ГЛАВА17- «Провернула с ней игру»
«Сильные люди не любят свидетелей своей слабости.»
Утро в особняке оказалось неожиданно тихим. Сквозь тяжёлые шторы пробивались мягкие золотистые лучи, прорисовывая на полу узоры. Лиана проснулась медленно, будто поднялась со дна тёплого сна — и первым же ударом вернулась память о вчерашнем.
Адам.
Его рука на её талии.
Тепло его дыхания возле губ.
Этот поцелуй — глубокий, уверенный, такой, что до сих пор будто отпечатался у неё на коже.
Она даже глаза толком не успела открыть, а сердце уже бешено стучало, как будто всё произошло заново. В животе снова возникло то странное тянущее чувство, лёгкая дрожь пробежала по спине.
«Я правда опять это сделала... мы правда...»
Она прикрыла лицо ладонями, пытаясь хоть как-то остановить глупую, довольную улыбку.
— Ты что там, краснеешь? — раздался голос справа.
Эмма возле кровати, уже полностью одетая, волосы аккуратно собраны. Она выглядела подозрительно бодрой, будто вовсе не ложилась в четыре утра.
Лиана резко убрала руки.
— Ты... давно не спишь?
— Довольно, — пожала плечами Эмма. — Я встала так рано, что мы с Вмнали уже успели позавтракать. Я даже кофе дважды успела выпить.
Лиана медленно села, полностью укутываясь одеялом, будто оно могло скрыть её смущение.
— Эм... — она села ещё ближе к краю кровати. — Можешь... принести мне завтрак сюда?
Эмма моргнула, будто не расслышала.
— Сюда? В постель?
— Ну... ты же всё равно внизу была... — неуверенно протянула Лиана. — И я очень устала. Ноги гудят. Голова ещё немного...
Эмма скрестила руки и прищурилась:
— Лиана... я тебе кто? Сестра? Да. Служанка? Нет.
— Эм... пожалуйста, — Лиана наклонила голову и включила коронное: большие, немного виноватые глаза. — Ну совсем чуть-чуть. Один единственный раз.
— Один? — хмыкнула Эмма. — Так ты каждый раз так говоришь.
Лиана состроила ещё более жалобную мордашку, накрыв себя одеялом по плечи, как котёнок, который явно продумывает манипуляцию.
Эмма отвернулась, но уголок губ всё равно дрогнул.
— Ладно! — сдалась она. — Ладно-ладно, принесу. Но только потому, что ты вчера... ну... — она замяла фразу, отчего сама покраснела. — У тебя вечер явно был насыщеннее моего.
Лиана закрыла лицо ладонями и тихо простонала
— Я знала, что ты намекнёшь на это.
— Куда уж без этого, — победно улыбнулась Эмма. — Всё, жди. Только под одеялом не забудь умереть от стыда, пока я хожу.
Она вышла, закрыв за собой дверь.
Как только она ушла, Лиана бессильно упала на подушки, уткнувшись лицом в них, и прошептала в глухую ткань:
— Откуда взялись все эти эмоции?
Внутри всё снова затрепетало.
Она прикоснулась пальцами к губам — как будто там всё ещё ощущался вкус его поцелуя.
В комнате Адама стояла ровная, насыщенная тишина — такая, что будто сама воздух боялась тревожить. Сквозь неплотно прикрытые шторы пробивался мягкий утренний свет, ложась на серые стены и графитовый ковер. Всё вокруг выглядело идеально упорядоченным — как и всегда.
Адам вышел из душа, проводя рукой по мокрым волосам. Капли воды стекали по шее, а он уже мысленно просматривал список дел на сегодняшнее утро — переговоры , отчёт по грузу, звонок Лоренцо, проверка людей на нижней ветке.
Это был его привычный внутренний порядок — строгий, рациональный, выстроенный десятилетиями дисциплины.
Он открыл шкаф, выбрал, как обычно черную рубашку, накинул её на плечи — и в этот момент, когда пальцы привычно застёгивали пуговицы, мысли внезапно оборвались.
Будто кто-то резко нажал паузу в его голове.
Вспомнились губы Лианы.
Её дыхание.
Её близость — такая мягкая, такая живая, такая настоящая.
Он медленно застыл, будто тело отказалось подчиняться привычному автоматизму. Рука остановилась на середине груди, пуговица соскользнула.
«Вот только этого мне сейчас не хватало,»— раздражённо пронеслось у него в голове.
Но вместо того чтобы отбросить мысль, как любое другое отвлечение, она наоборот крепла, медленно, уверенно, почти нагло.
Он вспомнил её взгляд, когда отстранился. Как она смотрела на него не испуганно, не растерянно, а... будто видела в нём то, чего он в себе ненавидел — настоящего.
И в груди что-то кольнуло. Лёгкое, почти невесомое, но такое, что сбило дыхание.
Он резко выдохнул, нахмурился — как будто мог своим недовольством заставить чувства замолчать.
«Тянет ли меня к ней на самом деле?»
Мысль была быстрой, как вспышка, но настолько честной, что он даже чуть напрягся — не привык таким вопросам внутри себя. Не привык давать себе пространство для сомнений, желаний и, тем более, слабостей.
Он представил на секунду, что она исчезнет из дома.
Что вернётся в свой город. Что он никогда больше не увидит ее, как и всех остальных.
«И что тогда?»
Ответ всплыл сам:
«Всё будет как и было.»
Он даже чуть кивнул себе — механически, уверенно. Как при подписании какого-то нейтрального решения.
Но одновременно с этим в груди медленно, неприятно сжалось.
Будто пустота внутри расширилась.
Будто стало... тише.
Он нахмурился сильнее, будто злился на собственное тело, на собственную реакцию.
Адам поднял голову, смотря на своё отражение в зеркале: всё тот же холодный взгляд, всё та же стальная линия челюсти, но в глазах будто что-то промелькнуло — искра раздражённой растерянности.
Он медленно втянул воздух, выпрямился.
И тихо, но чётко сказал вслух, как приказ самому себе:
— Я не могу себе этого позволить.
И пуговицы снова застегнулись — теперь уже с резкой, даже злой точностью.
Как будто он пытался зашить обратно ту трещину, которую сам же не заметил, как допустил.
Внизу.
Холл особняка был залит холодным утренним светом, проникающим сквозь высокие окна. В этой стерильной, почти музейной тишине, нарушаемой лишь тихим тиканьем напольных часов, стояли двое — Адам и Томми.
Адам, прислонившись к мраморному камину, был воплощением ледяного спокойствия. Он изучал что-то на экране своего телефона, его внимание было абсолютно сфокусированным, будто в этой комнате кроме него никого не существовало. Лишь лёгкий, почти незаметный наклон головы выдавал его полную осведомлённость о каждом звуке в пространстве.
Томми, напротив, излучал усталую, скучающую энергию. Он лениво переминался с ноги на ногу у окна, его взгляд, полный немого раздражения, скользил по пустынному двору. Он не проверял телефон — он просто ждал, и каждая секунда этого ожидания, казалось, усиливала его плохо скрытое недовольство происходящим вокруг.
Дверь из кухни отворилась с мягким щелчком, нарушив хрустальную тишину. В проёме появилась Эмма с небольшим подносом в руках. На серебристой поверхности аккуратно располагались чашка с дымящимся кофе, идеальный круассан и маленькая фарфоровая пиала со свежими ягодами — завтрак для Лианы.
Она двинулась через холл стремительно, почти на цыпочках, её шаги были лёгкими и быстрыми. Но ровно перед началом лестницы её путь преградила фигура, спустившаяся со второго этажа.
Кевин, Он появился внезапно, как тень, и Эмма едва не врезалась в него, с трудом удержав поднос.
— Осторожно, — его голос прозвучал чуть хрипловато от сна, но в нём тут же зазвучала привычная, слащавая игривость. Он аккуратно, с преувеличенной галантностью, придержал край подноса. — Не расплескай, красотка. Мое слабое сердце не выдерживает вида пролитого кофе, которое делала Винали.
Эмма коротко, с лёгкой нервозностью, рассмеялась, поправляя хватку. И в этот самый момент тяжёлая входная дверь распахнулась.
Гратта, невозмутимая как всегда, молча отступила в сторону, пропуская гостью.
Ванесса вошла в хол. Её длинное пальто песочного цвета было безупречно, волосы уложены в строгую, но безумно дорогую укладку.
И первое, что уловил взгляд Ванессы, была картина у лестницы: Кевин, склонившийся к Эмме, его пальцы всё ещё касаются подноса в её руках, а на его лице — та самая, знакомая, лениво-заигрывающая улыбка. И ответная улыбка Эммы, чуть смущённая, но искренняя.
Ревность, острая и ядовитая, вспыхнула в её глазах мгновенно, как спирт на открытом огне. Вся сладкая маска учтивости сползла с её лица, обнажив холодное, сладкое презрение.
Она двинулась вперёд, её каблуки отчётливо стучали по мрамору, отбивая ритм приближающейся атаки.
— Как мило, — её голос зазвучал, как сироп, липкий и приторный. — Утренний спектакль в двух лицах.
Кевин резко выпрямился, его улыбка померкла.
— Ванесса, не начинай.
— Я? Я ничего не начинаю, — она парировала, даже не удостоив его взглядом. Её внимание было приковано к Эмме, которую она изучала, как биолог. — Я просто хочу познакомиться поближе с... нашей общей знакомой. Эмма, верно?
Эмма замерла, спина выпрямилась. Поднос в её руках стал вдруг непомерно тяжёлым.
— А что это у нас? — Ванесса фальшиво-умилённо наклонила голову к подносу. — Завтрак в постель? Какая трогательная забота. Тебе удивительно идёт роль... прислуги. Очень аутентично.
Воздух в холле стал колючим.
— Следи за своими словами, — сквозь зубы произнесла Эмма, пытаясь сохранить равновесие. — Со своими ролями я сама разберусь.
— Конечно, конечно, — Ванесса сделала шаг ближе, её парфюм — тяжёлый, цветочный — накрыл Эмму волной. — Какая ты вся... внимательная. Просто образец заботы Прямо умиляет.
Томми у окна медленно, очень медленно повернул голову, его скучающее выражение сменилось на плохо скрываемый интерес. Адам же, не отрываясь от телефона, лишь чуть приподнял подбородок. Его палец замер на экране. Он слушал.
Кевин сжал кулаки, его челюсть напряглась.
— Ванесса, хватит. Это не смешно.
— О, милая, — проигнорировала его Ванесса, обращаясь исключительно к Эмме, — видишь эти часы? — Она с изяществом манекенщицы вытянула руку, демонстрируя тонкое запястье с массивными, усыпанными мелкими бриллиантами часами. — Лимитированная коллекция. Лука Мерсье. Имя ничего не говорит, да? Эти часы стоят больше, чем твоё, я уверена, скромное образование. Или даже машина. Если она у тебя, конечно, есть.
— Оставь их себе. — Эмма было хотела уже развернуться и уйти, но Ванесса продолжила.
— Уже уходишь? И нам пора. — Она положила руку на плечо Кевина. — Я сегодня должна попасть на оперу Федерико Ламбрелли. Хотя тебе наверняка не понять кто это , и что это такое. — она выдала ядовитый тихий смех.
В её голосе змеилось откровенное удовольствие от собственного превосходства.
И вот тогда из-за поворота лестницы раздались шаги.
Неспешные. Твёрдые.
Лиана спускалась вниз.
Сначала в её позе читалась лишь утренняя расслабленность. Но затем её взгляд скользнул по Эмме — застывшей, с побелевшими от напряжения костяшками пальцев на подносе. Перешёл на самодовольную, ядовитую улыбку Ванессы. Задержался на лице Кевина, который смотрел в пол, явно не зная, как вмешаться.
И всё изменилось.
Мягкость испарилась с её лица в долю секунды. Взгляд стал острым, сфокусированным, холодным, как лезвие скальпеля. Она не ускорила шаг. Она просто завершила спуск и встала рядом с сестрой, приняв такую же, чуть отстранённую позу.
Адам наконец оторвал глаза от телефона. Его взгляд встретился с взглядом Лианы на мгновение, и в углу его рта дрогнула едва заметная, одобрительная искорка.
— О, — протянула Ванесса, снова сладко, замечая её. — А вот и старшая сестра, с которой мы плохи знакомы.
Лиана позволила себе лениво, почти снисходительно окинуть Ванессу взглядом с ног до головы. Потом её глаза опустились на те самые часы.
— Давай знакомиться. — произнесла она. Её голос был ровным, спокойным и настолько тихим, что в холле воцарилась абсолютная, давящая тишина. Даже Томми замер, перестав переминаться с ноги на ногу.
— Я как раз слышала ваш разговор. — Лиана слегка наклонила голову, разглядывая часы. — Лука Мерсье — не часовой дизайнер. Он — фотограф из Лотарингии, известный провокационными чёрно-белыми портретами. И он никогда не сотрудничал с часовыми домами.
Ванесса непроизвольно моргнула, её уверенность дала первую трещину.
— Что касается этой модели... — Лиана сделала лёгкий, почти небрежный жест в сторону запястья Ванессы. — «Лимитированная коллекция» — это верно. Было выпущено пять штук. Пятую и последнюю, я слышала продали пару лет назад на закрытом аукционе в Джакарте коллекционеру из Индонезии. Он известен тем, что никогда не расстаётся со своими приобретениями. Об этом писали даже сми.
Лиана сделала паузу, давая словам достигнуть цели. На лице Ванессы уже не было и тени прежней надменности — лишь быстро растущая паника.
— Следовательно, — голос Лианы стал мягче, — твои часы — подделка. Еще и грубая, если присмотреться к гравировке серийного номера. Оригинал гравируется лазером, а здесь... видна ручная работа. Неумелая.
Томми тихо, но выразительно присвистнул, смотря теперь не на Ванессу, а на Лиану с нескрываемым уважением. Кевин выдохнул, и его напряжение впервые сменилось чем-то вроде горького восхищения. Он смотрел на Ванессу, и в его взгляде не было ни капли защитника — лишь, почти жестокое любопытство к её краху.
Адам же не сводил глаз с Лианы. Он наблюдал, как она ведёт эту дуэль — хладнокровно, без суеты. В его обычно пустом взгляде вспыхнул живой, острый интерес, а губы тронула короткая, по-настоящему довольная ухмылка.
Но Лиана уже переходила к следующему пункту.
— Во-вторых, — она посмотрела Ванессе прямо в глаза, и её взгляд был теперь леденящим, — Федерико Ламбрелли. Такого композитора не существует. Возможно, ты имела в виду Федерико Монтеверди? — Лиана чуть склонила голову набок, изображая лёгкое недоумение. — Но его оперы — дело далёкого прошлого, и ни одна из них не идёт в этом сезоне. Вообще нигде.
Она сделала микро-паузу, позволив унижению достичь максимальной глубины.
Ванесса стояла, будто парализованная. Она пыталась что-то сказать, открывала рот, но из горла вырывался лишь хриплый, бессвязный звук.
Лиана плавно выпрямилась.
— Эмма пойдём. Кофе остывает.
Лиана бросила Ванессе через плечо, тихо, но так отчётливо, что слова повисли в воздухе, как приговор
— В следующий раз, когда захочешь кого-то унизить, убедись, что сама стоишь на твёрдой почве. А не на фабричной подделке и выдуманных биографиях.
Она поднялась на первую ступеньку, ведя за собой ошеломлённую Эмму.
В холле воцарилась гробовая тишина.
Ванесса, побледневшая от унижения, резко развернулась и почти рванула к выходу. Каблуки громко стучали по мраморному полу. Кевин поспешил за ней, догнав уже в дверях.
— Эй, стой... куда ты идёшь? — он тихо схватил её за локоть.
— Я этого так не оставлю, — выплюнула она, едва сдерживая дрожь. — Я ещё обеих поставлю на место.
Дверь захлопнулась.
Томми, наблюдавший эту маленькую драму, фыркнул и слегка качнул головой.
Повернулся к Адаму, который всё это время молча следил за лестницей, по которой только что исчезли Лиана и Эмма.
— Надо же... девочка оказывается с познаниями, — с едва заметной ухмылкой сказал Томми.
Адам коротко хмыкнул. Он даже не смотрел на Томми — взгляд всё ещё был направлен туда, где исчезла Лиана.
— Это было понятно сразу, — спокойно ответил он, будто констатировал факт, который для него вообще не вызывал вопросов.
Из-за дальнего коридора послышались уверенные шаги их отца — тяжелые, размеренные. Они с Томми автоматически выпрямились.
Adelaide Shore.
Утро в Эдилайдшоре было хмурым, затянутым серым облаком, будто само небо заранее знало, что хорошего в этот день не случится.
Маргарет и Элеонора ехали к выезду из города почти в тишине — лишь мотор старого универсала глухо рокотал под натяжением, и Маргарет всё сильнее сжимала руль.
— Они там одни... Понимаешь? — пробормотала она, глядя в дорогу. — Крис сказала, что он ушёл. Дэниела нет там, нет!
Элеонора сидела прямая, как стрела, сжатые губы, взгляд острый и тяжёлый.
— Мы это решим.
Но на ближайшем посту, прямо перед шлагбаумом, стояли двое сотрудников в тёмной форме. Они словно ждали именно их.
Маргарет опустила стекло.
— Доброе утро. Представьтесь.
— Маргарет Уитмор и Элеонора Винтер.
Один из сотрудников посмотрел в планшет и почти сразу поднял глаза.
Мужчина тяжело вздохнул — не так, как это делают строгие охранники, а как человек, которому неловко.
— Есть распоряжение. Вас не имеют права выпускать из Эдилайдшора.
— Что?! — Маргарет подалась вперёд. — Это ошибка! Мы должны попасть в Сильверплейн! У нас там дети!
— Мне очень жаль, мадам. Приказ с верхнего уровня.
— С какого "верхнего уровня"?! — рявкнула Элеонора так, что второй охранник инстинктивно выпрямился. — Вы понимаете, что это незаконно?
— Понимаю, — тихо сказал он. — Но приказ подписан. Мы не можем его нарушить.
Элеонора злобно посмотрела на них, потом резко махнула рукой Маргарет:
— Разворачивай.
Маргарет шла на грани паники. Руки дрожали на руле.
— Мам... Что теперь? Что это значит? Как нас могут не выпускать из города?!
— Это всё они, — процедила сквозь зубы Элеонора. — Эти бандиты. Эти... мафиозники. Они решили закрыть нам выход. Чтобы мы не сунулись туда.
— Но... но... — Маргарет начала задыхаться. — Лиана... Эмма... Они же там. Они же совсем одни!
— Ничего, — резко сказала Элеонора. — Сейчас узнаем, кто дал этот чёртов приказ.
Через двадцать минут в бюро перевозок:
Здание автобокс-центра было пустынное, гулкое, с запахом кофе из автомата. Перед кассой стоял всего один человек, и Маргарет по очереди сжимала ладони, чтобы не дрожать.
Когда подошла их очередь, она склонилась к стеклу
— Нам нужны два билета. До Сильверплейна. На ближайший рейс. Любой.
Кассир — мужчина лет сорока — набрал данные, потом завис на экране. Его губы чуть дрогнули.
— Простите, но... вам нельзя продавать билеты.
Маргарет будто оглохла.
— Что... значит... нельзя?
Он снова посмотрел в экран:
— Указано: "блокировка перемещения. Категория: приоритетная. Не осуществлять продажу. Не выпускать из города."
Маргарет отступила, прижав ладони к лицу.
Элеонора шагнула к стеклу:
— Послушайте меня внимательно. Если вы сейчас не продадите билет, я позвоню в окружной суд и лично добьюсь, чтобы вас уволили. Понятно?!
Кассир вжался в кресло.
— Мадам, я бы с радостью... но это система. Я не могу. Меня арестуют первым.
Элеонора резко развернулась и уже по пути к выходу достала телефон:
— Полиция. Они мне объяснят.
На улице, под сырым ветром, Элеонора стояла, как генерал. Телефон прижат к уху, голос холодный.
— Это Элеонора Винтер. Я требую объяснений, почему меня и мою дочь не выпускают из города. По какому праву? По какому основанию?!
Маргарет прижала руки к груди и тяжело дышала.
На другом конце что-то тихо говорили, выспрашивали данные, проверяли.
Наконец голос в трубке сказал ту фразу, которая довела Элеонору до белого каления:
— Мисс Винтер... поступил приказ с уровня "регионального управления". Вам и гражданке Маргарет Уитмор запрещено покидать город до отмены распоряжения.
— На каком основании?!
— Основание... закрыто. Даже для нас.
Элеонора на секунду замолчала. Голос у неё стал ещё тише — и опаснее
— То есть... вы хотите сказать, что ни полиция, ни администрация, никто не может отменить этот приказ?
— Нам сообщили, что это "частное распоряжение", подтверждённое федеральным куратором. Мы не можем вмешиваться.
— Частное?.. — Элеонора выдохнула, почти прошипев.
Маргарет прислонилась к машине, слипшиеся от дождя волосы прилипли к вискам.
— Мам... — её голос сорвался. — Что же... что же нам делать?
Элеонора наконец повернулась к ней, взяла за руки, сжала крепко.
— Мы будем биться дальше. Я не позволю, чтобы эти люди держали нас тут, как в клетке.
Маргарет едва удерживалась, чтобы не расплакаться.
— Но... как? Если ни полиция, ни билеты... ничего...
Элеонора резко подняла подбородок:
— Значит, ищем другие пути. Если надо — взломаем эту систему, наймём частного пилота, свернём горы. Но я своих детей не оставлю.
Она обернулась к горизонту, где за облаками таял бледный солнечный свет.
Сильверплейн. Особняк Харингтонов.
Холл особняка стоял почти пустой — редкое утро, когда никто не сновал туда-сюда. Сантьяго бродил кругами, лениво пролистывая экран телефона и в пятый раз подряд нажимая «отклонить» на звонок от той самой рыжей бури, от которой у него уже развивалась аллергическая реакция на уровне души.
Телефон снова завибрировал.
— Да чтоб тебя...— прошипел он, но всё же нажал «принять», потому что понимал: если не взять, она будет звонить до следующего столетия.
— Сантьяго, — раздался сладко-ядовитый голос Луцианы. — Ты, как всегда, делаешь вид, что очень занят?*
Он закатил глаза так сильно, что почти увидел свой мозг.
— Луциана... ты наш подарок возрастной... ты чего опять хочешь? Я же говорил, у меня лимит общения с тобой — двадцать секунд в сутки.
— Мне нужно всё узнать о Лиане, — перебила она, будто не слыша его. — Абсолютно всё. С кем дружит, чем дышит, какой у неё характер... И, Сантьяго, не смей юлить. Я чувствую, что случилось что-то интересное.
Он едва не выронил телефон.
— У тебя спутник над особняком? — проворчал он. — С чего ты решила, что с Лианой всё настолько интересно?
— Потому что Адам отказывается отвечать на мои сообщения уже вторую неделю, — холодно произнесла она. — А такое бывает только по двум причинам: или он чем-то очень занят... или рядом появилась нежелательная конкуренция.
Сантьяго фыркнул:
— У тебя конкуренция была всегда. Просто ты её в упор не замечала. Но если ты спрашиваешь: «Есть ли шанс?» — его нет. Абсолютно. Тебя он даже в упоминаниях не держит.
— Сантьяго, — её голос стал тише, но опаснее, — Не раздражай менять . Мне нужна правда.
Он хотел что-то ляпнуть колкое, но передумал. В конце концов, Луциана была не просто какой-то дамой — а племянницей Болли Монтелли. Женщиной, которая умела мстить красиво, тихо и дорого.
— Ладно, — сдался он. — Между Адамом и Лианой... ну... искрит. Он к ней тянется.
Секунда тишины.
Слишком долгая, чтобы чувствовать себя спокойно.
— Значит, так, — наконец сказала Луциана ледяным, но довольным голосом. — Он не разрешает мне приезжать к себе. Но к тебе, как к моему другу... — она подчеркнула слово, будто вбивая гвоздь, — мне никто въезд запретить не может. Ждите меня сегодня вечером.
Сантьяго чуть не подавился воздухом:
— Что?! Ты... какая ещё «дружба»?! Нет, стоп! Луциана!
— Уже поздно, дорогой, — мурлыкнула она.
— Но мы никакие не друзья!
Она отключилась.
Сантьяго уставившись на экран побледнел.
___________________________________
День тянулся лениво, но внутри особняка чувствовалась странная дрожь, будто стены знали что-то, о чём никто ещё не говорил вслух.
Сантьяго исчез — он сказал, что «устал морально» и поехал на какие-то СПА-процедуры, где ему «обещали вернуть духовное равновесие».
Лиана и Эмма остались в особняке. Девочки сели в гостиной, каждая со своим телефоном, потому что ожидали звонков — и они пришли.
Сначала позвонила Маргарет. Ее голос дрожал:
— Нас... нас не выпускают! На посту сказали, что билеты нам не продадут! Представляешь, Эмма, просто по имени и фамилии — «нельзя» Как так? Что происходит?
Эмма пыталась говорить мягко:
— Мам, пожалуйста... дайте нам немного времени. Скоро приедет отец, он разберётся...
Но Маргарет перебила:
— Я не узнаю своего собственно города! Нас остановили второй раз, фамилию сверили, сказали «распоряжение». Что за распоряжение? Что за безумие?
Через минуту подключилась Элеонора — и если голос Маргарет был встревоженным, то ее был ледяным, грозовым:
— Это всё эти бандиты...— она почти плюнула это слово. — Я уже звонила в городской департамент, мне сказали, что приказ «сверху». Я звонила в полицию — они говорят, что ничего сделать не могут. Девочки, я вам говорю: я переверну этот город вверх дном.
— Бабуля... — Лиана осторожно произнесла.
— Будьте на связи.
Элеонора отключила телефон.
Повисла тишина.
Эмма п выдохнула
— Они... правда не успокаиваются. Я не знаю, что делать. Я не знаю, стоит ли вообще кому-то звонить.
Лиана опустила взгляд, нервно крутя кольцо на пальце
Несколько минут они сидели, каждая в своих тревогах. От отца действительно не было звонков ни Эмме, ни Лиане — и это их пугало ещё больше.
Неизвестность всегда страшнее угроз.
____________________________________
В другом конце города Харрингтоны жили своей жизнью.
Томми и Адам весь день занимались делами — переговорами, проверкой контрактов, встречами с нужными людьми. Всё то, что в их мире проходило под названием «обычная работа», но со стороны выглядело как полукриминальная деловая дипломатия.
Адам был раздражённый, сосредоточенный, отстранённый. Томми пару раз пытался вывести его на разговор, но брат отвечал сухо.
К вечеру дела закончились. Они вышли из очередного склада, где шла приёмка товаров, солнце садилось, тени удлинялись.
Томми потянулся, щурясь от ярких огней, и посмотрел на брата:
— Поехали в бар? Тот, старый. Недалеко от центра.
Адам поднял бровь:
— Зачем?
— Я хочу выпить с тобой.
Адам устало выдохнул, махнул рукой
— Ладно. Едем.
Томми довольно усмехнулся:
— Вообще-то, я думал, ты будешь отнекиваться.
Они сели в машину и поехали — туда, где начинался их вечер, который вскоре приведёт к тому самому разговору в баре.
Бар на окраине уже пустел. Двери были закрыты для посторонних, свет притушен, и только пара матовых ламп под потолком отбрасывали на столешницы тёплые, расплывчатые круги. Рабочие вопросы были закрыты — отчёты подписаны, люди разошлись. Томми и Адам остались допивать по стакану — редкая, почти неуловимая пауза в их вечно заведённом расписании.
Адаму поднесли уже восьмой стакан виски. Он сделал неспешный глоток, резковатый вкус напитка приятно обжёг горло и разлился внутри согревающей волной. В его обычно собранных, холодных чертах появилась та редкая мягкость, которая проступала лишь тогда, когда алкоголь на мгновение снимал железный хваток самоконтроля.
— Люблю, когда ты пьёшь, — хмыкнул Томми, развалившись на стуле поудобнее. — Хотя бы на себя похож становишься. С тобой тогда поговорить можно. Как с человеком, а не с терминатором.
Адам усмехнулся в ответ, покрутил тяжелый стакан в длинных пальцах, наблюдая, как свет играет в тёмной жидкости.
— Не заводи эту пластинку.
— Да я ничего, — Томми отмахнулся, но его взгляд стал пристальным и изучающим. — Просто констатирую факт. Ты в последнее время где-то далеко. Чаще, чем обычно. И это «где-то» имеет вполне конкретное лицо.
— Думать не запрещено. Даже полезно.
— Думать — да, — легко согласился Томми. — Но ты думаешь как-то... по-новому. И я знаю, в чём корень. Вижу же.
Адам медленно поднял на него взгляд — ленивый, слегка затуманенный, но всё ещё невероятно острый и проницательный.
— Только не это. Хватит.
— А я начну. И знаешь почему? — Томми не отвёл глаз, его голос потерял привычную насмешку и стал серьёзным, почти братским. — Потому что если не со мной, то с кем ты этим поделишься? С призраками из своих прошлых отчётов? Говори. Что там у тебя на уме? Чего хочешь на самом деле?
Адам отпил ещё один глоток, долго смотрел куда-то мимо стола, в темноту за стойкой бара. Когда он заговорил снова, его голос прозвучал тише, с нехарактерной для него долей раздражения на самого себя.
— Я бы и сам рад разобраться. Но не могу. Никак не могу уложить в голове.
Томми молча кивнул, давая ему время, не торопя.
— Даже если бы хотел это обсудить, — продолжил Адам, и слова давались ему с видимым усилием, — у меня нет слов. Не было такого... никогда. Я не понимаю механизма.
На лице Томми скользнула понимающая, чуть грустная полуулыбка.
— То есть ты признаёшь, что игра уже идёт. И что ты в неё вовлечён.
Адам лишь покосился на него, и этот взгляд красноречивее любых слов говорил о внутренней борьбе.
— Я не могу её прочитать. Не могу просчитать. Она... выбивает все расчёты.
Над столом повисла долгая, тягучая пауза, наполненная лишь далёкой музыкой из колонок и тихим звоном стекла.
Потом Томми, осторожно подбирая выражения, нащупал следующую нить:
— А что между вами уже было? Только вчерашний поцелуй у лестницы?
Адам резко поднял глаза, в них мелькнула вспышка чего-то дикого, почти животного — защитной реакции.
— О чём ты?
— Ну... — Томми развёл руками, его жест был откровенным и прямым. — Ты же не слепой и не святой. Интерес есть, и он очевиден. Но пока вы не спали, ты так ничего и не поймешь.
Адам замер. Он снова отвернулся к своему стакану, и его молчание было красноречивее любого признания.
— Я думал об этом, — наконец выдохнул он, и эти слова прозвучали как приговор самому себе.
— Конечно думал, — Томми сказал это без тени осуждения. — Может, тогда и отпустит. Станет просто ещё одним эпизодом. Как бывало раньше.
Он на секунду задумался, постучал пальцами по столешнице, а затем добавил с неожиданной искренностью:
— Хотя, слушай... Она, по-моему, не из тех. Не проходная. В ней есть стержень.
Адам отвёл взгляд в сторону, к запотевшему окну. У него не нашлось возражений. Не нашлось даже привычной колкости. Только молчаливое согласие с тем, что уже нельзя было отрицать.
— Возможно, ты прав, — глухо произнёс он. — Время покажет. Оно всё расставляет на свои места.
Он поднялся из-за стола, движение было плавным, но в нём чувствовалась скрытая пружина. Томми встал рядом, застегивая куртку.
— И что будешь делать? — спросил он, прищурившись. В его голосе звучал не только вопрос, но и тихая поддержка.
Адам поправил воротник, его пальцы на мгновение задержались на ткани. Когда он заговорил снова, его голос был ровным, низким, но в нём слышался тот самый сдержанный, опасный жар, который прорывался наружу так редко:
— Попробую все на вкус. И посмотрю, к чему это меня приведёт.
___________________________________
В особняке постепенно наступал вечер, тишина опускалась на роскошные залы густым, бархатным покрывалом. Все уже были дома, кроме Кевина — его отсутствие висело в воздухе лёгким, но ощутимым напряжением.
Томми, появившись в дверях гостиной, коротко сообщил, что ему нужно подняться наверх — «разобраться с делами». В его голосе звучала обычная деловитость, но взгляд на секунду задержался на Адаме, будто проверяя невысказанную договорённость.
Следом в холле возникла Винали, её строгий силуэт чётко вырисовывался на фоне тёмного дерева панелей.
— Отец ещё в городе, так что ужин пока не накрываю, — произнесла она ровным, бесцветным тоном, не ожидая вопросов.
Все просто молча кивнули и начали расходиться — кто в библиотеку, кто в свои комнаты, растворяясь в лабиринтах огромного дома.
Адам задержался внизу дольше всех. Он стоял у камина, одной рукой опираясь о мраморную полку, и смотрел в уже холодные угли. Когда последние шаги затихли в коридорах, он, будто приняв внутреннее решение, оттолкнулся и медленно направился к лестнице. Он был пьян — это было видно по чуть более плавным движениям и особому, тяжёлому блеску в глазах. Но не вульгарно и не потерянно: его походка оставалась твёрдой, взгляд — ясным, хотя и лишённым привычной ледяной остроты. Алкоголь снял с него броню, обнажив что-то более прямое, более опасное.
Он без колебаний направился к комнате Лианы.
Лиана лежала на широкой кровати, уткнувшись взглядом в узор лепнины на потолке. На ней была чёрная джинсовая юбка и белый топ, облегающий фигуру. Стильно, утончённо, как всегда — даже в уединении она не позволяла себе расслабиться до конца. Весь день висел на ней тяжёлым грузом: странное спокойствие после бури, подспудная тревога, обрывки утренних разговоров с мамой и бабушкой, звучавшие в голове назойливым эхом.
Эмма расхаживала по комнате взад-вперёд, засунув руки в карманы объёмного худи. Она что-то оживлённо болтала по телефону с подругой из родного города, смеялась, вскрикивала — создавая своим голосом живой, несовместимый с атмосферой особняка островок нормальности.
И вдруг — чёткий, твёрдый стук в дверь.
Обе девушки замерли. Смех Эммы оборвался на полуслове.
Нахмурившись, Эмма подошла и открыла дверь.
На пороге стоял Адам.
Он выглядел... иначе. Чуть взъерошенные тёмные волосы, расстёгнутая на несколько пуговиц рубашка. И этот взгляд — тяжёлый, пристальный, лишённый обычной отстранённой маски. Да, он был пьян. Не сильно, но достаточно, чтобы его холодная сдержанность растаяла, обнажив прямоту и твёрдое намерение.
Эмма невольно выпрямила спину, инстинктивно занимая оборонительную позицию.
— Оставь нас, — сказал он ровным, спокойным тоном, не терпящим возражений. — Мне нужно поговорить с твоей сестрой.
Эмма растерялась. Её взгляд метнулся от его непроницаемого лица к Лиане, ища подсказки, разрешения или запрета.
Лиана, не отрываясь от Адама, молча кивнула. Всё нормально. Уйди.
Медленно, нехотя, Эмма вышла в коридор, прикрыв за собой дверь с тихим щелчком.
Лиана медленно поднялась с кровати и встала, когда он шагнул внутрь комнаты. Дверь за его спиной мягко, но окончательно закрылась, отсекая их от остального мира.
Он двигался к ней неспешно, размеренно, будто преодолевал не расстояние, а незримый барьер, оценивая каждый сантиметр, который их разделял. И чем ближе он подходил, тем явственнее Лиана чувствовала, как учащается её собственное дыхание, как сжимается что-то тёплое и тревожное под рёбрами.
Он остановился прямо перед ней, так близко, что она ощущала исходящее от него тепло и слабый запах виски и дорогого мыла. Его взгляд задержался на её глазах, потом опустился на губы, снова вернулся к глазам — изучающий, пытающийся разгадать, что именно в ней срывает все его предохранители.
Она не выдержала этого молчаливого давления:
— Ты... ты что-то хотел?
Голос прозвучал тише, чем она планировала.
— Да, — наконец произнёс он, и низкий бархатный тембр его голоса, отягощённый алкоголем, прокатился по её коже мурашками. — Я хотел тебя увидеть.
— Зачем? — выдохнула она, уже зная ответ, но нуждаясь в его подтверждении.
Он чуть склонил голову набок, не отпуская её взглядом. Он смотрел так пристально, что она почти физически чувствовала, как его внимание скользит по её лицу, шее, плечам — обжигающе реальное.
— Ты выпил? — тихо спросила она, уже не как вопрос, а как констатацию.
— Немного, — ответил он, и в этом «немного» сквозила опасная правда. Он был в том самом состоянии, когда внутренние запреты приглушены, но тело и воля подчинены железному контролю.
Он медленно, почти невесомо поднял руку. Его пальцы коснулись её талии через тонкую ткань топа — сначала просто касание, а затем уверенное, твёрдое давление. Он притянул её ближе.
Она инстинктивно отвернула голову, закрыв глаза, пытаясь поймать хоть одну трезвую мысль в этом нарастающем вихре. Но его запах, тепло его большого тела, уверенность, с которой он держал её, — всё это накрыло с головой, смывая остатки сопротивления.
Он поцеловал её. Не как вчера — не испытывая, не изучая. А резко, властно, с немедленной требовательностью, не оставляющей сомнений в его желании.
И она ответила. Слишком быстро. Слишком глубоко. Слишком откровенно, выдавая всё то, что пыталась скрыть. Головой она понимала: это повторяется. Это затягивает. Это уже не просто случайность или протест — это стало потребностью, и от этого было страшно.
Но тело не слушалось никаких предупреждений.
Поцелуй стал жарче, глубже, отчаяннее. Он притянул её ещё ближе, вплотную, и его вторая рука скользнула по её спине, ладонь горячей точкой прижалась к лопаткам, удерживая, не позволяя отступить ни на миллиметр.
Его дыхание стало тяжелее, прерывистее, горячие выдохи обжигали её кожу.
Он начал медленно, но неуклонно направлять её, делая шаг вперёд, заставляя её отступать. Шаг. Ещё шаг. Пока её ноги не наткнулись на край матраса. Она уже чувствовала, как он меняется — пьяное желание делало его движения резче, нетерпеливее. В нём чувствовалась хищная, почти звериная энергия, от которой у неё перехватывало дыхание и сладко ныло внизу живота.
Он мягко, но решительно положил её на кровать, а сам навис над ней, опершись на руки. Дав ей секунду вдохнуть, встретиться с ним взглядом, он снова опустился к её губам, а затем его поцелуи поползли вниз, к чувствительной коже шеи. Она невольно выгнулась, тихо выдохнула. Его губы нашли пульсирующую точку у ключицы. Его рука скользнула под низ топа, коснулась оголённой кожи живота — сильная ладонь, тёплые пальцы, движущиеся с уверенностью, не оставляющей места сомнениям.
Ее кожа под его пальцами была слишком мягкой, слишком гладкой, слишком... иной. Не такой, как у тех, кто был до неё. Эта мысль, видимо, обожгла и его самого, потому что он глухо застонал, и его контроль дал очередную трещину.
Его губы снова прижались к её шее, и она почувствовала, как всё его тело напряглось, почти дрожа от сдерживаемой силы. От этого она сама задрожала ещё сильнее. Его рука уверенно скользнула выше, по её внутренней поверхности бедра, в её движении не было ни тени неуверенности или просьбы о разрешении.
И именно в этот миг её осенило.
Резко. Чётко. Как удар хлыстом по сознанию.
Этого нельзя. Сейчас — ни в коем случае.
Она схватила его запястье, остановив движение. Резко, почти с испугом.
— Нет.
Он поднял голову. Его лицо было совсем близко, глаза затуманены желанием, дыхание горячее и неровное. Он смотрел на неё несколько секунд, не понимая, отказываясь понимать.
Он никогда в жизни не слышал «нет» в такой момент. Никогда — и уж тем более не от девушки, которая секунду назад отвечала ему с такой же пожирающей страстью.
— ...что? — вырвалось у него хриплым шёпотом.
Она сглотнула ком в горле, но не отвела взгляда, заставляя себя держать эту тяжёлую, налитую желанием связь.
— Я сказала нет.
И только после этих слов, произнесённых твёрдо и тихо, он будто отключился от момента. Замер. Затем медленно, почти механически, словно человека, резко выдернутого из горячей воды на холод, отстранился и сел на край кровати. Его дыхание было громким в тишине комнаты, но он не сделал ни одного лишнего движения, зажав в себе эту внезапно остановленную бурю.
Она тоже села, поправляя скомканную одежду. Неловкость и странная благодарность щемили её внутри одновременно. Он отстранился сразу. Без давления. Без попыток уговорить или продолжить. И это её неожиданно... успокоило. В этом был какой-то извращённый знак уважения.
Он провёл рукой по лицу, смахивая невидимую усталость, и когда заговорил, в его голосе снова появилась знакомая, ледяная прожилка:
— Тоже... скажешь, что это никому нельзя?
Она даже не успела обдумать ответ, как выдала первое, что пришло в голову — голую, неприкрытую правду:
— Нет. У меня... никогда не было.
Он резко повернулся к ней. Взгляд стал острым, собранным, мгновенно протрезвевшим. Он изучал её лицо, будто пытался найти следы лжи. И когда не нашёл, в его глазах что-то дрогнуло — очень быстро, почти неуловимо. Что-то вроде удивления.
Она выдохнула и, глядя ему прямо в глаза, спокойно и чётко произнесла:
— И если будет... то только с любимым человеком.
Он замер. Слова повисли в воздухе, ударив его с неожиданной силой. Он не ожидал этого — не от неё, не сейчас, не в такой момент. Не от той, которую только что почти сделал своей в самом примитивном смысле этого слова.
Она не стала отводить взгляд. И понимала, что он слышит не просто фразу — он слышит границу. Принцип. Нерушимую черту. И что-то внутри него напряглось, сжалось в тугой, недовольный узел. Ему это было непривычно. Неудобно. Слишком близко к чему-то настоящему, чего он, кажется, всегда избегал.
И, кажется, именно в этот момент она осознала с пугающей ясностью:
он хотел не её, не её чувств. Он хотел снять напряжение. Выплеснуть на неё всё, что копилось внутри — гнев, раздражение, эту странную одержимость. Просто сорвать крышку, как он делал всегда со всем в своей жизни.
Эта мысль обожгла её изнутри. Заставила разозлиться — на него, за его цинизм, и на себя, за то, что позволила увлечься этой опасной игрой.
Она встала. Её движения были собранными, точными. Она подошла к двери и открыла её, впуская в комнату прохладный воздух коридора.
Он медленно поднялся с кровати. Ничего не сказал — ни оправданий, ни попытки дотронуться в последний раз. Только один, последний, тяжелейший взгляд — в котором читалась буря незавершённых чувств, досады и какого-то нового, щемящего интереса. И затем он шагнул за дверь.
Тихо. Без хлопка. Без прощальных слов.
Дверь закрылась, оставив её в внезапно оглушительной тишине, где только бешено стучало сердце, напоминая о том, как близко всё подошло к краю.
___________________________________
Тем временем в холле.
Эмма, спустившись вниз, замерла на последней ступеньке. У массивной входной двери, стоял Сантьяго. Рядом с ним — женщина.
Луциана Мантели.
Она была воплощением безупречности. Высокая, с осанкой балерины и взглядом королевы. На ней было тёмно-синее платье-футляр, которое обрисовывало идеальные линии фигуры без намёка на вульгарность. Ни одной лишней складки, ни одной выбившейся пряди в её собранных в низкий, но безумно элегантный пучок каштановых волосах. Её красота не была кричащей или старательной, как у Ванессы. Она была холодной, отточенной и абсолютно естественной в своём превосходстве. В ней чувствовалась не просто уверенность в себе, а спокойное, неоспоримое знание собственной цены и власти. Взгляд её тёмных глаз был оценивающим, проницательным, но без тени надменности — лишь холодная констатация фактов. Она была той самой женщиной, про которых говорят «стерва», но стерва от природы, от крови, а не от желания казаться.
Сантьяго выглядел растерянным и крайне недовольным. Его поза была напряжённой, он явно не хотел ни видеть Луциану здесь, ни участвовать в этой сцене.
— Эмма, — голос его звучал неестественно ровно. — Знакомься. Луциана Мантели. Луциана, это Эмма, одна из наших... гостей.
Луциана слегка кивнула, её улыбка была вежливой и совершенно безжизненной.
— Приятно познакомиться, — сказала Эмма автоматически, чувствуя ледяную волну, исходящую от этой женщины.
— Сантьяго говорил о вас, — ответила Луциана, и её голос был низким, мелодичным, но в нём не было тепла.
Сантьяго, не в силах больше выдерживать это представление, резко спросил:
— Где Лиана?
— В своей комнате, — настороженно ответила Эмма. — А что?
— Ничего, — буркнул он, отводя взгляд.
Эмму охватило смутное, но сильное предчувствие. Она посмотрела на Луциану, на её безупречный, холодный вид, и что-то щёлкнуло внутри.
— Адам здесь, — вдруг сказала она, обращаясь скорее к Луциане, чем к Сантьяго. — Он наверху. Я только что видела, как он ушёл в свою комнату— В её голосе прозвучало невольное предупреждение, попытка отвести удар от сестры.
Не дожидаясь ответа, Эмма развернулась и быстро ушла в сторону кухни.
Сантьяго тяжело выдохнул, сжав переносицу.
— Ну вот. Теперь делай, что хочешь. Я не собираюсь в этом участвовать.
Луциана повернулась к нему, и в её глазах мелькнуло что-то вроде насмешки.
— Спасибо, Санти. Этого достаточно.
В этот момент из тени колонн вышла Винали. Увидев Луциану, она не проявила ни радости, ни особого удивления. Лишь лёгкая тень неодобрения скользнула по её лицу.
— Синьора Мантели. Не ожидали вас видеть.
— Винали, дорогая, — Луциана коснулась её плеча легким, формальным жестом. — Я ненадолго. Знаю, что Адам сегодня... расслабляется. В баре были общие знакомые. Сообщили, что он в настроении. Навещу Сантьяго, и его за одно.
Не дожидаясь ответа, она плавно двинулась к лестнице. По пути её остановила Гретта, появившаяся словно из ниоткуда.
— Синьора, — прошептала она, почтительно склонив голову.
Луциана наклонилась к ней, её голос стал тихим, деловым, полным власти:
— Сейчас мы с тобой провернём одну игру. Через полчаса ты выведешь девочку, Лиану, из её комнаты и проведешь её мимо комнаты Адама. Ровно в тот момент, когда я буду у него. Поняла?
Гретта быстро кивнула, в её глазах вспыхнул понимающий, почти восторженный огонёк. Она обожала такие поручения.
Луциана, не теряя ни секунды, поднялась наверх и без стука открыла дверь в комнату Адама.
Он вышел из ванной, накинув на влажные плечи чёрный халат. На столе стоял почти пустой графин виски. Он успел сделать несколько глотков прямо из горлышка перед душем, и теперь алкоголь ударил в голову с новой, мутной силой. Пьяное оцепенение сменилось густым, агрессивным жаром. Ему отчаянно хотелось выплеснуть всё, что накопилось за день — досаду, фрустрацию, злость от собственной слабости перед Лианой. Это была чистая, неконтролируемая потребность сбросить напряжение.
Увидев Луциану, он нахмурился.
— Что ты здесь делаешь?
Луциана молча закрыла дверь на ключ. Затем, не сводя с него тёмных глаз, начала медленно расстегивать застёжку на своём платье. Ткань бесшумно соскользнула на пол, открывая идеальное тело.
— Я почувствовала, что я тебе нужна именно сейчас, — просто сказала она.
И в этом не было никакой игры, никаких намёков на чувства. Только холодная, расчётливая констатация факта. С Луцианой всё было ясно, как математическая формула: чистая, неприкрытая похоть.
Он не стал ждать. Не было ни поцелуев, ни прелюдий. Грубое, жаждущее желание, копившееся в нём, нашло наконец выход. Он резко шагнул вперёд, и они схлестнулись в поединке, лишённом всякой нежности. Это был танец агрессии и отчаяния, где каждый касание было резким, каждый стон — вырванным силой.
Ровно через полчаса раздался стук в комнату Лианы. На пороге стояла Гретта с лицом, полным наигранного беспокойства.
— Мисс Лиана, простите за беспокойство. Мне нужно срочно показать вам кое-что в восточном крыле.
Лиана, всё ещё взвинченная после разговора с Адамом, нехотя согласилась. Ей хотелось отвлечься от собственных мыслей.
Гретта повела её вдоль комнат. Проходя мимо двери комнаты Адама, Лиана замедлила шаг. И в этот момент из-за тяжёлой дубовой панели донесся звук. Низкий, протяжный женский стон, полный такой неестественной, демонстративной страсти, что по спине пробежали мурашки.
Лиана замерла, будто вросла в пол. Глаза её расширились от шока. Сердце, которое только начало успокаиваться, снова бешено заколотилось, теперь от леденящей, тошнотворной волны боли.
— Это... что? — прошептала она, обращаясь к Гретте, но уже понимая всё.
Гретта сделала невинное лицо.
— А, это синьора Луциана. Она приехала. Ну, вы понимаете... они с мистером Адамом... — она многозначительно улыбнулась, и в этой улыбке была колкая, ядовитая насмешка.
В этот момент на лестнице появился Сантьяго. Он услышал слова Гретты, увидел бледное, искажённое страданием лицо Лианы — и всё понял. Понял игру, которую с холодной жестокостью провернула Луциана. В его груди сжалось что-то тяжёлое и горькое, стало невыносимо обидно и больно за эту девочку.
Лиана резко развернулась и почти побежала обратно к своей комнате. Сантьяго попытался её остановить.
— Лиана! Лиана, подожди!
Но она не слышала его. Она ворвалась в комнату, захлопнула дверь и, прислонившись к ней спиной, медленно сползла на пол, словно у неё подкосились ноги. А затем её накрыло. Горькое, отчаянное, беззвучное рыдание вырвалось из самой глубины души. Она плакала от дикой обиды, от жгучего стыда, от пронзительной боли, которая разрывала грудь. Он нашёл замену так сразу. Нашёл ту, с которой можно всё, без разговоров, без «нет». И она, дура, уже что-то почувствовала. Уже начала верить, что между ними есть что-то большее, чем игра. А оказалось, он просто хотел её использовать, а когда не получилось — немедленно переключился на другую. От этой мысли рыдания стали лишь сильнее, она давилась слезами, пытаясь заглушить звук, но боль вырывалась наружу с каждой новой судорогой.
Сантьяго подошёл к закрытой двери. Он слышал её сдавленные рыдания, и его собственное лицо исказилось гримасой глубокой печали. Глаза его наполнились редкой, искренней влагой. Он приложил ладонь к дереву, как бы пытаясь передать через него хоть каплю утешения.
— Оказывается, у тебя уже чувства появились, девочка. Прости меня. Прости, что привёл в этот дом эту змею.