тусклом свете приборной панели на мгновение исказила лёгкая гримаса — не то сомнения, не то усталости от этой вечной игры в шпионаж между кланами. Он прибавил газу, и машина резче рванула вперёд, в глотающую свет темноту хвойного леса.
__________________________________
В особняке Харрингтонов, в просторной, но теперь казавшейся невыносимо тесной комнате гостей, царила иная тишина — выжатая, густая, как тяжёлый сироп. Она впитывала в себя каждый шорох простыней, каждый прерывистый вздох. Воздух был пропахан лавандой и солью от высохших слёз.
Лиана лежала на спине, уставившись в потолок, где узор из теней плясал от уличного фонаря. Душ смыл косметику и пыль дня, но не смог смыть тяжёлую, свинцовую тяжесть с души. Она обхватила подушку так крепко, что пальцы задеревенели, пытаясь хоть за что-то уцепиться в этом внутреннем шторме. Чувства метались внутри, как пойманные птицы: уколы обиды, жгучее унижение, тупая тоска и какая-то непонятная, щемящая тревога, которая была хуже всего.
Эмма сидела на краю своей кровати, медленно перебирая прядь почти сухих волос. Её взгляд, усталый и полный беспокойства, не отрывался от сестры.
— Как ты? — её вопрос прозвучал негромко, растворяясь в тишине, но донёсся с абсолютной ясностью. — По-настоящему.
Лиана медленно, будто скрипя всеми суставами, повернулась на бок. В полумраке её лицо казалось бледным и очень юным, а глаза — огромными, полными недетской усталости.
— Не знаю, Эм. Честно. Всё будто... перепуталось в клубок. Здесь больно, — она прижала ладонь к груди, — и обидно, и... страшно. А чего именно боюсь — сама не пойму. Не из-за него, кажется. Из-за всего.
Эмма тихо, с грустной нежностью фыркнула.
— Это ты говоришь? Та самая Лиана, которая могла послать к чёрту любого парня, даже не моргнув глазом? Чтобы ты из-за мужчины рыдала в подушку... — она покачала головой, — этого я ещё не видела. Ни разу.
Лиана нахмурилась, защитная стена на мгновение вернулась в её позе.
— Я не из-за него плакала. Не совсем из-за него...
— Ну конечно, — Эмма мягко, но настойчиво перебила её, скрестив руки на груди. — Из-за ситуации. А ситуация эта — целиком и полностью он, Ли. Не обманывай саму себя, хотя бы здесь, со мной.
Лиана зажмурилась, снова откинулась на спину. Тишина снова наполнила комнату, но теперь она была другой — натянутой, ожидающей. Признание висело в воздухе, невысказанное, но уже очевидное для них обеих.
Эмма глубоко вздохнула. Она села на пол, прислонившись спиной к матрасу, и теперь её голос звучал не сверху, а снизу, как исповедь в темноте.
— Я спрошу один раз. Самый последний. И ты ответишь не мне, а себе. Правду. — Она сделала паузу, давая словам улечься. — Лиана... у тебя есть чувства к Адаму Харрингтону? К этому сложному, опасному, взрывному человеку?
Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неумолимый. Лиана не дышала. Минуты растягивались, наполненные биением её собственного сердца, которое стучало где-то в висках. Внутри шла тихая, отчаянная борьба: привычная броня рациональности против нового, хрупкого и пугающего роста чувства. Она видела его ярость, его разрушительность. Но видела и что-то ещё — ту боль в его глазах, которую он так яростно прятал, то одиночество, которое было ей так знакомо.
И тогда она открыла глаза. В полумраке они блестели не от слёз, а от странной, чистой ясности. Она смотрела не на сестру, а сквозь неё, прямо в самую суть своего смятения. Когда она заговорила, её голос был тихим, низким, но абсолютно чётким, без дрожи и без тени сомнения. Каждое слово было выстрадано и выверено в той долгой тишине.
— Да. Кажется... да. У меня есть чувства к Адаму Харрингтону.
Она сказала это. Вслух.
Эмма замерла, словно превратилась в статую. В её глазах отразилось не удивление — она-то ждала этого, — а скорее глубокая, щемящая тревога. И одновременно — понимание. Признание прозвучало не как слабость, а как самый смелый и страшный поступок, на который была способна её гордая сестра.
На той грани, где признание уже прозвучало, но все его последствия — огромные, пугающие и неизбежные — ещё только нависли в будущем, как грозовая туча над хрупким миром, который уже никогда не будет прежним.